Год Горгиппии

Я снова колю себя правдой. Будь я частью сотен атлетов, бегущих к одной цели, – тоже чувствовала бы духовное единение с ними. Мы бы пили из одной чаши и ели из одной миски, будь у меня шанс.

Мне привычно не тешить себя пустыми мечтами. Таково скифское воспитание: защищаться, питаться подножным кормом и идти дальше, не оглядываясь назад.

– Сбегаешь от нас, мар-ни? – голос Ма расстроенный, хоть он и зовёт меня любимицей на нашем наречии. – Я буду по тебе скучать.

– Я никуда не деваюсь, дорогой мой Ма, – сильно смущаюсь и поджимаю губы, зная, что не могу с ним такое обсуждать. Положение Ма не самое важное для племени, потому что мою родительницу давно интересуют мужья помоложе. У Ма красивые прямые тёмные волосы с сединой и узкие глаза – и мне передались вся его инаковость, сахарная смуглость кожи и медовый голос. Когда-то он был настоящим восточным красавцем.

– Полисы опасны, мар-ни, будь внимательна. Могут говорить другое – но скифам там не рады. Никогда не были рады, особенно в Горгиппии.

– Разве не там ты родился?

– Там, – он вздыхает и отводит свои чёрные глаза. Я знаю, он осторожничает в выборе слов, потому что не хочет меня пугать или путать. Ведь старшие сёстры огрызаются на него, если он даёт совет. Но это же мой Ма – я плоть и кровь от него и поэтому меняю боевую позицию на ракушку-дочь у его коленей. Повозка шатается, гружёные мулы ворчат. – Но я не синд. И даже не скиф…

И не боспорец, и не колхидец, и не «безымянный из пустошей». Ма родился рабом у обнищавших господ, и я это знаю – Ша его буквально выкупила у тех, кому задолжала его семья. Рабы не имеют национальности, это национальности… имеют их как вещи. Ша, конечно, говорит, будто с развитием Союза и рабства больше нет. И всё же мысль о том, что в чуждом полисе меня поджидают мешок и путь до каменоломни, иногда терзает моё нутро.

Дорога в Горгиппию обещает быть бесконечной, и поэтому я позволяю рукам Ма расплести мне косы, а его словам убаюкать. Синдика будет приветлива, если я буду выглядеть хорошо: сначала меня протянут послам как «дар Земли», потом посвятят в жрицы, а после, наверное, там же и оплодотворят… Я не знаю, как это работает. Главное, чтобы я не отвратила их своими рваными сандалиями и обломанными ногтями.

– Это ведь твоя сила, знаешь? – нежно говорит Ма.

– У меня сила в руках – я тягаю тюки в два раза больше меня самой. И в ногах – когда километры бегу без устали. А нутро… нутро слабое, оно ноет и требует. Это не сила.

– Но преимущество же. Ноги-руки у каждого есть. Мало ли кто сильный физически… Ты по-другому сильная.

Я хмыкаю. Не важна сила в руках и ногах? Поди встреться со степной собакой – можно и без головы остаться. А гордиться тем, что я не контролирую, мне противно. Потому я чувствую жажду к спорту: там ты можешь полагаться только на себя и без воли не победишь.

– Ма, а чего надо слушаться – тела или сердца?

Он замирает, явно хмурится и смотрит задумчиво на линию горизонта. Я слушаю наши сердца и то, как ворочаются другие люди в повозке, благо шёпот никому не мешает. Недолго Ма избегает меня, сосредоточенно складывает в мешочек мои нарядные колечки из бронзы, которые завтра закрепит в косах, и молчит. Он не позволит мне ударить в грязь лицом, наверняка и наряд мне новый схлопотал. И всё же я мягко тяну его за рукав, пытаясь ненавязчиво потребовать ответа.

– Я слушаю тело. Мне понятнее позывы, а не ощущения, – наконец отвечает он тихо.

«Это правильно, – говорит мне подсознание. – Так люди выжили. Те, кто только сердца слушался, сгорели в солнечной вспышке. Если чувствуешь, что кожу печёт, – прячься, а не раздумывай, не обманываешь ли ты себя и не стерпеть ли тебе эту жару, лишь бы показаться более выносливым».

– Это низменно, – поясняет он, слыша моё смятение. Когда нервничаю, я пыхчу. – Но наши народы давно не стремятся ввысь. Ты знала, раньше люди летали, как птицы? Они погибли первыми.

Ма ходил на курсы в полисе с самого детства. Он был прилежным учеником и потому так спокоен при любом унижении – внутри него сформирован стержень, не позволяющий запросто упасть от глупого удара.

– У них были крылья? – наивно переспрашиваю я.

– Этого я не знаю, – смеётся он. – Никто не знает. Мы не понимаем языка истлевшей бумаги.

Я представляю себе: молодые люди склоняются над осколками наследия предков. Девушки придерживают струящиеся ткани нарядов, чтобы внимательнее разглядеть находку. Мальчики плетут что-нибудь, занимая руки, пока женщины посвятили себя думам. Все друг с другом беседуют и едят особенно вкусные угощения, может, даже виноград. Ах, как бы мне хотелось попробовать эту диковинную ягоду! Говорят, её нам даровали боги, но люди из Института вот-вот опровергнут этот факт: мол, нет, это досталось нам от предков, как и прочие тысячи чудес. Полис живёт другими ценностями, нежели мы: там во главе суть, а не форма. Так мне кажется, о таком месте я грежу.

– А я хочу знать. И, может, не против поступить в Институт! И участвовать в Олимпийских играх! Я быстрая, смелая, умелая. Почему никто не знает об этом? Пусть узнают!

– Ты уже взрослая, Шамсия…

Разочарованно вздыхаю. Конечно, он будет меня отговаривать: у меня-то теперь совсем другое предназначение. Владыка расписала мою жизнь от родов до родов и уже мысленно вверила мне власть над племенем. Управляться с ним много ума не надо, главное – полагаться на инстинкты и брать опасности нюхом, а уж этому она меня обучила ещё в утробе.

– …и сама распоряжаешься своей жизнью. По крайней мере, так принято в Синдике. А мы направляем тебя именно туда.

Синдика удивительно красивая страна. Конечно, по статусу мне нужно восхищаться только Боспорским царством, однако его наполовину лысые холмы и мысы не пленяют меня так, как золотистые насыпные барханы, которые цветом – словно мои собственные волосы. Я и сама будто вышла из этих песков, родилась из них.

Солнце тоже питает к этим землям особую любовь, оттого раскаляет полис до предела и не даёт Ветру прохода. Моё тело устойчиво, и этой божественной силе меня не обжечь, однако жару я чувствую, как и прочие. Поднимаю свои волосы руками и глубоко выдыхаю, стараясь охладить грудь и снаружи и внутри. Платье, местами мокрое и прилипшее, мешает мне идти за послами широким шагом. Бёдра с внутренней стороны краснеют от трения.

– Как вы тут ещё заживо не сгорели?.. – капризничаю я, и мужчины впереди меня останавливаются. Обернувшись, они застают меня запыхавшейся от быстрой ходьбы по жаре.

– Мы как раз хотели попросить вас, чтобы вы побеседовали со своим Отцом о милости ко всем нам. Уровень плавления скоро расправится не только со льдом, но и с нашими внутренностями, – саркастично отзывается глава полиса. Я не запомнила, как его зовут, но он постоянно использует заумные слова.

– И как боспорский царь вам тут прохладу устроит? – я щурюсь и морщу нос.

Горблюсь, когда Солнце называют моим отцом. Это лишь удобная легенда, не более. Никто из живущих не видел Бога в Его человеческом обличии. Возможно, моя мать-царица просто бредила о своей избранности – а отец принял эти заблуждения на веру.

– Как мы благодарны за такой радушный приём! – тут же рассыпается в лести мой сопроводитель-умаслитель. Он приставлен ко мне для того, чтобы я творила что хотела – а он оправдывал и прикрывал. – Горгиппия прекрасна.

– Правда? – глава полиса счастливо улыбается. – Не верится, что мы всего за полсотни оборотов отстроили здесь пристанище, поистине достойное наших предков. А наша гордость, сердце лженауки и душа искусств, – он указывает на роскошное здание, напоминающее дворцовый союз, – Институт – стоит в его центре.

– Конечно, ведь Боспор молился за ваше благополучие, – я говорю так, как меня учил отец. Собственных заслуг у моего царства, видимо, нет.

– Царевна Александрийская, вы мудры не по годам.

– Прошу вас, просто Ксанфа. И мне семнадцать оборотов солнца, пора бы уже…

Мужчины снисходительно надо мной смеются. Им-то больше сорока – седые бороды и дряблая кожа под хитонами выдают. Это уже вполне себе закат жизни, а вот я – сияю в пике.

Я гляжу на выросший посреди полиса Институт с тоской. Во мне нет тяги к знаниям, я бы предпочла оставаться вне общества – в своих дворцовых покоях. Но если того требует положение, что ж, я послужу на благо нашей шаткой цивилизации и притворюсь настоящей наследницей Солнца.

– Должна предупредить, – вдруг вклинивается в нашу беседу щуплая старая женщина, которая вроде как заведует лжеучёными делами республики. – В Горгиппии действует закон равновесия. Это значит, что ваше присутствие не… – она оглядывает меня с лёгким раздражением, – не тяжелее, чем присутствие любого студента из другой страны независимо от его положения. Вы важны, но не важнее прочих. Вы понимаете, о чём я?

Я нервно сглатываю и поглядываю на своего сопровождающего. Тот явно не находит правильных слов, чтобы поставить синдку на место. Мне хочется вспылить, чтобы мои волосы загорелись как языки пламени Солнца. Говорят, прошлый его наследник, живший давно, и правда был награждён огненной шевелюрой – меня же этим даром обделили. Достались лишь миловидное лицо и статус разбалованной истероидки. Впрочем, тому наследнику не повезло, он родился в кузнях Колхиды в бедной семье, а я ни дня в жизни не знала труда.

– Парфелиус, перестаньте мучить дитя. Отдавайте её уже поскорее мне, я о ней позабочусь.

Ах вот как зовут главу полиса.

– Атхенайя! – радостно приветствует он в ответ женщину, которая стоит в дверях Института. Я беззастенчиво оглядываю её: она в дорогих тканях, и даже цветных – голубые как небо накидки держатся на её локтях. Крепкий стан утянут серебристым стальным корсетом. Сама она атлетично сложена – широкие плечи, узкая талия. Мне представляют её как деканшу факультета искусств.

– А какое искусство я буду изучать? – шёпотом спрашиваю я сопровождающего.

– Атлетику, ваше сиятельство.

– И с каких пор это искусство?

Он возмущённо шикает на меня. Арфа – вот искусство. И арфисты… Атхенайя подстраивается под мой шаг и снисходительно улыбается.

– Атлетика ещё какое искусство, моя дорогая. И, думаю, оно тебе подвластно.

Интересно, она со всеми так мягка – или я особенная? Мои щёки наливаются жаром от ощущения неизвестного мне материнского признания. Удивительно, но Атхенайя совсем не выглядит мокрой от пота и пахнет очень приятно, маслами и травами. Я даже теряю способность отвечать, когда она кивком откидывает свои полусобранные волосы и одним этим жестом дарит мне ощущение, будто я зашла в охлаждающую купель.

Атхенайя берёт меня на экскурсию без мужчин, чтобы познакомить с Институтом.

– Теперь он будет домом для твоего тела и разума, – говорит она. – Альма-матер, если на языке предков. Вот, посмотри, – она обращает моё внимание на стену в просторной трапезной. Там изображён весь Союз в причудливой форме единого закольцованного берега. Почему-то Колхида и Боспорское царство на этом творении смыкаются, однако на деле мы находимся в противоположных частях уцелевшего мира. Атхенайя даёт мне понять – сама она колхидка. И, по её словам, не так уж мы и далеки друг от друга. – Я уже не могу представить, что Союза не существовало. Можешь мне не верить, но я родилась в год его заключения.

Выглядит она моложе, я удивлённо моргаю. Все за рубежом тридцати оборотов, кого я знавала, стары, как их чахлая глава образования.

– Разве не прекрасно, что столько людей объединились ради одной цели? И мирно сосуществуют во имя неё? Кто такие синды без нас, без аварцев, без скифов? И кто мы без них? Просто кусочки земли у моря под солнцем. Ничего примечательного, – Атхенайя пожимает плечами.

– Ты радикальна. И чересчур поэтична, как певцы-попрошайки у дворца моего отца.

– Кто знает, может, я была одной из них? В Горгиппии легко подняться с самых низов до высоты твоего сиятельства, – кажется, она совсем не обижена на меня, и это восхищает. Броня её крепка и прочна. Я даже подумываю продолжить нашу перепалку, но она подаёт мне руку в знак мира. – Эти Олимпийские игры важны для тебя, я знаю. Ты можешь взойти на вершину, но тебе придётся за это побороться. И тебе на помощь придут лучшие учителя.

Я борюсь. Но только с желанием признаться, что совсем не умею стоять в боевой стойке и не обучена даже азам атлетики, в которой мне придётся соревноваться. До Игр остаётся не больше ста закатов – только дурак вызовется обучать меня ремеслу. Да и к тому же я так тяжела, что и сейчас еле сдерживаю одышку, хотя прогулка по Институту в быстром темпе – это незначительная для других нагрузка.

– Не знаю, какое единство ты пытаешься мне доказать… Но я… Я – выше и равняться ни на кого не собираюсь…

Потому что не смогу. Любой на факультете уделает меня на раз, но не признаваться же вслух.

– Оставь эти оправдания своему отцу, который слепо верит в твою избранность. Для достижения целей приходится прилагать усилия.

Я слышу шаги позади и испуганно оборачиваюсь на вошедшего в трапезную мужчину.

– Не переживай, солнышко, я тебя научу, – говорит он прежде, чем я его узнаю.

Ираид, сын Перикла. Передо мной?! От осознания темнеет в глазах, и я валюсь на пол мимо могучих рук Атхенайи, не успевшей меня поймать.

Лежанки в Горгиппии твёрдые. В обитаемых ячейках они выбиты из камня, по шесть мест на перегородку. Соседок у меня четверо и одна лежанка пустая – но это я узнаю позже; а сейчас мне нужно сесть и выглядеть достойно, но тело слушается плохо.

Я рукой нащупываю шершавый кусок извести – квадрат с выемками для хранения. У меня в Боспоре стоят похожие, только выкованы и сплетены они из золота – изящные полочки. Здесь же всё по-бедному строго, и всё же среди вороха личных вещей я нахожу свой мешочек с нюхательной солью для пробуждения. Глубоко вдыхаю пары и наконец открываю глаза. Хорошо, что вместе со мной сюда принесли мои пожитки.

– Сколько я спала?

– Ха? – отвечает мне молодой голос, его обладательница стоит у наружной арки, через которую бьёт ранний утренний свет. Больно и наповал.

– Неужели студентам не положены занавеси? – бормочу, щурясь от солнца.

– Я не понимаю тебя, – наконец распознаю язык полисов, новый и общий, тот, на котором мы говорим во имя единства. – Ты боспорка?

Из груди вырывается усталый стон. Голова раскалывается, потому что я не привыкла просыпаться так рано. Синдика пробуждается на медленном восходе Солнца – пока песок под ногами не раскалился. Боспорское царство – когда небо становится вечерним.

Передо мной синдка, похоже, моя соседка. Она протягивает мне чашу с водой, чтобы я смочила губы и пришла в себя (то есть заговорила на её языке). Мы с рождения сочетаем мысли на двух разных наречиях – родном и общем. Потому никакой проблемы в общении нет, ну только если накануне ты не приложилась головой об пол.

– Да, она самая, – я делаю глоток шумно, не стесняясь, и пихаю ей в руки пустую чашу. Возможно, грубовато. Я привыкла, что воду мне с утра подаёт услужница – по определённой системе, с равными промежутками между приёмами. – Меня зовут Ксанфа, царевна Александрийская. А ты?

– Я? – синдка медленно моргает. – Икта. Меня зовут Икта. Как ты себя чувствуешь?

Икта словно не смущена моим вторжением в привычную ей обитель. Уж она-то точно не первый год здесь обучается и давно распорядок Института знает. Чашу она спокойно отставляет на камень у моей лежанки и присаживается на свою – она напротив, – чтобы перевязать шнурки беговых «крылышек». Недорогие явно, но сделаны хорошо. Я завистливо поглядываю на свои: у них плоская подошва, крепко сбитая, но для бега совсем не годится.

– Я дождалась тебя, чтобы проводить на занятия, но мы сильно опаздываем, – она снова мило мне улыбается и указывает тонкими пальцами на общую перекладину для вещей. На ней, аккуратно сложенная, висит сотканная под меня институтская форма. – Переоденься, пожалуйста. Нас ждёт история искусств, учитель жутко строгий.

Я ожидаю, что хитон будет из мягкой струящейся ткани и фасон красиво очертит фигуру – так он смотрится на Икте. Но всё, что из себя представляет одежда, – это длинный кусок ткани и две золотые заколки для крепления на плечах.

Институтская форма меня злит.

– Помоги мне переодеться, – командую я, и Икта тут же хихикает.

– Ты не умеешь пользоваться одеждой? Ну так ходи голая.

Ничего насмешливого или оскорбительного в её словах нет, но я злюсь сильнее прежнего. Нагота, быть может, совершенно естественное явление для их мира, она удобна на состязаниях, но я отказываюсь подчиняться этому правилу, даже если теперь должна учиться атлетике. Отцовский историк любил хвастать тем, что ему завещали предки для защиты от жары быть многослойно одетым. Но, клянусь Солнцем, если этого лоскута хватит обернуться хотя бы два раза – кусок ткани кажется мне слишком маленьким, – в нём я рискую умереть от переизбытка тепла.

– Отвернись, – повелеваю я.

Икта фыркает, делая вид, что занята своей красотой, – приглаживается, освежает лицо водой. Её короткие волосы зачёсаны назад и убраны со лба натянутым вокруг головы кожаным шнурком.

– Мне, если что, платят, – небрежно уведомляет она.

– Что?

– Платят, чтобы я подыграла тебе, словно мы можем стать подругами. Не думай, что это искренний порыв. Подожду тебя в проходе.

– В каком таком проходе? – кричу я, но не получаю ответа.

Щёлкает ширма, и я остаюсь с чувством опустошённости внутри и скомканным хитоном в руках. Я не умею пользоваться подобными вещами, только это меня и беспокоит. Услужницы мои, как мне вас не хватает! Они приехали со мной – но этот «закон равновесия» отобрал самое ценное и отослал их обратно в царство. Я ведь не важнее других.

С большим трудом переодеваюсь в студентку Института, воссоздавая образ так, как запомнила его на Икте. Хитона едва хватает, чтобы прикрыть бёдра, – он очень короткий, потому что не должен сковывать движения, но при этом перемычка между ногами позволяет делать широкий шаг, не обнажаясь. Дважды поранившись острой заколкой, я чудом не пачкаю светлую ткань кровью и наконец одетая выхожу к заскучавшей Икте. Ткань висит на худой соседке в тех местах, где у меня натягивается едва ли не до треска. Обычно я предпочитаю свободный крой, но в Институте мои предпочтения не учитываются.

Когда мы идём вместе по коридору, кажется, все смотрят на меня. Волосы, взъерошенные сном, остались сегодня не тронуты гребнем – я на ходу приглаживаю их дрожащими руками. Доброжелательной соседке не доплатили за зубной порошок и проводы до нужника.

По пути к учебным зданиям мы сворачиваем в маленькую беседку, где неприятный мужчина выдаёт мне табличку с моим именем и факультетом – она крепится к верхней броши и требуется как пропуск. Икта терпеливо объясняет мне каждую тропинку, но я ничего не запоминаю – привыкла быть ведомой.

Архитектура полиса неприятно меня удивляет – она вся сквозная, и люди внутри неё на виду. Мои боспорские дворцы укрывают, берегут и прячут, но жара здесь такая сильная, что без достаточного количества воздуха все лежали бы бездыханные.

Я вижу, как идут дебаты на верхнем этаже, видимо, он предназначен для изучения лженаук («в спорте вопросы решаются соперничеством, а не спором», – объясняет Икта), и могу посчитать творцов, выкладывающих мозаику на стене. Между лекционными залами, о которых Икта мне бегло пояснила, роятся студенты. Они обмениваются табличками с записями, разминаются прямо на насыпном песке в каменной выемке перед входом и даже прижимают друг друга к стенам, то ли угрожая так, то ли заигрывая.

– А откуда у вас?.. – недоумённо восклицаю, не ожидая увидеть в Институте такое чудо.

Я осторожно обхожу удивительной красоты бархатные лепестки на коричневых стебельках. Редкие низкорослые цветы украшают центральную тропу по обе стороны, как направляющие линии.

– О, это факультет лженауки выращивает. Они устойчивы к жаре и даже засыхая сохраняют красоту. Видимо, нравятся Земле… Вообще, тут у нас многое освоили за последние обороты и даже воссоздали древнюю штуку под названием «сад», – она скучающе указывает на купол, под которым скрыто настоящее зеленеющее чудо богини Земли. Моя истосковавшаяся по красоте душа тянется туда, но громыхают горны – и Икта тянет меня в аудиторию. – Лженаука потому и «лже» – мы не знаем, что полезно, а что в древности использовали совсем не так, как нам кажется. Вот возьмём спорт – у нас есть цель, правильно? Добежала – значит победительница. Всё чётко и понятно. А они находят круглые с мелкими дырочками железные чаши без дна из прошлого и без конца катают их с холма, всё пытаясь понять, зачем они были нужны людям и почему там дырки везде. Очевидно, штука бесполезная! А они всё бьются и бьются, пытаясь понять. Никакой цели, только путь.

– И всё же… – я возвращаю её внимание к тому, что она назвала «сад». – Это разве не божественная милость, нам дарованная? Если бы Солнце хотел, он бы сжёг это, как пустоши…

Как на моих родных холмах, например.

– Лжеучёные то ли не верят в Богов, – скептично кривится Икта, и мы наконец-то вплываем вместе с потоком студентов на нужную нам историю искусств. Судя по всему, я проспала два первых занятия на восходе – и сейчас, на третьем, нас ждёт мучение в разгар дня. – То ли считают, будто боги оставили их. Только не обсуждай это ни с кем.

– У вас тут всё неправильно.

– У нас, Сана. Теперь – у нас. Не против, кстати, если будешь Саной?

«Ф» и «кс» синды почти не выговаривают. Если она обратится ко мне по имени, то я услышу что-то вроде «Занта».

– Против, – я присаживаюсь на мраморную скамью. Повезло, что физические упражнения начнутся для меня не с первого же занятия. Я вспоминаю, что моим личным тренером назначили Ираида, сына Перикла, и резко выпрямляюсь, словно мрамор скамьи обратил в изваяние и меня.

Повезло же стать ученицей поистине главного своего соперника, признанного чемпиона и бессменного атлета всего Союза.

Глава третья

ШАМСИЯГраница Синдики и Скифии

– Да, мы граждане Союза.

Владыка вызывающе щурит глаза, и пограничник недоверчиво наклоняет голову к плечу. Скифы не ходят в лохмотьях, но рядом с его сияющими доспехами наши одежды тёмных, грязных цветов меркнут. Его юбка вымочена в бордовых водах, мы же таким не заморачиваемся. Дала природа нити серого цвета? Значит, будет серая туника.

– Я обязан провести досмотр твоих повозок, путница.

Путница – это ещё уважительно. Мог бы сказать «бродяга».

– Конечно, воин. Позволь только моим детям отойти от них.

Он хмыкает. Дети – это хорошо. Продавала бы ещё нас, так вообще была бы самой желанной гостьей республики Синдика. Я недовольно сплёвываю себе под ноги, когда воины подходят ближе. Отхожу от каравана, разминая плечи медленными движениями. Несимпатичны мне эти досмотры – очевидно же, нас в чём-то подозревают. Но как скифы могут быть преступниками? Мы ведь, наоборот, тащим всё найденное в эту страну – и должны быть безоговорочно уважаемы и ценны.

Я наблюдаю за разговором Ша и хранителя границы издалека. Он подаёт знак рукой, и из низкого каменного здания выходит его напарница. Она кажется мне приятнее даже на вид. Воительница вежливо мне кивает, и я киваю в ответ. Скифия – степная республика, но мы не организованы в полисы и являемся объединением лишь для красивого слова. Племена сотрудничают и взаимно уважают друг друга, только вот наше племя – племя Ветра – самое прибыльное в глазах синдской власти, если говорить о добыче важных старых вещей. Моя Ша хорошенько постаралась, чтобы заслужить нам такой статус.

Наша колонна с обозами и мулами занимает почти всю дорогу до самого её поворота. И, скорее всего, на досмотре мы застрянем до темноты.

– Глава племени – ты? – воин оборачивается к Ша, и та согласно кивает в ответ.

– По какому вы делу? – подаёт голос его напарница.

Следовало спросить об этом ещё при проверке удостоверяющих табличек, но тот парень, видимо, не самый умный пограничный воин. Чужаков Синдика не любит, даже из дружественных республик – ведь, нарекая себя оазисом и домом для всех заблудших, они обрекли себя на атаки проходимцев и любителей лёгкой наживы.

– Мы направляемся в Горгиппию, дорогая воительница, – голос Ша тут же смягчается. Ей комфортнее общаться с женщинами, ведь мужчина у власти – дикость для Скифии. – В моей семье случилось чудо. Дочь станет жрицей Земли. Ты должна понять нашу радость.

Та слегка хмурится, а после опускает взгляд на свои ноги – словно пытается припомнить правило, связанное с подобного рода визитами. Я слегка напрягаюсь, потому что рука воительницы по какой-то причине ложится на поясной кинжал. Когда она поднимает голову, на её лице явное подозрение.

– Сколько тебе оборотов солнца, путница?