Год Горгиппии

Ша впервые на моей памяти медлит с ответом. Я каменею, предчувствуя беду.

– Сорок два, воит…

– Я служу на этой границе больше семи оборотов, – перебивает её воительница внушительным голосом. – И подобную причину визита слышу впервые.

Из хвоста нашего племени слышатся взволнованные шепотки. Мы как звери – и чуйка у нас развита прекрасно. Все чувствуют: происходит что-то неладное.

– Хорошо, – Ша миролюбиво разводит руками. – Конечно, это только одна из причин. Я лишь хотела порадовать вашего Владыку… то есть главу полиса. Мы не с пустыми руками.

– Покажи, что ты везёшь.

Руки воителей сжимают рукоятки оружия всё крепче. Какой угрозы они ожидают от нас? Мы почти безоружны: разделываем пушного зверя острыми тонкими камнями, луки припрятаны далеко, копья обезглавлены и сейчас совсем непригодны для нападения. Мы умеем проходить границу. Мы – скифы, а не враждующие с Союзом единичные бродяги с Выжженных земель, которые влекут за собой лишь беду.

– Ша, пожалуйста… – вмешиваюсь я шёпотом.

– Молчи, – обрывает она меня, а после снова обращается к охране: – Неужели ещё ни одно племя из Скифии не прибыло к вам? Да, до Олимпиады далеко – но многие хотят быть тут заранее.

Воины нервничают, я тоже.

– Покажи, что ты везёшь, – и на этот раз слова звучат как приказ.

Я думаю, что ничего у нас нет. Мы шли издалека – с обратной стороны Колхиды, там, где утоптаны невысокие разваленные холмы. Из примечательного – нелюдимые аварцы на соседних вершинах и пара восходов пути до лучших колхидских кузниц в их столице.

Ша идёт к своей повозке – она ведёт мулов всегда сама и держится во главе, как подобает Владыке. Там, где поместилось бы с десяток людей, обычно лежит добыча, но сейчас должна была оказаться пустота. Однако Ша медленно стягивает покрывало с чего-то пыльного, грязного и по форме очень выразительного.

– Мы нашли это на краю Масетики. – Она упоминает столицу Колхиды так смело, словно мы находились там законно – но это не совсем так. – Судя по всему, его пытались надёжно укрыть в пещере – по неизвестным мне причинам. И смогли. Оттого артефакт уцелел.

Она говорит неразборчиво, с сильным акцентом, и воинам приходится вслушиваться в каждое её слово. Думаю, она этим наслаждается.

– Судя по знакам, которые я способна распознать – всё-таки я прожила долгую жизнь! – это принадлежало Олимпийским играм или тем, кто раньше их устраивал, – она указывает на крупный узор на металлическом корпусе, мы смотрим удивлённо – я в том числе – на пять колец, сцепленных воедино: три сверху и два снизу. – Думаю, это ритуальный факел для передачи огня от Солнца людям. Он из древнего союза, и его, очевидно, использовали предки в эру до пустошей. Мне нужно в Горгиппию, в Институт – чтобы молодые умы разгадали загадку находки и воззвали к Богу как можно скорее.

Ша торжественно разводит руки. Я не понимаю, отчего она скрыла от меня добычу и отчего скрывает от хранителей границы правду – что я плодородна, что я будущая жрица Земли и поэтому они, граждане республики, страдающей от вымирания и бесплодия, должны пропустить нас по воле Богини. Неужели этой причины недостаточно, чтобы нас пропустили, и потребовалось тащить с собой ещё и древний факел?

– Может, тогда на ритуале благословения Он соизволит к нам снизойти?.. – с надеждой продолжает родительница, и я впервые слышу, как она волнуется.

– …потому что факел – это древнее приглашение для него? – одними губами завершаю за неё речь я.

Воительница растерянно кивает и приказывает своим сослуживцам завести механизм и открыть кованые ворота. Стальное чудо, созданное умельцами Колхиды, заводится с помощью рычага и со скрипом отворяется перед путниками. Нелюдимая пустошь остаётся позади, и наш караван движется по пыльной дороге в гостеприимную Синдику.

«Да сохранит вас Земля, да сбережёт Солнце, да потерпит Море. Пусть Синдика навсегда или ненадолго станет вам домом» – гласит приветственная надпись над воротами.

Нутро скручивает от недоверия. Я бывала в Синдике раньше, но теперь ступаю в её земли с большим сомнением и тревогой. Лучше бы Ша согласилась на горную прогулку к аварцам, чем вынудила нас задыхаться в пелене песков лжи.

– Постойте!

Та самая пограничная воительница нагоняет, приближаясь ко мне, и я делаю пару шагов назад, стараясь сохранить дистанцию. Она вооружена – я нет. Не люблю такое неравенство. Мысленно прикидываю, сколько сил понадобится, чтобы уложить её на лопатки врукопашную. Она крепка, но, возможно, внушительности ей добавляют доспехи на груди. Я бы победила. Я валила даже большого горного кота…

– Я сопровожу вас. Буду защищать реликвию.

Ша подмигивает мне, словно хочет сказать: «Посмотри, какие мы важные люди». Нас почти что выгнали из республики до того, как мы в неё прошли, – какая уж тут важность?

– Как приятно, что скифка дослужилась до монеты отличия за особую смелость, – Ша указывает на кроваво-алую перевязку на плечах воительницы, которую просто так не заслужишь. Лицо её наполовину скрыто шлемом, который защищает лоб от острого копья. Возможно, моего. Я ревниво вглядываюсь в неё, не веря, что она из наших. – Тяжело тебе, подруга, здесь, с их законами? С мужчинами бок о бок?

Воительница молчит, а моя Владыка-родительница идёт рядом с нагруженной повозкой намеренно медленно – наслаждается, видимо, тем, как сила чужой земли впитывается в её мускулистые жилистые ноги. Она не стара, вдруг думаю я, и мне нет нужды заменять её. Я вполне могу отлучиться на несколько подвигов в столице и вернуться с гордостью и почётом.

– Хотя ты, должно быть, родилась уже здесь, осиндевела. Я не вижу у тебя отличительных знаков приграничных племён. Не сужу строго твою родительницу, конечно. Не всем везёт появиться на свет в хорошем племени. Иногда даже самыми ценными сокровищами нужно поделиться со всепоглощающей Синдикой, лишь бы остаться в живых.

Я ещё никогда не встречала у Ша такого враждебного настроя к устройству Союза. Если воительница и выросла в Синдике, она приложила немало усилий, чтобы достичь высот в службе на границе. Я же просто родилась. И никакой другой заслуги мне пока не припишешь.

– Где ты нашла реликвию, владыка племени Ветра?

На ходу воительница убирает ножны за спину, а после вынимает из кармана свёрток для письма и скребок, кончик которого пропитан тёмным. У скифов нет письменности, и я такими навыками не владею; но синды тяготеют к тому, чтобы записывать чужие слова.

– Я уже сказала тебе правду.

– Как ты знаешь, Масетика велика. Почти вся Колхида – это Масетика. Она делится на части внутри, так уточни же мне, в какой…

– Где-то с краю.

– Пересекали ли вы границу?

– Колхидцы не сторожат свои земли, – Ша раздражённо щурит глаза. – Там нет нужды отчитываться, когда ползёшь по пещерам в поисках столь желанных реликвий… У меня есть разрешение от вашей республики. Вернее, требование главы полиса. Так мы получаем от вас жизненно важные предметы…

– Это было воровство?

– Ты не представилась. Откуда мне знать, что ты и правда служишь на благо Синдики, а не врагам Союза?

Я молча закатываю глаза. У Синдики нет врагов, они слишком доброжелательные – это даже я, воспитанная в пустоши, знаю.

– Ниару́. Меня зовут хранительница Ниару.

– Чьё племя?

– Не имеет значения.

Она произносит своё звание гордо, и платок с наградами оттеняет её угловатый подбородок. Мне статус хранительницы ни о чём не говорит, более того – на новом языке большинство слов мне неведомы. Знаю лишь, что основали его на древних письменах, на «истлевшей бумаге», когда море смыло верхний берег и богиня Земля обнажила недра своего дна. Поговаривают, там настолько всё вперемешку, что до сих пор установить, от кого мы произошли и кем созданы, не удалось никому. Но в Институте Горгиппии этим заняты светлые умы, предполагаю я, и рано или поздно они докопаются до истины. Институт мне кажется высочайшей точкой развития Союза.

Я слышу, как Ша и хранительница перебрасываются короткими фразами – скифская привычка, и тон мне знаком, поэтому по нему я распознаю смысл сказанного. Ниару пишет, хмыкая, а после складывает принадлежности обратно в карман. Я никогда не видела приборов для письма не из глины – все другие материалы, похожие на бумагу предков, безумно дороги, и их неоткуда добывать простым людям. Ни разу за весь разговор мы не притормозили для её удобства, но она не отстала ни на шаг. Видимо, то, что она нас сопровождает, – очень важное поручение.

– Ниару, я тебе… спросить… вопрос? – наконец я решаюсь подать голос. Стараюсь звучать на общем наречии уверенно и сурово, но наверняка акцент выдаёт мою настороженность.

– Да.

Она быстро ловит то, что мне сложно с ходу изъясняться на привычном для неё языке: когда мы говорили с матерью, я упускала из виду многие свои ошибки и перескоки на скифский, думая, будто владею общим наречием неплохо. Приходится шумно выдохнуть, когда Ниару поднимает на меня свои светлые, как солёные горные озёра, глаза. Я физически не знаю состояния, противоречащего жаре, – но именно предполагаемым чувством прохлады обдаёт мою спину.

Набравшись смелости, я говорю:

– Почему праздник Луны здесь не важный? У нас важный. Мы рады, если женщина кровоточит.

Ниару еле заметно кривится, будто бы я сказала нечто неприятное, противное. В последний раз, когда я была в крупных полисах Синдики лет пять назад, заключённых под стражу вынуждали копать системы, Ша назвала их очистительные. Синды аккуратны и чистоплотны, видимо, поэтому моя откровенность её отвращает.

Процессия движется дальше, и с каждым новым примечательным столбом, отсчитывающим путь до столицы, я понимаю, что мы идём туда зря. Наконец Ниару давит из себя:

– Я не знаю ответа на этот вопрос.

– Я не знаю ответа на этот вопрос.

Я учитель, а не всевидящий, в конце-то концов. Меня раздражает, что некоторые старосты хотят общаться со мной если не на равных, то очень близко к этому.

– В каком это смысле ты не знаешь, кто будет избран Солнцем в эти Игры? Всё же предрешено. – Филлиус говорит последнее слово таким тоном, словно подразумевает «куплено». Но выбор Солнца нельзя купить. – То есть тебя же выбирали уже не раз. Если не ты – то кто? А потому ты должен знать.

– Я ни с кем на золото не играю, и потому никому я ничего не должен, – хмыкаю. – И вообще, почему ты пристаёшь к своему Путеводному? Где уважение?

– Ты не мой Путеводный.

– Это только потому, что ты часто меняешь свои решения. Слишком ветреный.

– Есть шанс, что выберут меня?

– Тебя? – я оборачиваюсь на него с улыбкой. – Я думал, ты болеешь за Патимат.

– Ну она же вылетела, – он тут же смущается, на ходу подбираясь. Говорю же – ветреный.

– Иди уже. И не приставай ко мне.

Я бодро иду по дорожке, которую студенты зовут «внутренний дворик», предчувствуя, что подмена ноги может расплавиться от жары, если буду медлить. Мне привычно строение Института, оно во многом для меня удобно. К этому году мне даже поставили подпорки на всех лестницах и дают для преподавания только нижние ячейки, не гоняя наверх. Думаю, это как-то связано с тем, что я был хорошим мужем для Атхенайи. Я служил на благо своего безногого будущего, и поэтому в Институте меня приютили и дали работу.

Мне ещё не удалось обдумать судьбу боспорки, привезённой сюда ради то ли справедливости, то ли некой политической цели. Я не люблю Боспорское царство – там живут люди праздные и ленивые. Уверен, что царевна их – точно такая же по нраву и привычкам: нерадивая, нервная и изворотливая. Я бы хотел сразу погнать её на снаряды, чтобы посмотреть, сильны ли её мышцы, – а она свалилась в обморок передо мной, даже не успев поздороваться. Пока Ксанфа лежала на полу, я успел оценить, что её тело далеко от атлетических идеалов. Тяжёлая, но я ничего не смыслю в боспорском спорте – может, они там все такие и сила кроется в чём-то другом? Это я выясню.

– Я сразил её своей красотой? – спросил я бывшую жену.

А она мне:

– Богиня моя Земля, да она не привыкла просто. Может, у нас на берегу воздух слишком влажный!

– Что значит – воздух влажный?

– Из-за моря. Испаряется же вода, и мы ею дышим. Ты вообще учился? – иронично спросила Атхенайя.

– Мы дышим водой? – я был шокирован.

Да, иногда, если быть у моря, слишком долго и глубоко дышать – занимаясь спортом, например, – то начинает кружиться голова и клонит в расслабленный сон прямо на песке. Но я не думал, что дело именно в воде. Найя отмахнулась от меня, как от попрошайки. Хотя она совершенная и добрая… вряд ли отмахивается от нищих, скорее подаёт монетку.

Вместе с помощником она оттащила царевну в закуток, а оттуда безвольное тело подхватили ребята помоложе и унесли несчастную в студенческие покои. Я бесполезен, а потому жду, пока Атхенайя вернётся ко мне, и продолжаю докучать ей расспросами:

– Ты же вызвала меня не для знакомства? Ты сказала, поручение особое. Хочешь царевну пристроить ко мне?

– Говоришь так, словно я тебя женю, а ты староват, – Атхенайя сразу смутилась, ведь я её планы всегда раскусываю почти сразу, как орешек с миндального дерева. – Тебе надо поднатаскать её, вот и всё.

– Так зачем она сюда приехала? Царевны не любят институты. Ни одна здесь не училась.

– Она у нас единственная. Слушай, – Атхенайя схватилась за голову, словно всё происходящее – чужая и очень неприятная ей идея. Меня посетила мысль, что так оно и было. – Она не атлетка.

– Какого солнечного?!.

Атхенайя толкнула меня к стене и прижала ладонь ко рту.

– Ты должен сделать всё, чтобы она победила в соревнованиях. Вопрос выбора не стоит. Она Его наследница, и мы должны её уважать.

Я замычал под крепкой ладонью Атхенайи. Хотел сказать: «Ты что несёшь, душа моя?» – но холодные пальцы только сильнее сжали мою челюсть.

– Ты – её Путеводный в самом что ни на есть прямом смысле этого слова. Приведи эту девочку к победе – и никогда больше не будешь работать. Ни в этом Институте, ни вообще где бы то ни было.

Мои глаза задали лишь один немой вопрос: «Сколько золота?» Боспорское царство кого угодно купит золотом, даже меня.

– Сможешь отлить себе новую ногу из него, и ещё на запасную останется.

Я не разочарован в Найе, хотя, быть может, и должен был. Парфелиус приказал Институту, а она – идейная – лишь подчиняется. Даже Боги вынуждены пристраивать своих детей в Синдике – настолько тут тяжело выбиться наверх.

Я медленно кивнул и поцеловал её ладонь. Мне хочется верить, что я согласился на эту преступную затею только ради Найи – мне было приятно, что она до сих пор обо мне печётся как о родном, мне хотелось ответить ей тем же. Но, как я и сказал, Боспорское царство может купить золотом кого угодно, даже меня.

– Приятно пахнешь, – почти бессвязно пробормотал я. Найя коллекционирует масла и, нанося на тело новое, каждый раз становится совершенно другой. Если ослепну, не смогу понять и узнать, когда она придёт попрощаться.

Меня бросает во вчерашний день, когда, остановившись на отдых посреди жаровни, я заметил своё проклятье в лекционной. Сверлю Ксанфу – вверенную мне царевну-боспорку – взглядом через учебную арку. Как извращенец. Или злой дух атлетов-неудачников.

Зачем я согласился? Что я буду с ней делать?

Простым ученикам на истории искусств даже голову вбок не повернуть – вот у кого мне бы поучиться учительской строгости. Ксанфа приступила к занятиям вместе со всеми и, судя по хмурым бровям, пыталась вслушаться. Все смотрят на доску для объяснений: на ней расчерчены схемы, которые я даже не пытаюсь понять. Свой срок я отучился – правда, из-за состязаний почти все занятия зачлись мне по причине «Ну как вы завалите Ираида? Он же гордость нашего Института!».

Ковыляю ближе к колонне арки и бросаю камешек царевне под ноги. Она испуганно вздрагивает, оглядывается дважды в неверную сторону – и, только полностью повернувшись, видит в арке меня. Она тут же получает замечание, но я всё равно бодро машу ей рукой и вижу, как ясность сознания в её глазах гаснет. Бросаю ещё один камушек, попадая в плечо, и корчу гримасу, мол, хватит придуриваться: второй раз падать в обморок при виде меня – перебор.

Киваю в сторону выхода. Она резко встаёт без разрешения и громогласно говорит:

– Я ухожу.

И, не дождавшись разрешения, движется к выходу. Учитель истории и однокурсница вместе кричат ей вслед:

– Ты не можешь просто встать и…

– Могу. Благодарю за эту yw#8@*%^&m.

Она лучисто улыбается. Последнее слово я не понял: наверное, это боспорская крепкая брань. Я вскидываю кулак вверх – первая победа! Она довольно смелая, может быть, у нас есть шанс.

Я больно падал с пьедестала. Почти всю жизнь моё имя венчало различные таблички: здесь – аллея победителей в мою честь, там – прохладная терма, которую я открывал. В родном полисе стоит моя скульптура. Весь я – Ираид, сын Перикла – для обычных людей и по сей день продолжаю быть известным атлетом и героем.

Мало кто знает, почему меня последние годы не видно на полосах препятствий. Трубить о падениях не принято. До Боспорского царства молва, видимо, тоже не дошла.

– А где твоя нога? – удивлённо моргает девчонка, глядя на подмену.

– А где твоя тактичность?

– Я царевна.

– А я твой Путеводный учитель. Вопросы?

Она тут же закрывает рот, словно решает придумать парочку. Я готовлюсь терпеливо ждать и присматриваюсь к её сиятельству повнимательнее. В разгар дня она ослепляет: хитон подсвечивает белую кожу, волны волос бликуют, а форменные броши – которые на всех смотрятся обыкновенно и дёшево – на ней блестят, как настоящее золото. У нас не принято использовать такие устаревшие критерии, как красота, да и с её помощью Олимпиаду не выиграешь; но отрицать великолепие Ксанфы Александрийской глупо.

– Ты же знаешь, на что согласилась?

Она складывает руки на пышной груди, то ли смущаясь из-за моего вопроса, то ли раздражаясь. Мне неясно, зачем неатлетке наши спортивные состязания. Да, это прекрасный праздник – и пусть празднует! – но вписывать своё имя в историю с помощью Олимпийских игр – весьма рискованная затея. Провал будет стоить дороже золота.

– Ты можешь опозорить своё царство, если проиграешь.

Кажется, я слишком давлю: её глаза наливаются слезами, но она небрежно смахивает их. Что-то в ней меняется.

– Я знаю. – Ксанфа глубоко дышит и все силы вкладывает в следующие свои слова: – Так ты сделаешь меня чемпионкой или все легенды о тебе – ложь, Ираид, сын Перикла, величайший чемпион Союза?

Как неприятно эти слова звучат в царском исполнении.

– Да, – говорю я бездумно. – Конечно смогу. Пошли, – а у самого ноги еле идут от хищно напавшей неуверенности. Меня нелегко подловить на таком, ибо я всегда разыгрываю перед трудностями роль отважного дурака. – Сначала перекусим. – «Потому что мне нужно присесть», молча сглатываю усталое признание.

Ксанфа возмущённо охает от резкой перемены моих намерений. Я не хочу считать, сколько у нас осталось возможностей потренироваться до Олимпиады, но взгляд невольно падает на Лазареву мозаику, которая совсем скоро будет завершена. Он замечает меня во дворе и откидывается назад на своих строительных ремнях-креплениях, чтобы, уперевшись ногами в стену, помахать освободившейся рукой.

Я киваю, молча хватаю Ксанфу под локоть и, насколько мне позволяет нога, тяну её в трапезную. «За едой решаются войны», – говорила моя сердобольная мать-кухарка, чья собственная мать – моя бабушка – разделывала и жарила для глав будущего Союза барана с виноградом, которого съели в знак дружбы народов. Говорят, до объединения в Союз республики сильно бранились между собой. Синды нападали на боспорцев через пролив, те отвечали стрелами с башен своих крепостей; аварцы никого не пускали к своим горным рекам – сильно не хватало чистой воды кое-как уцелевших источников (а сохранять их до сих пор могут только аварцы); а скифы без разрешения проникали в дома ко всем, к кому могли. Что до Колхиды – Лазарь говорит, что им и без Союза хорошо жилось и в него их втянули силой – ради стали и камня для домов. Благо, из содружества пользы и правда больше, чем из вражды. Только вот не было бы Союза – не было бы необходимости тренировать боспорку к Олимпиаде, в которой ей ни за что не взять ветви первенства. Люди всю жизнь изучают искусство атлетики, тренируются, состязаются друг с другом. Нельзя нагнать подобный опыт в короткий срок.

– Бодрящее питье, – я наклоняюсь к каменной арке для выдачи еды и едва не зеваю приятной девушке в лицо. – Два бодрящих питья.

– Обычное или с виноградным соком? – уточняет она, используя каменные счёты для моих пожеланий.

– С виноградным соком и… – я поглядываю на Ксанфу. Она непонимающе жмёт плечами. Напитки в республиках сильно разнятся. – Второе обычное. Это – к двум трапезам. Одна учительская, другая студенческая.

– Монетами или вычет из жалованья?

– Мы на особых условиях, – я намекаю на свою выслугу лет, именитость и всё такое. Ну и на отсутствие ноги, которое мне помогает бесплатно пользоваться услугами извоза и питания.

Приёмщица немного подозрительно меня оглядывает, а после упирается взглядом в Ксанфу и удивлённо моргает. Неужели она узнала не меня, а царевну? Девушки тут же радостно здороваются друг с другом на боспорском языке. И тут же на меня льётся сильный и звонкий незнакомый трёп, который я даже при всём желании разгадать не смогу. Этот барьер меня обижает.

Трапезная устроена таким образом, чтобы все студенты и учителя сидели за общим длинным столом. Здесь глухой прохладный камень и системы охлаждения работают на износ – всё ради тех, кто ест днём и готовит ночью. Я беру опахало из специального ящика и с небольшим усилием сажусь на скамью спиной к столу.

Оказавшись перед столом и скамьёй, Ксанфа застывает вместе с едой. Она явно испытывает трудности с пониманием, как можно учиться и есть в таком положении; я бывал на приёме в её царстве, там пищу принимают лёжа в каменных ракушках. Занятно, но у меня было несварение после того вечера. Что ж, она ещё нашу еду не пробовала.

Институт не про богатство и праздность, и трапезы здесь скудны на разнообразие, но главная задача еды – быть сытной. Я замечаю, как Ксанфа легко удерживает оба подноса и не роняет и капли бодрящих напитков из стаканов – настолько её руки пластичны и изящны.

– Занятный талант, – задумчиво произношу я.

– Я умею лавировать с фруктовыми подносами по комнате, имитируя танец с кем-то, – ибо обычно я одна в такие моменты, – делится она, усаживаясь рядом и с некоторым стеснением перебрасывая ноги через скамью, спрятав голые колени под столом. Я смотрю на её тело критически, но стараюсь не осуждать. Сильный материал, если будет податливым – то форму из него можно слепить любую.

Ей неловко под моим пристальным взглядом. Я отворачиваюсь, стараясь соблюдать нормы приличия. А затем отламываю кусок лепёшки голыми руками, чтобы подать ей пример и показать, как справиться с нашим обедом.

– Главное в спорте – иметь достаточно сил на него, а силы надо брать из полезной еды, это лженаука питания постановила. Лепёшки и мёд надо исключить, а вот бобовая похлёбка – самое оно. Будет и мышечная красота, и здоровье. – Я стараюсь говорить твёрдо, но сам не верю, что бобы вкуснее лепёшки. Будь моя воля, я бы предложил ей другую, вкусную еду. Но я такой избегаю, иначе придётся освобождать перегруженный желудок. – Так что ешь.

– Я такое не хочу, – она морщит нос, наблюдая, с какими звуками я поглощаю похлёбку из красной фасоли. Синдика сознательно отказалась от мяса – его запасы негде хранить, какой глубокий погреб ни копай. Иногда аварцы спускают нам что-то свежезарезанное – или ещё живое, если речь идёт о жертвоприношении Богам, – и тогда на празднествах горят костры для жарки. Прочее же испортится и загниёт меньше чем за ночь. Лично я почти каждый день ем бобы и лелею сладкие мысли о редкой, выловленной с утёсов колхидской рыбе (какие талантливые там добытчики!), которой меня угощает Лазарь. Теперь она ему не нужна, ещё в детстве переел – тогда её было много.

– Еда – главный залог выживания, а не роскошь. Не поешь сейчас – после тренировок будешь в полуобмороке и опять не запомнишь, где и как спала.

Она резко от меня отодвигается и пихает за собой поднос. Пьёт прохладный бодрящий напиток и ест, но так лениво и медленно, что редкие гости трапезной (те, у кого перерывы начинаются раньше или позже обычного) смотрят на неё с недоверием и тревогой: не заболела ли? Капля напитка стекает по её подбородку, и она подхватывает её пальцами и тянет их в рот – облизать. Парень в углу давится, шокированно охают и девушки, и я легко бью Ксанфу по руке.

– Давай-ка без своих царских замашек соблазнительницы.