Отыгрывание прошлого

Глава 1

Часть I. Поезд, который увозит прошлое

У каждого из нас есть выбор: идти или стоять, страдать или радоваться тому, что живёшь. Но не все находят силы жить настоящим. Кто-то превращает прошлое в оружие, строит из него крепость.

Таковы две сестры — наследницы, чьи улыбки скрывают лезвия. В их красоте было что-то от хищных цветов: лепестки манят, а шипы ранят. Казалось, гладят — а на самом деле режут. Особенно тех, кто принимал их свет за тепло, а это было свечение холодного металла.

Прощения не случилось, прощания — тоже. Они просто пошли дальше, а за спиной тлел неугасимый пепел.

В детстве их называли «болезненными девочками». Они выросли под взглядом жестокой матери — в доме, где нежность считалась слабостью, а боль становилась уроком. Но у них был острый ум — и вскоре они поняли, как легко манипулировать людьми, зная их страхи.

Их заставляли ломать себя: говорить не то, что думают, скрывать истинные чувства и изображать то, чего не испытывают. Так потребность в возмездии переросла в страсть. Они научились превращать чужие страхи в оружие. Чужие слабости — в рычаги. А чужую веру — в ловушку.

Знала ли мать, каких чудовищ произвела на свет? Да, знала. Потому не обнимала, не гладила по голове, отталкивала — словно пыталась оградить мир от их желаний. Матери знают всё про своих детей…

Так прошлое вылепило их характеры: улыбки слишком сладкие для правды; правило — не спрашивать, а угадывать чужие слабости; страх услышать в ответ: «Я тебе верю».

Для них жизненно важно казаться всемогущими — чтобы не оказаться в унизительной зависимости, не ощутить себя ничтожными. После её смерти всё изменилось. Наследство — не подарок, а инструмент: теперь у них были средства, чтобы уехать, стереть следы, начать игру на новом поле. Направление — к морю.

Те, кто оказывался рядом, далеко не простодушны. Они опытны, любят риск и ломать привычный порядок. Вступая в их игру, люди ищут не столько удовольствия, сколько острых ощущений. Но не всё так просто: сёстры похожи как две капли воды. Это мощное оружие настолько запутывает ситуации, что даже они не знают, кто из них настоящая — та, что играет, или та, что давно хочет кричать.

Между ними есть разница — но лишь для самых наблюдательных. У них слишком разный характер:

Николь любила молчать — и в этом молчании люди слышали приговор;Кети же говорила без остановки, но её шутки всегда заканчивались тишиной, в которой тонуло чужое веселье.

Жизнь — как экспресс: то мчится без остановок, то замирает на запасных путях. Именно так они ощущали свой путь: то стремительный, то застывший. И вот — новый этап.

Теперь, спустя годы, они снова в пути — в Поезде класса Люкс. Как тогда, в детстве, когда мать, ссылаясь на «укрепление здоровья», отправляла их в закрытые школы — подальше от дома.

Поезд дал им редкую возможность: замедлиться. Но куда двигаться дальше? За окном мелькали огни станций, а в вагоне пахло свежесваренным кофе и кожей кресел — запахом ложного покоя, за которым скрывалась новая игра.

Направление — к морю. После улаживания дел с наследством они наконец могли позволить себе не просто отдых, а поиск места для новой жизни. Очень хотелось вырваться из холодного климата, согреться под солнцем. А если место понравится — превратить его в крепость. Или в сцену для новой игры.

Воздух в вагоне стал густым от запаха кофе и нагретого дерева. Кети провела пальцем по подлокотнику, вспоминая, как в детстве они с Николь играли в «угадай, кто я». Тогда это было смешно — они менялись платьями, копировали жесты, и даже мать порой не могла их различить. Теперь — опасно.— Я, пожалуй, останусь, — тихо сказала она. — Здесь… спокойнее.Николь замерла у двери. Их взгляды встретились в зеркале — два отражения, две маски.— Ладно. Схожу на разведку, — бросила она. — Постараюсь не заблудиться в этом лабиринте.

Она направилась в сторону ресторана, как ей показалось. Шагая по коридору, невольно сравнивала этот поезд с «Восточным экспрессом» из любимого детектива. Те же девять вагонов, каждому — своё имя, своя цветовая гамма. Двери окрашены в глубокий бордовый, под ногами — ковры с геометрическим узором, а в воздухе витает шёпот полированного дерева.

«Этот поезд словно застыл во времени, — подумала Николь, сразу заметила . — Как будто мы уже не в 2020-х, а где-то между эпохами».

Отделка и декор выдержаны в едином стиле: латунные ручки, резные панели, мягкие светильники, отбрасывающие тёплый свет. Всё это создавало ощущение, что они попали в другой мир — мир, где время течёт медленнее.

Навстречу шёл высокий мужчина — в его походке и развороте плеч читалась физическая сила, а удлинённая стрижка волнистых волос придавала облику неожиданную мягкость.Николь подумала: «Легко разойдёмся». Но он резко коснулся её локтя. Внутри у неё всё сжалось — знакомый ледяной укол тревоги. Ещё с детства, когда материнские «уроки» заканчивались синяками, она научилась распознавать опасность по малейшему жесту. «Со мной так нельзя. Это опасно!» — мелькнуло в голове.

Мужчина оглянулся и спросил:— Куда это вы направились? Это последний вагон — он заполнен футбольной командой. Дальше ничего нет.

Николь развернулась. «Теперь нам в одну сторону…» — мелькнуло у неё в голове.

— Вы в ресторан? — коротко бросил он. — Тогда идём. Я знаю короткий путь.

Через некоторое время, после ухода Николь, Кети всё же решила присоединиться к сестре. «Может, там и правда что-то интересное…» — подумала она, направляясь к ресторану.

Подходя мимо своего купе, Николь заскочила внутрь. Кети не было — «Ушла вперёд?» — мелькнуло у неё. Она прилегла на диванчик, пытаясь уловить хоть отдалённый звук её шагов. «Куда она могла пойти? Ведь только что была здесь…»

А в это время Кети уже сидела в ресторане, вокруг царил привычный для вагона-ресторана свет: солнечные лучи, пробивающиеся сквозь окна, смешивались с тёплым мерцанием настольных свечей.

В зал ресторана вошёл молодой мужчина с волнистыми волосами, его движения были собранными. Он направлялся к своей мужской компании за дальним столиком, но вдруг замер. Увидев ту же девушку уже за столом, тихо спросил:

— Вы что, уже и еду заказали? — В его голосе звучало не просто удивление, но и настороженность. — Как вы проскочили мимо меня? Вы… за мной шли?

Кети подняла бровь, выдержала паузу, а затем звонко рассмеялась. Ей были знакомы такие ситуации с сестрой — их вечно путали. Её звонкий смех разнёсся по залу, как перезвон бокалов.

— Вы, наверно, пешком шли, а я на лифте поднялась — так быстрее, — ответила она с шутливой серьёзностью, а в глазах заплясали озорные искорки.

— Вы, кажется, знаете этот поезд лучше меня… — произнёс озадаченный мужчина.

Он присоединился к своей спортивной компании и, пытаясь обернуть ситуацию в шутку, бросил:

— Здесь что, ещё и лифт есть?

За столиком раздался дружный смех. Он тоже выдавил улыбку, но внутри что-то неприятно заскребло: её смех не отпускал, звенел в ушах, будил смутные воспоминания. Боковым зрением он продолжал следить за её столиком, ловя каждое движение.

«Что-то не так», — подумал он, но не смог ухватить мысль за хвост. Она ускользала, как тень от движущегося вагона.

Официант заметил мановение руки девушки и неспешно направился к её столику. Кети, слегка наклонив голову, встретила его внимательным взглядом.

— Хочется чего-нибудь сладкого с мороженым, посыпать орешками. Такое у вас есть? — спросила она, и в голосе прозвучала едва уловимая нотка предвкушения.

Официант слегка покачнулся, будто потерял равновесие на миг. Медленно поднял голову. В глазах — ни интереса, ни даже тени профессиональной приветливости.

— Наверно, что-то есть… или нет. Надо на кухне спросить, не помню, — пробормотал он равнодушно, словно слова давались ему с трудом.

Кети нахмурилась, развела руками:— Вы как-то без напора совсем. Всё же было хорошо десять минут назад — и всё помнили.

Он посмотрел на неё — и в этом взгляде была не просто усталость. Была тоска. Глубокая, выматывающая, как долгий ночной дождь.

— Да я чувствую, что сегодня мой последний рабочий день, — произнёс он тихо, почти про себя.

Она замерла. Что-то в его интонации — эта смесь обречённости и странного облегчения — тронуло в памяти невидимую струну. Будто она уже слышала это. Давно. Где-то.

— Интересно… Нам ещё два дня ехать. Вы что, с поезда будете прыгать? Ведь мы только что отправились, — быстро проговорила она, пытаясь скрыть волнение за лёгкой иронией. — Да и в принципе это не так и страшно. Есть ещё четыре официанта — они и без вас справятся.

Он медленно поднял на неё глаза. В них мелькнуло что-то резкое — не гнев, а скорее усталое узнавание.

— Вот-вот, то же самое вы мне говорили несколько лет назад, — произнёс он, и голос его дрогнул. — Только тогда это был двухметровый забор. После этого целый год восстанавливался…

Кети почувствовала, как внутри всё сжалось. Забор. Год восстановления. Широко открыв глаза, она уставилась на него — и в этот момент вспомнила о своей сестре, это наверно ее история.

Официант, не дожидаясь ответа, развернулся и задумчивый направился к помещению, которое находится рядом с кухней: там хранится посуда и холодильники с напитками для гостей. Кстати, именно здесь сервируют блюда перед подачей гостям. Удивительно, но здесь было идеально чисто!

Кети провела рукой по лицу, словно стряхивая наваждение. Что это было? Мысли путались, но одно она знала точно: нужно об этом спросить сестру.

К гостям в зале начали подходить девушки в праздничных костюмах: они выдавали программки и пригласительные билеты на вечер, с номерами столиков. Это музыкальная группа — они будут развлекать гостей.

Тем временем Николь открыла глаза от лёгкой встряски вагона — она задремала на диванчике в купе. Несмотря на молодость, силы были на исходе: недели переговоров с адвокатами и бумажной работы дали о себе знать.

— Что-то давно нет сестры… — пробормотала она. — Как же здесь уютно! Такое небольшое помещение — и столько спокойствия. Интересно, кто так придумал? Какой дизайнер?

Мысль о дизайнере зацепила. Вспомнилось: в прохладном тамбуре на стене висела табличка в медной раме. Николь поднялась, вышла из купе и направилась туда. Подойдя, она прищурилась, вчитываясь в выгравированные буквы.

— Очень интересно! Даже фамилия знакома… Сейчас вспомню, где я о нём читала.

Её взгляд скользнул дальше — к большим окнам тамбура. За ними виднелось межвагонное пространство: металлические стыки, аккуратно прикрытые полированными панелями, и узкая полоса света между вагонами. Николь коснулась поверхности — холодная, идеально гладкая.

— Невероятно… — прошептала она. — Каждая деталь продумана. Кто же ты, создатель этого поезда?

Замок с внутренней стороны её купе щёлкнул, но она этого не заметила.

Разворачиваясь, чтобы выйти из тамбура, она снова столкнулась с тем самым мужчиной спортивного телосложения.Николь посмотрела на него спокойно и попыталась протиснуться мимо, бросив:

— Господи, опять вы? Что, так рано? В ресторане еда закончилась?

Он остолбенел — а ведь только что немного успокоился. Неуверенным голосом он задал встречный вопрос:

— Вы что, меня пугаете? Опять на лифте? В чём фокус?

Немного подумав, Николь с серьёзным видом ответила:

— Нет-нет, я над крышей вагонов пролетела на метле. Хотите, дам прокатиться?

Проскользнув мимо него, она дёрнула ручку двери своего купе. Закрыто. Странно…

«Это, наверно, не наше купе», — подумала она и в спешке дёрнула следующую дверь — та оказалась открытой.

— Наконец-то я избавилась от него! — громко проговорила Николь, поворачивая голову к окну.

Прохладный ветер ударил в лицо — окно было открыто.— Я не открывала… — пробормотала она, машинально захлопывая створку.

Только теперь она осознала: это не её купе. Быстро выйдя и закрыв за собой дверь, Николь едва не столкнулась с Кети.— Ох, это ты… — выдохнула она с облегчением.

Кети открыла соседнее купе, и сёстры зашли внутрь.

— У них сегодня праздничный концерт, — тихо сказала Кети, протягивая два пригласительных билета. Она говорила с опаской, будто боялась, что их подслушают. — Вот, для нашего столика. Придётся пойти. Зато заодно поужинаем. А ещё… — она достала из сумки свёрток, — я тебе кое-что вкусненькое принесла.

Николь невольно улыбнулась, но тут же помрачнела:— Помнишь наши дни рождения? Мама никогда о них не вспоминала… будто их и не было вовсе.

Слёзы моментально навернулись на глаза.

— Помню, конечно, — тихо ответила Николь. — Но мы-то знали свои даты. Тайно отмечали вместе. Да и вообще настоящих праздников не было…Она глубоко вздохнула:— Давай сегодня начнём отмечать все праздники. По-настоящему. И дни рождения — в первую очередь.

Сестры переглянулись и мысленно перенеслись в вечер предстоящего праздника. Они представляли, как выбирают наряды, смеются над неловкими тостами, ловят взгляды других гостей.

А ещё — как взрываются хлопушки: резкий хлопок, и в воздухе вспыхивает радужный серпантин. Внутри каждой — крошечный сувенир: брелок, брошка или забавная фигурка.

«Может, это и есть счастье?» — подумала Николь.

— Что было с тобой несколько лет назад? — неожиданно спросила Кети. — Официант, который меня обслуживал, вспомнил случай про какой-то двухметровый забор… Николь вспомнила сразу — страх никогда не забывается:

— Ааа, эта история часто мне снится. Меня тогда к тёте увезли — к маминой сестре. Я вышла во двор, а там… незнакомые подростки решили меня напугать. Загнали между гаражей. Один парень, очень жестокий, грубо тыкал в меня палкой. В тот момент сердце будто остановилось — я даже не могла закричать. Было страшно, выхода нет.Я схватила палку и заставила его отступить. Он оказался трусливым: бросился к тому самому двухметровому забору, залез на лестницу наверху. А я со всей силы ударила по шаткому забору — он рухнул, и парень свалился в сторону стройки.Руки дрожали, дыхание сбилось, в висках стучало — я едва удержала палку. Я даже не помню его лица. Не помню, что было дальше. Кто-то закричал, кто-то отступил… Всё смешалось. Но стоит закрыть глаза — и я снова там. В этом дворе. У этого забора.

Николь замолчала, сжимая кулаки до побеления костяшек. Горло сжалось, словно кто-то сдавил его невидимой рукой. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь, и лишь потом продолжила, закусив губу:

— После этого я перестала бояться темноты. Странное, да?

И резко переключилась к вопросу о вечере с легким предвкушением:

— Интересно, что будет сегодня вкусненького на ужин?

— Собственно, вот карта-блюд. Почитать тебе? — с заботливой улыбкой предложила Кети, протягивая лист бумаги.

Николь взяла меню, пробежала глазами по строчкам и оживилась:

— Ого! Тиа из шотландского омара и креветки, тыквенный суп, шоколадный торт «Пьемонтэз» с пудингом, чизкейк с ромовым желе и ванильным соусом… Целый парад вкусняшек, правда?

— Ага, особенно омары, — усмехнулась Кети. — Шутишь опять…

— Кстати, — задумчиво протянула Николь, откладывая меню, — как они тут сервируют стол? Надо вспомнить фильм «Красотка». Помнишь, как героиня Джулии Робертс растерялась на деловом обеде? Ей тогда вежливо объяснили: двигаться нужно от дальних столовых приборов — тех, что разложены в порядке подачи блюд.

Кети кивнула, задумчиво глядя в окно:

— Да, помню. И как она потом ловко справлялась… Интересно, а мы сумеем? Всё-таки не каждый день ужинаем в поезде-люкс.

— Сумеем, — уверенно ответила Николь. — Главное — не забывать, что это просто ужин. Пусть даже с омарами и шоколадным тортом.

Кети улыбнулась:— И хлопушками после.

— И серпантином, — добавила Николь, и обе рассмеялись.

— Восхитительно! Я сегодня буду «Джулией»! — с лёгкой усмешкой произнесла Николь.

Вдруг в дверь будто бы постучали!

— Да нет, показалось. Мы не так громко разговариваем, — успокоила себя Николь.

Но тут из-за двери раздался голос:

— Девушки, вы случайно не видели вашего соседа слева? В его купе никого нет, а он попросил занести графин с лимонной водой и разбудить.

— Нет, соседа мы ни разу не видели — даже когда заселялись в своё купе, — ответила Николь.

— Ну хорошо, поставлю ему на столик, — сказал проводник и отошёл.

Уже вечерело. В окне разливался красивый закат — с красноватым оттенком, как на картинах Моне. Воздух наполнился ощущением свободы… но что-то его сдерживало, будто невидимая рука готова была всё испортить.

«Ну да ладно, не будем думать о плохом…» — мысленно одёрнула себя Николь.

Они уже собрались выйти из купе, как вдруг из тесного отсека под нижним сиденьем донёсся приглушённый голос:

— Пожалуйста, не бойтесь. Я вам ничего не сделаю. Я ваш сосед из соседнего купе. Спрятался здесь ненадолго, а крышка защёлкнулась. Меня преследует один человек — он уверен, что у меня есть то, чего на самом деле нет. Если он найдёт меня, будут неприятности. Я очень устал здесь сидеть. Выпустите меня…

Вагон слегка качнулся, и Николь с Кети едва удержались на ногах.

— Почему вы решили спрятаться у нас? — спросила Николь, скрестив руки.

— Вы оставили дверь открытой. У меня были другие планы, но это купе показалось теплее. В тамбуре слишком холодно, — прошептал сосед.

— Начинается вечерок… — Кети усмехнулась. — Мы собирались праздновать, а тут — новый сценарий.

— Ну почему же, повеселимся, обязательно. Если вы мне поможете разыграть одного человечка. Он меня так пугает — честно сказать, запугал вовсе, а может, и ещё чего-нибудь пострашней. Откройте меня… — жалостливо произнёс неизвестный сосед.

— Вы точно сосед? — спросила Николь. — Да, конечно. В моём купе и паспорт есть — возьмите, там фото моё. Только откройте, я затек совсем, — и голос стал тихим-тихим.

Николь переглянулась с Кети. Та едва заметно кивнула.

— Ну вообще-то такое веселье мне даже больше нравится, чем просто в ресторане музыку послушать. Хорошо, выпускаем вас от оттуда. Рассказывайте, как мы будем веселиться? — начала Кети.

Ей давно не хватало острых ощущений, а тут — готовый сценарий: проверить, насколько далеко незнакомец готов зайти, чтобы спастись.

Из-под крышки вылез человек — незаметный, невысокого роста, с тонкими чертами лица, в дорогом костюмчике. Он напоминал певца по прозвищу Принц. Кети мысленно отметила: «Ну понятно, почему его никто не заметил как пассажира. Да и никто бы не вспомнил, что видел такого».

Он сел на крышку банкетки и начал рассказывать. История оказалась чрезвычайно интересной: как выяснилось, это был тот самый дизайнер вагонов — фамилия в его паспорте подтверждала это. Он пообещал, что позже поможет сёстрам с покупкой курортного домика в месте их назначения.

Однако Кети и Николь это не слишком волновало. Для них главной ценностью была игра. Они хотели понять: он действительно в опасности или сам затеял хитрую игру? Получив от него инструкции, сёстры приготовились приступить к действию.

В воздухе пахло воском и свежесрезанными цветами — кто-то уже украшал зал. Николь ощутила лёгкий холодок на затылке: это был знак, что время пришло. Она сделала глубокий вдох, поправила заколку на виске и шагнула в коридор. Она пошла быстрее, почти не глядя по сторонам: её маршрут был выверен до метра.

Ресторан начал заполняться людьми. Нарядные столики были уже сервированы: салатные корзиночки, паштеты, лёгкие закуски — всё выложено с геометрической точностью. Длинные свечи с пламенными язычками дрожали от сквозняка, создавая иллюзию танца. В пригласительных значились номера столиков — гости рассаживались, словно фигуры на шахматной доске. Николь двигалась навстречу празднику, но в груди сжималось холодное предчувствие: что-то в этом зале было не так.

За аккуратно сервированным столом уже сидели двое мужчин, о чём-то негромко переговариваясь. Она остановилась у своего столика. Мужчины замолчали, подняв на неё глаза.

Николь выдержала паузу — ровно столько, чтобы они успели ощутить неловкость. «Пусть смотрят. Пусть гадают».

— Мы представились:один — футбольный тренер тех самых спортсменов, Боб; второй — юрист Кирк.Их позы говорили больше слов: Боб — напряжённый, плечи чуть приподняты, будто готов к рывку; Кирк — расслабленно-нагловатый, пальцы барабанят по скатерти в ритме невысказанной угрозы.

Она улыбнулась — медленно, будто пробуя улыбку на вкус.

— А я люблю театр, немного играю. Нравится побыть в другом обличии — это забавно. Меня зовут… Джулия, — неожиданно для себя произнесла Николь.

Кирк приподнял бровь, но не ответил. Боб же, напротив, чуть наклонил голову, словно пытаясь разглядеть её сквозь маску.

Она посмотрела на Боба взглядом, проникающим под кожу. Его профиль — острый подбородок, шрам у виска — совпадал с обрывочными воспоминаниями детства. «Глупо, — подумала она. — Это просто совпадения». Но взгляд снова скользнул к нему: привычка потирать подбородок, прищур — всё кричало: «Он знает больше, чем показывает».

Мама всегда говорила: когда появились мы, отец сразу куда-то исчез. Он увлекался футболом и часто пропадал. Потом снова появлялся — и снова исчезал. Мы были маленькими и плохо помним отца. Но мы чувствовали: за нами кто-то наблюдает, когда мы играли на детских площадках, во дворе и в садике.

Боб помолчал, потом сказал, мягко наклоняясь к ней:— Значит, вы актриса. Это как футбол: тоже игра, только без мяча. Вы задумались — о театре?

Николь вздрогнула. Улыбнулась:— Нет… О том, как странно устроена память. Иногда она подбрасывает образы, а ты не понимаешь — твои они или чужие.

— А кроме футбола, было у вас ещё какое-нибудь увлечение? — неожиданно спросила Николь. Голос звучал ровно, но внутри всё сжималось: она ждала реакции на слово «увлечение».

— Ничего себе вопрос! Этого мало? Я всю жизнь посвятил спорту и команде. И вообще, это ещё и бизнес, — лицо его покраснело от напряжения, жилка на шее пульсировала.

— Интересно, — протянул Кирк, поправляя манжету. — А я вот никогда не понимал тяги к театру. Всё ненастоящее.

Николь посмотрела на него холодно. Её палец непроизвольно постукивал по краю бокала — ритм, который она использовала, чтобы не сорваться.— А юриспруденция — настоящее? Вы же тоже играете: слова, роли, маски.

Кирк усмехнулся, но ничего не ответил. В его глазах мелькнуло что-то звериное — не гнев, а азарт охотника.

Она продолжила беседу, пока не зазвучала музыка:

— Кирк, это, наверно, очень трудно, когда все стороны хотят выгоду для себя. Как вы с этим справляетесь? А, наверно, кто больше заплатит, тот и прав… — с напускной детскостью произнесла она, закусив губу до боли, чтобы не выдать дрожь в голосе.

— Да, и такое имеет место быть, но в рамках закона — если все доказуемые документы представлены, — с полным спокойствием произнёс Кирк. Его рука скользнула к карману, где что-то блеснуло — возможно, брелок или ключ. — А вы совсем одна, «Джулия»? Почему?

— Я не одна, к нам скоро присоединятся, — ответила она и тут же перевела разговор: — А вы, наверно, на соревнование, Боб? Интересно посмотреть, какие приёмы вы используете в игре. Да и парни для вас, наверное, как ваши собственные дети?

Боб замер. Его пальцы сжались в кулак под столом. Он почувствовал издёвку и давление — что-то вроде провокации, — но пока не мог осознать это до конца. Почему она спрашивает о детях? Откуда знает про соревнование?

В этот момент музыка смолкла, и в зале вспыхнули прожекторы. На сцену вышла певица с голосом, похожим на ржавый нож — резкий, царапающий слух. Николь вздрогнула: этот звук… он был в моих кошмарах.

Кирк заметно опьянел: развалившись на удобном большом стуле, он улыбался без причины, взгляд плавал, словно не мог сфокусироваться. Николь подумала: «Пора — клиент готов!»

На тарелочке лежала хлопушка. Она дёрнула за две верёвочки — и вуаля, праздник начался. Серпантин закружился в воздухе, осыпая стол разноцветными змеями. Николь смотрела на него — и вдруг увидела другое: песок, детские ладошки, строящие Замок. Во рту пересохло. «Не время для воспоминаний», — одёрнула она себя.