Договор с князем тьмы

Глава 1 Слова, которые не должны быть произнесены

Библиотека старого университета тонула в предвечерней тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов над дубовыми стеллажами. Лена перебирала пальцами корешки книг на самой верхней полке, стоя на шаткой деревянной лестнице. Пыль серебрилась в последних лучах солнца, пробивавшихся сквозь высокие стрельчатые окна.

– Сомерс, «История литургических текстов», – бормотала она, считывая названия. – Не то… А где же этот чертов сборник по средневековой палеографии?

Её взгляд скользнул вглубь полки, туда, куда, казалось, не заглядывали десятилетиями. Там, в тени, стояла книга, явно не входившая в университетский каталог. Она была тоньше остальных, переплетённая в потёртую, почти чёрную кожу, без каких-либо опознавательных знаков на корешке.

Лена наклонилась, протянула руку. Книга поддалась с тихим скрипом, будто нехотя расставаясь с соседками. Она была удивительно тяжёлой для своего размера. Спустившись с лестницы, Лена положила находку на читательский стол. Под слабым светом зелёной лампы проступили детали: тончайший, почти стёршийся тиснёный узор на обложке, напоминающий переплетённые шипы. Застёжки не было.

Она осторожно открыла книгу. Страницы были из плотного, пожелтевшего пергамента, испещрённые ровными, геометрически точными строками символов. Это не был ни латинский алфавит, ни кириллица, ни греческий. Знаки казались одновременно угловатыми и плавными, с завитками, заканчивающимися острыми точками, с лигатурами, похожими на оковы. Чернила, тёмно-коричневые, местами почти чёрные, даже спустя столетия выглядели странно живыми, будто в них застыли капли чего-то большего, чем просто краска.

– Что за язык? – прошептала Лена, проводя подушечкой пальца по строке. Кожа на её руке покрылась мурашками. Воздух вокруг стал гуще, холоднее. Ей показалось, или тиканье часов на секунду замедлилось?

Она захлопнула книгу, резко оглянувшись. Читальный зал был пуст. Только длинные тени от стеллажей ложились на паркет, будто чёрные решётки. Шелест страниц из дальнего угла заставил её вздрогнуть, но это был лишь старый библиотекарь, мистер Элбрук, расставлявший возвращённые фолианты.

– Находка, мисс Воронцова? – его голос, тихий и скрипучий, прозвучал прямо за её спиной.

Лена едва не вскрикнула.

– Боже, вы меня напугали! Да, книга… странная. На ней нет ни шифра, ни названия. Вы не знаете, что это?

Старик приблизился, его очки блеснули в свете лампы. Он посмотрел на переплёт, и его морщинистое лицо стало непроницаемым.

– Не знаю. Не из нашего фонда. Вероятно, чья-то личная вещь, забытая. – Он потянулся, чтобы взять книгу. – Лучше оставьте её. Выглядит… старой.

Но Лена инстинктивно прижала находку к себе.

– Я… я просто посмотрю. Мне интересно. Я занимаюсь сравнительной лингвистикой, это может быть полезно.

Мистер Элбрук замер, его пальцы всё ещё были вытянуты. Он пристально посмотрел на Лену, и в его взгляде было что-то, чего она не могла расшифровать. Не страх, нет. Предостережение?

– Некоторые вещи, мисс Воронцова, лучше оставлять непрочитанными, – медленно проговорил он. – Особенно по ночам. Библиотека закрывается через пятнадцать минут.

Он развернулся и зашаркал прочь, растворившись между стеллажами.

Лена осталась одна с тяжёлой книгой в руках. Любопытство жгло её изнутри. Она достала телефон и сделала несколько снимков странных символов, затем бережно, как драгоценность, упаковала книгу в свою холщовую сумку. Звук закрывающихся на ключ тяжёлых дверей библиотеки отозвался в тишине зала эхом.

Дорога до её маленькой квартирки в старом доме у университета прошла как в тумане. Она почти не заметила осеннего дождя, застучавшего по асфальту. Сумка с книгой жгла ей плечо, будто вместо кожи и пергамента внутри лежал кусок льда.

Квартира встретила её привычным беспорядком: стопки бумаг на столе, кружка с остатками утреннего кофе, разбросанные по дивану лингвистические журналы. Лена поставила сумку на стол, включила светильник и достала книгу. В свете тёплой лампочки она выглядела ещё загадочнее.

Она попробовала сравнить символы с известными алфавитами на компьютере: глаголица, эфиопское письмо, клинопись, даже вымершие варианты демотики. Ничего похожего. Символы были уникальны. Они не подчинялись логике известных ей языковых систем. И всё же… что-то в них было. Ритм. Как будто они не просто несли смысл, а были его физическим воплощением.

Часы пробили полночь. Лена почувствовала усталость, сдавившую виски. Но она не могла оторваться. Она взяла книгу, устроилась в кресле у окна, за которым хлестал дождь. Небо было чёрным, беззвёздным.

Её пальцы скользнули по первой строке на первой странице. Значки казались выпуклыми. Она начала вслух, медленно, пытаясь угадать фонетику, построить звучание на основе смутных аналогий.

Первый звук вышел шёпотом, больше похожим на выдох. Воздух в комнате замер. Второй слог, гортанный, непривычный для её связок, отозвался странной вибрацией в груди. Это были не просто слова. Это был ключ.

Она произнесла первую строчку целиком, дважды.

Звуки повисли в тишине, тяжёлые и плотные. Лампочка светильника моргнула, затем погасла, погрузив комнату в темноту, нарушаемую лишь тусклым светом уличного фонаря за окном. Стало холодно. Ледяной, пронизывающий холод, исходивший не с улицы, а из самой комнаты, из её центра.

Лена замерла, книга выскользнула из её ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на пол.

Тень в углу комнаты сгустилась, отделилась от общей темноты, обрела форму. Высокую, могучую, с очертаниями человеческого тела, но лишённую всякой человечности. Он вышел на полоску света от фонаря.

Это был не кошмар из детских сказок. Не рогатое чудовище с копытами. Он был прекрасен и ужасен одновременно. Высокий, почти до потолка, с плечами, которые казались бы широкими даже на дверном косяке. Чёрные, будто вороново крыло, волосы падали на лоб, обрамляя лицо с резкими, безупречными чертами. Кожа бледная, как мрамор, подчёркивала губы тёмно-багрового оттенка. Но глаза… Глаза были абсолютно чёрными. Без белка, без радужки. Две бездны, в которых плясали отсветы далёкого, адского пламени.

Он был одет в одежду, которая не принадлежала ни одной эпохе: что-то среднее между длинным лаконичным кафтаном из чёрной ткани и доспехами, но доспехами из тени, а не металла.

Лена не могла пошевелиться, не могла вскрикнуть. Горло сжалось ледяным обручем.

Он сделал шаг вперёд. Пол под его ногами не скрипнул. Он парил в сантиметре от деревянных досок. Его взгляд, тяжёлый и всевидящий, упал на неё, затем на книгу у её ног.

– Так, – его голос был низким, бархатным, и в нём звенели тысячи заглушённых стонов. Он говорил на русском, но с едва уловимым, древним акцентом. – Призыв был… слаб. Детский лепет. Но достаточен.

Лена попыталась отодвинуться, сползти с кресла, но её тело не слушалось.

– Кто… что ты? – выдавила она шёпотом.

Он усмехнулся. Это выражение не имело ничего общего с теплом.

– Ты знаешь, кто я. Ты прочитала Имена. Ты позвала. Разве ты не чувствуешь?

Он медленно протянул руку. Длинные, идеальные пальцы с острыми, темными ногтями приблизились к её лицу. Лена зажмурилась, ожидая прикосновения, боли, смерти.

Но он лишь провёл кончиком ногтя по её щеке, едва касаясь кожи. По телу пробежала волна леденящего огня, смесь невыносимого ужаса и какого-то извращённого, запретного наслаждения.

– Страх, – прошептал он, и его дыхание пахло дымом, ладаном и медью. – Страх и… любопытство. Интересная смесь.

Он отступил на шаг, осматривая её жалкое жилище с видом владельца, впервые входящего в новое, скромное владение.

– Я – Азазель. Хранитель Равновесия. Судья. Палач. – Он повернул к ней своё адское лицо. – И теперь, маленький лингвист, ты моя дверь. Моя проводница в этот слой реальности. Ты привязала меня к себе этими словами. До конца твоей жалкой, мимолётной жизни… или до тех пор, пока я не решу иначе.

Лена наконец нашла в себе силы упасть с кресла на пол. Она отползала от него, спиной натыкаясь на стену.

– Уходи… – хрипло прошептала она. – Уходи, я… я не хотела…

– Хотела, – перебил он резко. Его голос стал твёрдым, как сталь. – Ты жаждала знания. Жаждала прикоснуться к запретному. Ты получила его. И теперь будешь пожинать плоды.

Он наклонился, поднял книгу с пола одним движением. Казалось, тени сами потянулись к нему, отдавая фолиант.

– Это не учебник. Это договор. Твоя душа поставила подпись, когда твой язык произнёс звуки.

– Я не понимала, что читаю!

– Незнание не освобождает от последствий, девочка, – в его тоне прозвучала ледяная насмешка. – Особенно в делах, касающихся нас.

Он подошёл к окну, глядя на спящий город, залитый дождём.

– Много греха. Много шума. Много… работы. – Он обернулся. Его чёрные глаза, казалось, поглощали весь слабый свет в комнате. – Ты будешь видеть то, что вижу я. Слышать то, что слышу. Ты будешь моим свидетельством. А я… я буду наводить порядок. Начинаем с завтрашнего дня. А сейчас… – он сделал шаг, и пространство вокруг него затрепетало, – …спи. Завтра тебе понадобятся силы.

Он не сделал ни одного жеста, но непреодолимая тяжесть навалилась на веки Лены. Сознание поплыло, погружаясь в тёмные, бездонные воды. Последнее, что она увидела, прежде чем тьма поглотила её, – его силуэт, растворяющийся в тенях комнаты, и два горящих угля глаз, наполненных холодной, безжалостной властью.

А последнее, что она услышала, был его голос, звучавший уже не в ушах, а прямо в её сознании:

– Добро пожаловать в настоящий мир, Лена Воронцова. Тот, что скрыт под слоем ваших жалких иллюзий. Потеряй надежду.

Глава 2 Первое свидетельство

Солнце било Лене прямо в лицо. Она застонала, отвернулась, пытаясь укрыться в подушке, но тело будто налилось свинцом. Каждая мышца болела, голова раскалывалась, как после тяжелейшего гриппа. Она лежала, не открывая глаз, пытаясь собрать в кучу обрывки мыслей.

Библиотека. Книга. Странные символы. Ночь… Чтение вслух.

И он.

Лена резко открыла глаза. Комната была залита утренним светом. Всё стояло на своих местах: книги, кружка, упавшая на пол тетрадь. Не было никаких следов присутствия, никакого сгустка тьмы в углу.

«Кошмар, – подумала она с отчаянной надеждой. – Напряглась, уснула за книгой. Галлюцинация».

Она села на кровати, и мир поплыл. В висках застучало. И тогда она почувствовала – не увидела, а именно почувствовала – холодное, чуждое присутствие где-то на периферии сознания. Будто кто-то стоял у неё за спиной, дыша ледяным воздухом на шею. Она обернулась. Никого.

– Собирайся, – прозвучал голос. Низкий, бархатный, пронизывающий насквозь. Он звучал не снаружи, а внутри её черепа, яснее собственных мыслей. – Работа не ждёт.

Лена вскрикнула, прижала ладони к ушам, но это не помогало.

– Уйди! Ты не настоящий!

Последовало негромкое шипение, похожее на смех.

– Отрицание – первая стадия. Скучно. Одевайся. Идём.

– Куда? Я никуда не иду с тобой!

– У тебя нет выбора. Или ты выйдешь сама, или я вытащу тебя в том, в чём ты есть. Местным обитателям, думаю, будет интересно посмотреть на такое зрелище.

В его тоне не было угрозы. Была констатация факта. Лена поняла, что он сделает это. Без тени сомнения.

Дрожащими руками она натянула джинсы, свитер, наскоро убрала волосы в хвост. Всё это время она чувствовала на себе его взгляд – тяжёлый, оценивающий, лишённый всякого человеческого интереса. Как хищник смотрит на добычу, которую пока решил не трогать.

– Книгу, – напомнил голос, когда она уже тянулась к двери.

Та самая книга в кожаном переплёте лежала на её рабочем столе, как невинное украшение. Она казалась холоднее всего в комнате. Лена взяла её, сунула в рюкзак, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

Улица встретила её осенней свежестью и обыденностью. Люди шли на работу, студенты спешили на пары, кто-то выгуливал собак. Никто не смотрел на неё дважды. Никто не видел ледяной сгусток ужаса, который она тащила за собой на невидимой привязи.

– Направо, – скомандовал голос в её голове.

– Почему? – прошептала она, стараясь шевелить губами как можно меньше.

– Потому что там грех. Он кричит. Разве ты не слышишь?

Лена напряглась. Она слышала только гул машин, разговоры, смех. И потом… краем сознания, будто далёкий, неприятный звон, она уловила что-то ещё. Не звук, а скорее вибрацию. Отвратительную, маслянистую, исходившую из переулка между двумя старыми доходными домами.

– Идём.

Она сопротивлялась. Ноги стали ватными. Но какая-то внешняя сила, холодная и непреодолимая, буквально развернула её и потащила в сторону переулка.

Там пахло мусором и сыростью. В дальнем конце, спиной к ним, стоял мужчина в дорогом кашемировом пальто. Он о чём-то оживлённо и с улыбкой говорил по телефону. А перед ним, прижавшись к стене, стояла девочка. Лет пятнадцати. Лицо бледное, в синяках. Одежда потрёпанная, но чистая. В руках она сжимала свёрток с какими-то вещами.

– …да, конечно, дорогая, всё решим, – сладким голосом говорил мужчина в трубку. – Просто дела. Через час буду дома. Целую.

Он положил телефон в карман, и его улыбка исчезла, сменившись холодной, деловой жестокостью.

– Ну что, Настя, подумала? Твой папашка должен мне круглую сумму. Ты отработаешь. Это будет быстрее и… безболезненнее для него. И для тебя.

Девочка молчала, её плечи тряслись.

– Видишь? – голос Азазеля в голове Лены звучал почти удовлетворённо. – Грех намерения. Грех принуждения. Грех использования слабости. Его душа уже почернела, как старая рана.

– Надо… надо вызвать полицию, – прошептала Лена, нащупывая в кармане телефон.

– Полиция? – в его тоне прозвучало искреннее презрение. – Они приедут, составят бумаги. Он заплатит штраф или выйдет под залог. А потом найдёт её снова. Или другую. Нет. Суд уже вынесен.

Мужчина сделал шаг к девочке, протянул руку, чтобы схватить её за подбородок.

В этот момент свет в переулке угас. Небо не затянуло тучами – просто тени стали гуще, насыщеннее, будто сама реальность сжалась вокруг этого одного места. Воздух стал леденящим.

Мужчина остановился, почувствовав неладное. Он обернулся.

И увидел его.

Азазель стоял в трёх метрах, материализовавшись из клубка теней у стены. Он казался ещё выше, ещё массивнее в этом тесном пространстве. Его чёрные глаза были устремлены на мужчину.

Девочка Настя, похоже, его не видела. Она просто съёжилась, чувствуя новый, всесокрушающий ужас.

Мужчина отступил на шаг. Его самоуверенность испарилась.

– Кто… кто вы? – выдавил он. – Что вам надо? Деньги? Берите! – Он судорожно полез во внутренний карман.

– Мне не нужны твои бумажки, тлен, – голос Азазеля гремел в самом воздухе, заставляя вибрировать стены. Он говорил так, что его слышали все присутствующие. – Мне нужна твоя душа. Она гниёт, отравляя мир вокруг.

– Это… это шутка? Розыгрыш? – мужчина засмеялся истерично, продолжая отступать. – Я заплачу! Сколько?

Азазель сделал шаг вперёд. Просто шаг. Но пространство сжалось, и он оказался прямо перед мужчиной.

– Ты приговариваешь слабых к страданию. Теперь сам испытаешь меру этого страха.

Азазель протянул руку. Он не коснулся мужчины физически. Его длинные пальцы с темными ногтями сжались в воздухе, в нескольких сантиметрах от груди жертвы.

Мужчина вдруг замер. Его глаза расширились. Рот открылся в беззвучном крике. Он схватился за грудь, как будто у него случился сердечный приступ, но это было нечто иное. Лена видела, как из его рта, ушей, даже из пор кожи начало подниматься что-то тёмное, похожее на густой, чёрный дым. Дым греха. Страха. Вины.

– Нет… пожалуйста… – хрипел мужчина, медленно оседая на колени. – Я… я всё исправлю…

– Слишком поздно, – холодно произнёс Азазель. – Покаяние из страха – не покаяние. Это просто ещё одна ложь.

Тёмная субстанция вытягивалась из тела, становясь всё плотнее. Сам мужчина как будто усыхал на глазах, его кожа серела, обтягивая череп. Через несколько секунд от него осталось лишь бездыханное тело, скрюченное на асфальте, с выражением невыразимого ужаса на лице.

Чёрный дым закрутился вокруг руки Азазеля, а затем втянулся в его кожу, будто поглощённый. Он вздохнул, и в этом звуке было что-то похожее на… удовлетворение.

– Порядок, – произнёс он тихо.

Тени в переулке рассеялись. Снова зазвучали городские шумы. Девочка Настя, дрожа, выглянула из-за своего свёртка. Она увидела лежащее тело, вскрикнула, затем её взгляд упал на Лену, которая стояла в другом конце переулка, прислонившись к стене, чтобы не упасть.

– Вы… вы видели? Что с ним? – прошептала девочка.

Лена не могла вымолвить ни слова. Она смотрела на Азазеля, который теперь был невидим для всех, кроме неё. Он стоял над телом, смотря на свою работу без тени эмоций.

– Скажи ей, что он умер. От сердца, – приказал он Лене, не отрывая взгляда от своего «творения». – Это даже будет правдой. От разрыва сердца. Душевного.

Лена заставила себя заговорить, голос её был хриплым.

– Он… ему стало плохо. Сердце. Уходи, вызывай скорую. И… и больше сюда не возвращайся. Забери отца и уезжай. Поняла?

Девочка кивнула, глаза полные слёз и недоумения, схватила свой свёрток и выбежала из переулка.

Когда они остались одни (если можно было назвать «одни» ситуацию, когда с тобой демон), Лена наконец рухнула на колени. Её вырвало прямо на асфальт.

– Слабо. Очень слабо, – раздался голос Азазеля над ней. – Это только начало. Ты станешь свидетелем множества таких моментов. Привыкнешь.

Она подняла на него заплаканные глаза.

– Ты убил его.

– Я исполнил приговор. Я восстановил равновесие. Его зло перестало отравлять этот мир. Теперь оно часть меня. Топливо.

– Ты монстр.

Он наклонился. Его бесстрастное лицо оказалось в сантиметрах от её.

– Да. И ты призвала монстра. Теперь живи с этим. Или умри. Выбор, в общем-то, есть. Но помни – твоя смерть не разорвёт договор. Твоя душа уже заложена. Она будет гореть, пока я не решу иначе.

Он выпрямился.

– А теперь встань. У нас сегодня ещё много дел. Город полон грешников. И их крики… – он прикрыл на мгновение свои бездонные глаза, будто прислушиваясь, – …они становятся музыкой.

Глава 3 Вкус греха и первые искры

Лена шла по улице, как автомат, не замечая людей вокруг. В ушах стоял гул, а в горле привкус желчи и чужого ужаса. Она зашла в первую попавшуюся кофейню, заказала двойной эспрессо и рухнула за столик у окна, спрятав лицо в ладонях.

– Сентиментальность – роскошь, которую ты не можешь себе позволить, – прорезал её мысли ледяной голос.

Она вздрогнула, но не подняла головы.

– Оставь меня в покое. Хотя бы на пять минут.

– Ты думаешь, что твои пять минут чего-то стоят? В это время где-то ломают жизнь. Где-то отравляют душу. Твоё «покой» – соучастие.

– Я ни в чём не соучастница! – прошептала она сквозь зубы, боясь, что окружающие примут её за сумасшедшую. – Ты сам явился. Сам всё сделал.

– По твоему зову. И ты наблюдала. Ты – необходимое условие. Без живого свидетеля из плоти, привязанного к этому миру, моё вмешательство было бы… грубее. Менее избирательным. Ты – фильтр. И ты будешь фильтровать.

Она наконец подняла на него взгляд. Он сидел напротив, в пустом, по мнению всех остальных посетителей, кресле. Откинувшись, одной рукой положив на стол, другой медленно проводя пальцем по краю сахарницы. Его прикосновение оставляло лёгкий иней на стекле.

– Почему я? – спросила она, и в её голосе была уже не истерика, а пустая, бездонная усталость. – Почему не какой-нибудь фанатик, который молится на такое? Почему не преступник?

Азазель склонил голову набок, изучая её. Его чёрные глаза казались бездонными колодцами.

– Фанатик верит. Он искажает волю своими догмами. Преступник жаждет власти для себя. Ты… ты просто любопытна. Чистый инструмент. Незамутнённый сосуд. И в тебе есть искра… сопротивления. Это делает процесс интереснее.

– Процесс? – она сглотнула. – Ты говоришь, как будто это эксперимент.

– Всё – эксперимент. Вечность длится долго. Надо себя как-то развлекать.

Он произнёс это с такой холодной, нечеловеческой отстранённостью, что по спине Лены побежали мурашки. Это было страшнее любой ярости.

– Что ты со мной сделаешь? – тихо спросила она.

– Сделаю? Я уже сделал. Я вошёл в твою жизнь. Теперь ты будешь видеть истинную суть этого мира. А я буду её… подрезать. Как садовник.

– Убийца.

– Санитар, – поправил он, и в его голосе впервые прозвучала едва уловимая нотка чего-то, похожего на раздражение. – Ты цепляешься за ваши хрупкие ярлыки. «Добро», «зло», «убийство». Примитивно. Есть порядок и хаос. Гармония и диссонанс. Я служу первому. Твоё общество порождает второе. Я привожу систему в равновесие.

Он вдруг замолчал, его взгляд стал отсутствующим, будто он прислушивался к чему-то далёкому.

– Он близко. Пойдём.

– Кто? Опять? – в голосе Лены прозвучал страх.

– Другой сорт греха. Более… личный. Более сладкий для искоренения.

Он встал, и Лена почувствовала знакомое ледяное давление, заставляющее её двигаться. Она бросила деньги на стол и вышла на улицу, следуя невидимому импульсу.

Он привёл её в дорогой жилой комплекс в центре города. Охрана, стекло, сталь. Они прошли через роскошный вестибюль – Лена шла, а Азазель просто растворялся в тенях и появлялся впереди, невидимый для камер и людей. Они поднялись на лифте на верхний этаж. Лена понимала, что должна выглядеть подозрительно, но охранник у лифта смотрел сквозь неё, будто находясь в лёгком трансе. Влияние демона.

Пентхаус занимал весь этаж. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносились звуки фортепианной музыки, смех, звон бокалов. Лена замерла на пороге.

– Входи, – приказал Азазель. Он уже был внутри, его силуэт вырисовывался на фоне панорамных окон с видом на ночной город.

Лена вошла. Это был мир глянца и денег. Дорогая мебель, современное искусство на стенах, толпа красивых, ухоженных людей с бокалами в руках. Никто не обратил на неё внимания. Азазель стоял в центре комнаты, и люди просто обтекали его, не замечая, но инстинктивно отодвигаясь, как от сквозняка.

Его взгляд был прикован к мужчине лет сорока с пяти. Хозяин вечера. Он стоял у камина, рассказывая что-то с обаятельной улыбкой, обнимая за талию свою жену – изящную блондинку с печальными глазами. Рядом крутилась маленькая девочка лет шести, в пышном платьице, показывая гостям рисунок.

– Посмотри на него, – голос Азазеля зазвучал прямо в её уме, настойчиво и тихо. – Вглядись.

Лена посмотрела. И вдруг… увидела. Не глазами. Каким-то внутренним зрением, которое теперь было открыто. От мужчины исходило тусклое, грязное свечение. От его рук, которые так нежно лежали на жене, тянулись тонкие, липкие нити – нити лжи, предательства, манипуляции. А вокруг его ауры вились тени – смутные, искажённые образы других женщин, слёз, шантажа.

– Он изменяет жене, – прошептала Лена. – Обманывает.

– Не просто изменяет, – поправил Азазель. – Он ломает жизни. Использует своё положение, деньги, власть. Его жена знает. И молчит, потому что боится потерять этот мир. Его дочь чувствует холод между родителями. Это гниль. Она разъедает их изнутри. Он не убивает физически. Он убивает души. Медленно. И наслаждается своей безнаказанностью.

– Но это… это не смертный грех. Это не как тот…

– Грех не меряют литрами, девочка. Его меряют последствиями. И на его совести уже есть одна молодая жизнь, которая не выдержала его «игры». Она покончила с собой. Ты чувствуешь её призрак? Здесь, в углу?

Лена посмотрела в указанном направлении и содрогнулась. В тени у высокой вазы ей померещилось бледное лицо девушки с пустыми глазами.

– Что ты собираешься сделать? – голос её дрожал.

– То же, что и всегда. Восстановить равновесие.

Азазель двинулся сквозь толпу. Музыка вдруг стала приглушённой, фальшивой. Воздух сгустился. Только Лена видела, как он подошёл к мужчине.

Хозяин дома вдруг замолк в середине предложения. Его лицо побледнело. Он отпустил жену, схватился за сердце.

– Дмитрий? Что с тобой? – испугалась жена.

Но он не слышал её. Он смотрел прямо перед собой, туда, где для него одного теперь материализовался Азазель во всей своей ужасающей красоте.

– Дмитрий Волков, – произнёс демон, и его голос звучал только для двоих – для грешника и для Лены. – Твои игры в божество закончены.

– Кто… вы? – прохрипел Дмитрий, отступая, натыкаясь на каминную решётку. Гости замерли в недоумении.

– Суд. И возмездие.

Азазель не стал церемониться. Он поднял руку, и из груди Дмитрия потянулись те самые липкие, тёмные нити – весь его обман, его лицемерие, его жестокость, прикрытая маской добропорядочности. Они вытягивались с тихим, противным шелестом, будто отдирали от живого мяса.