- -
- 100%
- +
Похоже, она более переживала за свое явно благородное – отнюдь не конюшей дочери – достоинство посреди невероятно наводненного свидетелями, раскинутого как в долгой лесной сказке, тихо смеркавшегося простора. Поэтому отказалась. Но хотя бы приняла предложенный локоть и оперлась на посох.
— Отчего вы полагаете, что мне несносно живется при дворе? — не унималась она, едва выговаривая слова от усталости, не имея крепости волочить за собой посох.
— Похоже, я неверно истолковал ваши откровения, сударыня, — Джейс без объяснений лишил ее посоха, закинул его за спину, зацепив за снаряжение, извинился за вольность и подхватил ее на руки, вместе с врученным ценным компасом. Сил противиться у нее не было, что ощущалось по сопротивлению перенапрягшихся мышц.
— Вы не снесете меня далеко, устанете, — пробовала образумить она его, трепеща в ярко-розовом смущении.
— Вот и поглядим, насколько меня хватит, — учтиво отвечал Джейс и под впечатлением румянца принялся морочить ей голову. Предложил россказни о наводящем слезоточивое сожаление бытии некой дочки конюшего, сановника весьма интеллигентного, но неспособного оградить несчастных своих отпрысков от вынужденного аврала, что бывает после сватов, повадившихся по душу слишком разборчивой королевны.
— То, о чем я сказал, к вам определенно не относится, — предупредил рассказчик. — Но поверьте опыту, иные замужества действительно избавляют иных особ от текущих придворных обязанностей. Так случается иногда.
— Избавляют от придворных обязанностей, навязывая фамильные? — легко фыркнула она. — Веселую же долю вы столь витиевато обрисовали!
— Не скажите, сударыня. А если это будет, скажем, состоятельный маркиз?
Флера покосилась на него, набрала воздуха ответить, да так, чтобы впредь неповадно было сказывать дорожные глупости, но передумала; и по тому, как трогательно и стихийно это было исполнено, не имелось сомнений, что вопрос причислен если не к разряду оскорбительных, то по крайней мере… нет, все же оскорбительных. Юный профиль взвился несогласно:
— Состояние, богатство – не повод попирать установленные внутренней моралью принципы!
— Приятно слышать. А если это будет симпатичный состоятельный маркиз? Допустим, отчасти подобный мне?
Ему повезло: на сей раз Флера, поворотив головку с огненными выбившимися из косы прядями, глянула в глаза его прямо, с убедительным оттенком снисхождения:
— Допустим, сэр рыцарь, за такого симпатичного, как вы, тем более маркиза, я бы не пошла… не рискнула, знаете ли…
— В самом деле? — Джейса восхитила недетская смелость. — И отчего же этакое немилосердие?
— Оттого, что у симпатичного маркиза веером на шее красавицы повисли или же повесились от безответного чувства – там нет места.
Она с удовольствием приметила, как теперь Джейс заполняет воздухом внутренние свои вместилища, раскаленные от справедливого обличения. Носильщик исподтишка скосил взор на собственную грудь, как бы проверяя, нет ли там болтавшихся в экстазе красавиц, кроме той несогласной, которую довелось поднести по пути. Их там не значилось, как и в осиротевшей внезапно голове. Впрочем, одно имя все же трепетало, ласковое и прелестное как огненно-алый сон…
Он улыбнулся вместо ответа.
— Рыцарь, лейтенант… теперь еще и маркиз, — услышал он дотошный голосок, звучавший возле самого сердца, где не осталось вящих красавиц, потому как не числилось никогда.
— Что в этих наименованиях смущает вас, сударыня? Позвольте ответствовать в тон, со всею приязнью: метание холодного оружия, племенные рысаки (кобылиц временно оставим в покое), топоры на вооружении, весьма редкий жемчуг, безмерно развитая речь, не говоря уже…
— Странная дедукция для рыцарствующего лейтенанта!
— Блестящий, беспримерный набор навыков для урожденной в династии лошадника!
— Вы несносны, сударь, и исправно заговариваете меня, отвлекая от основного. — Она взбрыкнула в его руках, совсем как норовистая жемчужина в коллекции конюшего, преодолевая сопротивление, соскочила на чуть обозначившуюся тропку.
Мигом позабыла о предмете спора, посмотрела в глаза.
— Постойте, — тонкие пальцы ухватили его за рукав, уха коснулось теплое взволнованное дыхание: — Ведь это произошло здесь... — она потащила его сквозь осточертевшие уже кусты, вглубь от тропы.
Джейс ничегошеньки не понимал, время на хронометре неумолимо подгоняло, но проводница как зачарованная, забывши усталость и походную немощь, рвалась куда-то в мрачневшие с каждым шагом дебри. Он готов был мягко воспротивиться в интересах ее здравия, но она взяла его за руку, взглянула настолько беспомощно, что он без звука повиновался. Следовал за ней в откровенную чащу и смеркавшуюся над головой тьму, прикидывая, удастся ли нагнать время по графику, если придется слишком дерзко его нарушить. Направление пути он запоминал даже в «выключенном» режиме.
Девушка остановилась, прислушалась, как лесная птичка, обернулась, и, отвечая негласной просьбе, он пригнулся.
— Здесь я потеряла его, — едва слышно поведала она, доверчиво цепляясь за его плечо, обдав искушенный лейтенантский слух прелестями чистого и непорочного шепота. — Рехор, мой славный конь – здесь он пропал. Видите?
Джейс заметил зацепившийся за шероховатую кору светлеющий клок – выхваченная прядь, явно из конской гривы. Он совершенно искренне изобразил самое живое сочувствие, но пробираться дальше было по меньшей мере неразумно. Особенно для спутницы.
— Не стоит туда идти, — шепнул он в ответ, удерживая ее. — Лес не внушает доверия. Поверьте, я бывалый следопыт.
— А если он… — она осеклась и побледнела, что с неудовольствием отмечено было даже в полутьме, пальчиком указала в глубину чащи, вцепилась в него, не сводя наполненных ужасом глаз от странного видения. Джейс присмотрелся, поначалу не поверил.
Неведомое, плотно-мрачное, безобразно черное нечто металось по поляне. Окрестности словно бы нарочно обустроены подальше от проселочных дорог, для некоего сокрытого от посторонних действа – сомнительной тональности и законности, исходя из местоположения, до странности лишенного жизненного света, будто искусственного обрамления.
Тень грубо и криво, мерзостно меняла очертания и размеры и, слегка приподнявши свою основу и переместившись, обнажила невысокую, павшую ничком тушку – безжизненно поникший холм.
— Рехор! — дернулась Флера, горестно всплеснув руками. — Пустите!
Джейс сгреб ее в охапку, приметил недоброе волнение на поляне, развернулся и, крепко прижимая к себе тихо плачущую всадницу, ринулся назад. Спиной почувствовал нехорошее, оглянулся – тень неразличима среди обступивших дерев с корявыми, уродливыми, угрожающе ожившими формами, и среди них проглянули зыбкие, не внушающие доверия огни. Как заблудшие гнилушки на болоте. Неприятнее всего то, что они отчетливо приближались, неся с собой шорохи и доселе неведомые тягостные ощущения.
Тут и там, и чуть не под ногами хлопками раскрывались невзрачные мертвенно-белесые цветы, от взметнувшихся пиками тычинок заструился приторно тошнотворный, безумно сладкий аромат. Флера вцепилась ему в грудь побелевшими пальцами, почти обмерла от страха, застыла, не дыша, подбирая ноги.
Он быстро глянул на нее, на зловонную флору, распространявшую дурман, на огни, от которых не укрыться, даже если они ветром пустятся вдвоем, рука в руке.
Со стороны дьявольской арены зловеще, ужасающе дохнуло, кроны качнулись, засвистело неземной, а вернее – подземельной жутью, так что он попятился с драгоценной ношей на руках. Сделал то, что пришло как спасительное, верное откровение: выхватил из-за спины посох с сияющей дланью, всадил перед собой, проводя некую пространственную либо плоскостную границу.
Трость вошла в странно ожесточенную, окаменелую землю как в рыхлый, податливый, подгнивший снег. Пятипалая отметина неестественно засияла, распуская теплые лучи во все концы. Отчего-то он уверился, что дальше сего оберега нечистая сила – или что там в хмуром припадке беснуется на свободе – прорваться не посмеет. Ближайшая к ним белладонна захлебнулась, принялась сворачиваться назад, истекая ядом.
С каждым шагом выбираться к увядающему, но спасительно теплому свету становилось не только легче, но и приятнее. Он вовсе не чувствовал ноши, будто пробирался один, и никаких дополнительных перегрузок не воспринимал, стремился избавить ее от ужаса как можно быстрее и унести как можно дальше, хотя бы добираться пришлось пешком до самих Светлых Королевств, пересекая созвездия.
Выбравшись на заветную тропку, где было относительно безопасно и по ласковому солнечно, споро вернулся на маршрут, замечая краем глаза скользнувшего меж сосен белокрыла. Будто бы отдавшего ему честь. Привидится же такое, или это белобрысые цветы так начудили в голове. Грифон с человечьим взором, как и можно предположить, следовал за щедро ронявшей голубовато-оранжевые, не разлагаемые в сумраке бисерные капли птицей-стратим. Почему бы и нет…
Глава 8. Страсти земные и небесные
В покоях Тер-Реона – пора предобеденного затишья. Церемония в малой трапезной состоится ровно в два боя пополудни, а пока что в стенах, принявших самый умиротворяющий рассеянно-берилловый оттенок, суетятся невидимые лакеи, улавливают настроения и предпочтения тех, кто изволит пожаловать сюда через несколько отметок, преодолеваемых стрелками часов.
Роскошные фрезии охвачены благоухающей короной соцветий, млеют в кадках полярно-белого мрамора – предвосхищают визит госпожи.
На широком согретом зноем подоконье – серебристая антильская кошка. Посматривает вниз, где вспыхивают на солнце башенки нижних дворцовых построек, и прохлада изумрудных аллей висит полупрозрачными дымками. Ушки цвета темного серебра вздрагивают, слух чутко улавливает интонации хозяйки сквозь стены и ярусы. Отвлечь ее от волнений, сквозящих свободно через твердыни тесаного камня, невозможно. Не справятся ни каскады играющих прихотливо фонтанов, ни вспыхивающие в поднебесье ориентиры, ярчайшие облачные круги, куда ныряет виверн – средней массивности дракон. Темно-фиолетовая махина упоенно, на весь полдень шуршит крылами от восторга дрессировки.
Объективности ради, могучий потомок ремов [1. рем – дракон огромных размеров, способный летать в межпланетном пространстве.] время от времени допускает промашку. Тогда небесная мишень блекнет и расползается в струях эфира, и вместо исчезнувшей всплывает иная. А снизу несется усиленная рупором команда (вернее, рекомендация, ибо повелевать драконами нельзя), и огнедышащий зверь повинуется как малое дитя.
Ревущая громада не в силах отвлечь зверька, который при подозрении на угрозу оборачивается немилосердной рысью (коли выпадет особый случай – размерами с того самого потомка ремов), прямо пропорционально угрозе и что немаловажно – не в личных интересах. Главное – душевное равновесие королевы: нешуточные волнения молниеносно отражаются в сознании зверька. Не мешает заметить: виверны столь же чутки, как и представители антильской фауны. Если дракон вдруг ошибается, значит, он неимоверно озабочен, к примеру, психологическим состоянием человеческого детеныша, нутром любого виверна воспринимаемого как господина, к коему ящер чувствует вечную привязанность, сродни мистической. Так уж им всем отродясь судьбой отведено… и королевич с трогательной периодичностью возвращается к родовому гнезду исключительно воздухом, исключительно верхом на драконе… А бывает, и своим летучим ходом, в тройке с ящером и вполне человеческим другом, названым братом. Крылья атланта уже позволяют, окрепли…
Согласно всем вышеперечисленным соображениям Оня (так, следуя сплетениям родословной, именовалось серебристое животное) с особой благосклонностью поглядывала на успехи Баэля, летучего красавца в благородно-фиолетовой чешуе.
***
Тея любовалась пируэтами зубастого летуна, находясь на одной из поднебесных веранд Тер-Реона (казалось даже, дракон пытается впечатлить именно ее величество), и участливо переживала его промахи, потому что слишком хорошо понимала, с чем они связаны.
— Ваше величество, — очень вежливо раздалось над королевской тиарой. Тея повернулась, подняла глаза – Кедда, давний воспитанник Эллея, был слишком высок, ростом догонял опекуна.
Юноши весьма походили друг на дружку, их проще простого перепутать братьями-близнецами: одного возраста, схожего склада мыслей и поведения – неразлучная придворная парочка выдумщиков, неисправимые кавалеры, зачинщики мероприятий саморазвивающего профиля. Только-только с Армуса, оба. Внешние данные – как с художественных полотен, коими иной раз упиваются леди, пока им никто не мешает. Кедда, будучи чистокровным атлантом, становился повыше и здоровел в плечах, а Иннир, дитя атланта и реантки, аккумулировал преимущества обеих каст, в том числе телесно.
— Вы неисправимы, мальчик мой, и слишком деликатны, — отозвалась королева, приподнялась на цыпочки, притянула мощную, накачанную военными экзерсисами шею, поцеловала растерянного кадета ближе к коротко, по-военному стриженому виску, — Я Тея, дитя мое…
— Благодарю вас, Тея, — счастливым басом выдохнуло дитя, сияя голубыми атлантскими глазами.
Всякий раз при виде ее величества, особенно в домашней обстановке без церемоний, он тихо, но основательно терялся, и виной тому была «притча во языцех» – пресловутое девичье обаяние поистине королевского толка, от которого происходят различные проявления растерянности, в том числе потеря речи. Ему казалось, эта ослепительная дева навсегда и безнадежно затерялась в поре пленительного расцвета, за которой, если вдруг случится, последует неувядаемое цветение.
«Друже, великодушно прости, но я в почтительнейшем обалдении от твоей матушки», — так по-свойски говорил он Инниру, едва Тея давала ему эту возможность, оставляя компанию. Свою родную мать он плохо помнил, да и Тея, урожденная Аллен Мэй, затмевала всех известных красавиц. Иннир в таких ситуациях гордо посапывал и светился изнутри.
Кедда всецело поддерживал благородство своего опекуна в отношении возлюбленной, имея в виду те смертельные коллизии, на которые Эллей сподобился для ее избавления. И мечтательно намекал, что ради такой грезы тоже на все бы пошел. Инниру нередко думалось в этой доблестной связи, а на что лично он пошел бы ради… но об этом позже.
— Тея, — решился Кедда. И в самом деле, не звать же ее тетушкой, когда в бытность свою он никогда не называл Эллея дядюшкой. Лель – так привычнее.
— Тея, что я могу сделать, чтобы вас успокоить?
Невыносимо наблюдать королевское смятение. За стеной длился классический разговор отца с сыном, и Тея неимоверно переживала и за Эллея, и за Иннира, и за нарушителя трассы Баэля, и за Кедду, добровольно всем сострадавшего.
Светлая улыбка вновь его очаровала.
— Милый мальчик, вы очень меня обяжете, если самым добросовестным образом помыслите, чем смена дворцовых поваров могла бы вас угостить. Мне сообщают, что вы поскромничали и обеденные свои предпочтения пока что не оформили… Друг мой, при все том, о чем мы договаривались…
Взгляд кадета расцвел, она нежно погладила его по плечу:
— Не стоит так переживать… хотя я сама наверняка делаю это слишком уж заметно. Расскажите лучше, как прошли ваши рейды. Вы будто бы в очередной раз подросли…
***
Баэль, пронзая пространство массивным корпусом и зоркими взглядами, несомненно, оценил уже внимание персон, занимавших места в проемах высоченных, почти что уровня немыслимых его траекторий, башен.
Тее и благородному ее спутнику виверн салютовал огненным фейерверком, вызвавшим легкий переполох внизу у дворовых лиц, к особому удовольствию расположившейся несколько ниже к месту событий Они.
Однако фигуры, изваяниями темневшие в смежной арке, при всей их открытости зрителю казались странно уединенными, хотя к оргии поднебесной имели прямое отношение.
Разговор отца с сыном протекал беззвучно: Иннир прислонился к теплому железному плечу, без слов передавал переполнявшее его отчаяние, протесты, несогласия и неистовые просьбы спуститься в заросли Лейланда для вспоможения. Если на то пошло, он воспитывался некогда в Нижних мирах, пусть и не на Сивелле и вовсе в иной галактике… Дело изведанное, и ничего непоправимого не произошло за все те годы. И там еще есть родичи, на Виххе, в случае чего можно временно залечь на дно в кластере Рыб, чтобы никто не волновался, право.
Эллей выслушивал деловые инициативы, тщательно их взвешивал, посылал обратно мягкие, но основательные отцовские отказы: первостепенные родичи его здесь, включая названого братца, покинутая резиденция граничит с куличками, где толком ни связи нет, ни света. И как можно подвергать дядю Росса опасности, привлекая внимание транс-перелетами на виверне? Родичей стоит всемерно поддерживать, а не наоборот. Этакий пассаж долго не забудется в созвездии Рыб, где драконов не водилось по определению.
— И все же… — Иннир глухо нарушил молчаливое противостояние.
Баэль прямо-таки неистовствовал, косил золотым глазом, ожидая признания именно от хозяина, и только юноша махнул рукой, вошел в раж и фигурно пробороздил, не касаясь брюхом и ничего не нарушив, все хитроумные выверты трассы.
Со стороны сопредельной арки прозвучали аплодисменты и нежные возгласы восхищения. Тонкая серебристая фигурка и высокий силуэт в форме кадета приветствовали безупречное планирование.
— Ты ее не видел, — отчаянно проговорил Иннир. Это должно было, по его мнению, стать особым, решающим аргументом.
— Видел, — сказал Эллей. — Удивительное сходство.
Иннир вскинулся – взгляд отца светился лазурью.
— Видел? Зрением Серха? — уточнил Иннир, хотя очевидным было, что его подмывает вопросить иное. Заручиться отцовской поддержкой, а то и одобрением…
— Значит, ты меня понимаешь?!
Эллей кивнул неумолимо:
— Стоит ли говорить, сколько раз на дню твоя уважаемая матушка намеревается пуститься в эти чудные, полные хмурого чародейства рощи?
Глаза Иннира потемнели, голубые просветы в зрачках, с каждой неделей входившие в силу цвета атлантской принадлежности, стали густо-синими.
— Там нечто особенное, древнее темное волхвование, весьма мрачные ритуалы с неясной подоплекой, — неохотно пояснил Эллей и добавил в ответ на моментальное, чисто мальчишеское побуждение: — Тебе не справиться. Балансир особо не поможет, при условии, что вовлечены силы Тенистого мира. Учти, что даже Баэль может крупно пострадать.
Стиснув зубы, Иннир бессильно глядел на фигуры высшего пилотажа, сопровождаемые огненной подсветкой и струями дыма, в которых слишком ясно угадывалась руническая «И» – Баэль вовсю старался, отвлекал слишком перегруженное сознание, добротно рыкнул, проревел, вострубил броненосной глоткой протяжно и громогласно. Этакая операция в поддержку свидетелей.
— И все же, — наследник был ох как упрям. Было в кого, собственно.
— Ее уже дважды пытались принести в подношение неведомому страшилищу, — Эллей не поворачивал головы, наблюдая за изощренными подоблачными выкрутасами.
— И ты еще меня отговариваешь, — горько сказал Иннир после продолжительной паузы, и всплеск отчаяния Эллеем был воспринят так же просто, как пейзаж с участием виверна. — Мы с Баэлем…
— Ее лучший скакун сгинул. Его умертвили, — резко отозвался Эллей, не меняя положения. — Сгинет и Баэль, и кто-нибудь за компанию, стань мой сын упорствовать… Если я правильно помню, виверн некогда принадлежал принцессе? Позже его роль, если не ошибаюсь, досталась скакуну?
Намек получился донельзя прозрачным. Король редко ошибался.
— Рехор? Необычайно умный и выносливый марвари. Бедняжка Флера…
— Делай выводы.
— Чего я еще не знаю?
— Благодаря недюжинной внутренней силе Джейс этому всему противостоит. Неведомо пока, чему конкретно, и как ему это удается. Слишком глубоки и нечисты эти воды. Тут и духи, и определенно – заинтересованные люди, проводники. И, возможно, некие писаные основания. Я ожидаю Магистра для разъяснений. Писания – это по его части.
Иннир слушал невесело, от безысходности сжимая пальцы.
— Отчего именно он?
— Иными словами, отчего не ты? Сложно ответить однобоко. Как бы там ни было, Джейс – ее протектор на сей момент, в прямом смысле слова. Его приняли и снарядили лесные хранители – вельды. И то ли еще будет…
Иннир хмуро молчал.
— Он справится, я уверен. Джейс черта уговорит сдать позиции. Тебе со всем этим не разобраться, сын.
— Отец, ты ведь пособляешь ему, верно? И мне помог бы тоже.
— Если решишь спуститься вместе с Рони и Йоном для маневра, если Джейс запросит помощь. Лишь на таких условиях. Договорились?
— Ты не шутишь? — в синеве темных зрачков зажглась неистово-восторженная заря. А следом посыпалось: — Ты поговоришь с матушкой? Убедишь ее? Проследишь, чтобы она…
— Обещай сперва, что от арганта – ни ногой. Принять, отлететь и сопроводить на Сивеллу — вот ваша задача.
Юноша согласен был на любые известные ограничения, лишь бы пустили принять, отлететь и сопроводить... И все же Эллей нутром чувствовал восстающие в родной крови противоречия, бурлящие так, что буйные крылья вот-вот вырвутся, и выросший птенец вспорхнет и унесется к огнедышащему своему броненосцу – делить тоску разлуки вперемешку со счастливой влюбленностью. Обыкновенно с этих башен они с Кеддой и срывались на потоки ветров, расправляли крылья над мощью водопада, выше туманных кромок, расчерчивали горизонты, обгоняя птиц… когда Тея не видела…
— Не сейчас, сын, — тихо предупредил Эллей. — Показательные полеты откладываются. Вас с Кеддой ждут к семейному обеду. Уже, между прочим, пора.
— Отец, ты чувствуешь что-нибудь… в отношении Флеры? — страждущий взгляд обратился к Эллею. — Не жалей, пусть любая, но правда…
— Твое – останется с тобой, — убежденно ответил Эллей, заглядывая в самую глубину мальчишеских зрачков, смешанно темных с яркими голубыми прояснениями.
— Как ты понял, что у вас с матушкой… насовсем? — с мучительно-мечтательным выражением выговорил юноша.
Глядя на томно плывущую под ними облачную кисею, в которую окунается Баэль, Эллей дал волю отцовским чувствам, стиснул возмужавшую плоть:
— Просто понял… И ты поймешь, дай срок…
Глава 9. Главные приметы
Джейс удовлетворенно щелкнул хронометром, отключив связь. Прошелся по импровизированному лагерю: аккуратная, вполне одомашненная полянка озарена полноликой, «настоявшейся» в смысле цвета, густо-желтой луной. Астрономическое нарицание оной остается неведомым, равно как и просторечное, по меньшей мере до утра. Ее измученное высочество изволят отдыхать и сих подробностей поведать пока не в состоянии, и упаси ее Провидение от досрочного пробуждения.
Она давно уже крепко спала, а он все чувствовал на себе ее руки, в ужасе (или в зарождающемся доверии) сжимавшие его накидку…
Выбравшись из чащобы, он и не заметил, как донесся до ручья, а по-оленьи перемахнув его – до полноценного речного перелива с величественными белыми порогами выше по течению. На берегу, показавшемся безопасным (без признаков хищной публики, ненадежного зверья или предвзятых духовных пугал), они и остановились. В поднебесье живописно и красочно разгорался закат с багровеющим переходом в убедительную ночь, а не находившую себе места от горя и усталости спутницу нужно было срочно обеспечить пропитанием, горячим питием и сном, залечивающим даже самые отчаянные раны.
Пока она трогательно, порывисто всхлипывала, кутаясь в его плащ, лейтенант по отработанной технологии скоренько соорудил место обогрева в виде костра, благо валежник наличествовал в изобилии, пристроил к нему малый, но вместительный котелок с водой.
Заварив ароматную лесную мяту с малиной, капнув витаминной эссенции из запасов вещмешка, преподнес эликсир леди, настолько разбитой невзгодами, что, похоже, она мало что замечала. Возможно, и суетившийся вокруг нее лейтенант воспринимался бесплатным приложением к дорожным невзгодам. Кубок она осушила, впившись в согревающую медь тоненькими пальцами, не уточнив, чем ее потчуют. Из еды предложены были сытные сухие бисквиты, сухарики самой добротной выделки из темной цельной муки, вяленая оленина из королевских запасов, немного орехов и засушенные фрукты.