Позорная история Америки. «Грязное белье» США

Обратил внимание: на фоне дикого потока лжи, изливаемой нынче на всех, несогласных с тем, что Америка есть благо, «цивилизованными СМИ свободного мира», история знаменитой Бостонской Бойни, случившейся 5 марта 1770 года, приобретает особую актуальность…

Тирания vs Демократия

Событие это известнейшее, материалов тьма, посему не стану лишний раз повторять высокие слова о «стремлении граждан английских колоний в Северной Америке к свободе и демократии». Кому интересно, найти легко. Однако слова словами, а реально все, как и положено, началось с денег. В первой половине XVIII века у Лондона по разным причинам до американских колоний не доходили руки, так что реальной властью на местах стали фактически не губернаторы, а лидеры, скажем так, групп по интересам, объединяющихся для того, чтобы совместно оказывать политическое влияние на местные органы самоуправления. Чиновники, присланные из метрополии, очень быстро понимали, что играть под дудку этих «солидных людей», как они себя называли, выгодно, а пытаться с ними бороться – напротив, чревато, да и бесполезно.

Лицом этих групп («Девять лояльных» и «Клуб бостонского комитета» в Бостоне, «Верноподданные» в Нью-Йорке) были политически активные адвокаты, врачи и просвещенные ремесленники, мечтавшие когда-нибудь добиться права заседать в королевском парламенте, а «фундаментом» – крупные купцы-оптовики, крутившие миллионные обороты на практически узаконенной контрабанде. Ничего удивительного, что когда Лондон, наконец, взялся за наведение порядка, «неформалы» практически сразу ушли в оппозицию. Уже в 1765-м, сразу после принятия в Лондоне «Акта о гербовом сборе», нью-йоркские «политические группы», забыв о традиционной региональной вражде, объединились в организацию «Сыны Свободы», к которой вскоре начали присоединяться и другие города, в первую очередь, естественно, портовые. Деньги у «солидных людей» имелись, следовательно, не было недостатка и в правозащитниках, причем очень многие из официально считающихся «несогласными» и «диссидентами» действовали из самых светлых побуждений, вдохновленные идеями Века Просвещения, а денежные дотации воспринимали наивно и восторженно, как манну небесную. Что, разумеется, более чем устраивало оптовиков, предпочитавших держаться в тени.

Писали в парламент, писали королю, порой чего-то добивались, чаще нет, а параллельно раскручивали агитацию против «насилий метрополии» по месту жительства. В 1767-м, по инициативе бостонского «крестного отца», богатейшего купца Джона Хэнкока, державшего чуть ли не треть порта, несколько общественников накатали и разослали по колониям «циркулярное письмо», очень красиво и правильно обосновывающее необходимость и законность объединения колонистов для «борьбы с тиранией». По ходу дела учиняли террор над чиновниками, пытавшимися, согласно королевским указам, хоть как-то бороться с контрабандой и злоупотреблениями. Над ними издевались, их бойкотировали, их жен травили и оскорбляли, порой особо упрямых даже били на улицах «неизвестные грабители в полумасках».

В конце концов, когда поток жалоб в Лондон дошел до правительства, в мае 1768 года в бостонскую гавань вошел и встал на рейде, следя за порядком и выборочно останавливая для досмотра снующие туда-сюда посудины, 50-пушечный корабль «Ромни». Эта крыша казалась солидной, и таможня осмелела. 10 июня был задержан, обыскан и конфискован за очевидную контрабанду лучший шлюп самого Хэнкока. А на следующий день какой-то морячок с «Ромни», решив снять девочку в одном из портовых пабов, был с ходу обвинен в «непочтении к американским дамам». Словно по сигналу, в городе начались погромы и избиения. Потрепанным и до крайности перепуганным таможенникам пришлось, спасая себя и семьи, бежать из города в крепость на острове под защиту армии. Это уже ни в какие ворота не лезло, и Лондон решил сделать топ ногой.

Анижедети

В первых числах октября в Бостоне высадилась морская пехота. Порт и пакгаузы были взяты под охрану, по городу зашагали патрули. В итоге всего за полтора года уровень контрабанды упал втрое, а таможенные сборы, напротив, выросли на 67 %, и основную часть контингента вывели. Несколько подразделений осталось, но это было уже не совсем то, на патрули сил не хватало, так что «солидные люди» оживились. Вновь начались волнения «простых, честных американцев»; вскоре таможеннику без охраны стало опасно появляться на улице, но, в отличие от прежних времен, под раздачу попали и чиновники других ведомств. Воздействовали по-всякому, от тривиального «насрать под дверью» до подливания чего-то типа касторки в молоко. У некоего Элиотта Спенсера, всего лишь писаря, одну за другой отравили трех собачек, принадлежавших его дочерям. А затем дошло и до крови.

Поздним вечером 22 февраля 1770 года несколько подростков от 9 до 15 лет, работавших мальчиками на побегушках в конторе купца Джона Миллера, младшего компаньона того самого Хэнкока, затеяли бить стекла в доме таможенника Эбенизера Ричардсона. Типа, чтобы прохладился. Некоторые историки называют это «своеобразным политическим протестом», ну и Бог с ними, для нас же важно, что в эту ночь случилось непредсказуемое. Обычно чиновники в таких случаях либо старались отсидеться (одному против стайки, хоть и подростков, страшновато, тем паче что детки портовые, бедовые, с ножиками), либо выскакивали с палкой. Но так уж вышло, что под один из кирпичей подвернулась беременная жена домовладельца, камень сильно разбил бедняге голову, она лишилась чувств и у мужа, решившего, что овдовел, сдали нервы. Резвящаяся детвора получила в оборотку выстрел из дробовика, после чего разбежалась, оставив на мостовой одного из своих, Кристофера Сейдера, «молодого парня около одиннадцати лет», истекшего кровью. На следующий день юристы Хэнкока попытались погнать волну о «детоубийстве», однако судья, выслушав показания Ричардсона и врача, засвидетельствовавшего, что молодая дама мало того, что пострадала, так еще и на грани выкидыша, дело возбуждать не стал. Мученика не получилось. Но по логике сюжет дошел до момента, когда мученики были настоятельно необходимы. А когда «солидным людям» что-то необходимо, они это покупают.

Смертники Свободы

5 марта 1770 года, спустя 11 дней после «детоубийства», некий Эдвард Джерриш, «человек молодой и горячий», по странному стечению обстоятельств должник мистера Брэдли, еще одного компаньона Хэнкока, крепко подвыпив, начал хамить часовому, охраняющему таможню. Солдат, как положено, оскорбления игнорировал, так что хулиган, наскучив, ушел, но через пару часов вернулся уже с дружками. На сей раз в часовых полетели не только оскорбления, но и камни, и в конце концов, когда Джерриш попросту начал хватать одного из солдат за грудки, тот ударил его стволом мушкета. На крики потянулась толпа, – вполне возможно, подготовленная, общим числом едва ли не в сотню душ, все под хмельком. Ситуация быстро накалялась. Уже звучали и призывы к расправе, и в конце концов часовые, бросив свои будки, которые «мирные демонстранты» уже пытались опрокинуть, отступили к лестнице таможни, прижавшись спинами к запертым дверям.

Вот в такой обстановке дежурный офицер, капитан Томас Престон, принял решение принимать хоть какие-то меры если и не по обузданию толпы, то хотя бы для спасения своих подчиненных. Собрав несколько солдат, он велел им примкнуть штыки и двигаться на усиление к часовым, поставив задачу спасти товарищей от расправы и защитить здание таможни от разгрома, а позже явился на место событий и сам. Толпа, тем временем, насчитывала уже «от 300 до 400 человек». Она накачивала сама себя, к тому же еще и некие люди, так и оставшиеся «неизвестными», раздавали «храбрым защитникам свободы Бостона» склянки с виски «для обогрева». Уже в сумерках в солдат полетели не только снежки и камни, но и невесть откуда взявшиеся «колеса и железные палки», – и в какой-то момент, когда начались травмы (странно, что не раньше), прозвучал первый выстрел. А вслед за ним и еще. Стреляли не залпом, в общем, почти не целясь, просто, чтобы отогнать, – и таки отогнали, но трое хулиганов были убиты наповал, еще один парнишка, похоже, даже не участник бучи, был смертельно ранен рикошетом, а пятая жертва скончалась через две недели.

Банду Престона под суд!

Наутро началась истерика. Уже 7 марта по городу ходили плакаты, наспех изготовленные местными художниками, – естественно, «очевидцами массовых убийств», – изображающие хорошо одетых, приличных людей, расстреливаемых войсками, выстроенными в правильные шеренги. Как позже выяснилось, координатором массового изготовления всех этих наглядных пособий был молодой гравер Поль Ривир, спустя несколько лет сыгравший видную роль на старте Войны за независимость, а пока что всего лишь активный «патриот», находившийся, кстати, в самой гуще скандала у таможни. Опасаясь провокаций, власти вывели войска из центра города на островной замок в гавани, но это никого не успокоило. Похороны «мучеников Свободы», в том числе и шпаненка Сейдера, которого почему-то десять дней не спешили предать земле (?!), вылились в совершенное безобразие под тяжелым хмельком и лозунгами типа «Нет тирании!». Резко вошли в моду «патриотические пирушки», где всех желающих покричать о «справедливом суде и скорой казни убийц» поили совершенно бесплатно и от пуза.

В итоге капитан Престон и его солдаты были взяты под стражу. Отдавать служивых людей на съедение по политическим соображениям в те времена считалось непозволительным, но то, что суд должен быть открытым и гласным, а приговор строго соответствовать преступлению, власти понимали. Поступить иначе означало бы подтолкнуть «умеренных» в стан «патриотов». Проблема заключалась с том, что ни один из «юристов Бостона» не соглашался защищать подсудимых. Все понимали, что выиграть дело не так уж сложно, но жить, а тем паче делать карьеру в Бостоне после этого будет затруднительно. Взялся за дело только Джон Адамс, довольно известный лойер из городка Престона, считавшийся одним из видных «патриотов». Его отговаривали, и сам он тоже понимал, чего это может стоить, но, как позже писал в мемуарах, «даже если бы моя репутация была испорчена, казнь бедных солдат впоследствии стала бы пятном на этой стране, не менее грязным, чем казни ведьм в былые времена. К тому же я рассчитывал доказать властям, что размещение гарнизонов в мирное время чревато нежелательными инцидентами, и мне это удалось, что было оценено по заслугам, и таким образом, я, поступив по-христиански, был еще и вознагражден общественным доверием».

Жизнь показала, что он не прогадал: действительно, публичное обоснование нежелательности пребывания военных в городе было в итоге признано более целесообразным, чем показательная расправа с солдатиками, и на политической деятельности лойера его поступок, несмотря на кратковременную обструкцию, никак не сказался, напротив, позже он даже стал вторым президентом США.

Иного не дано!

Впрочем, это было позже. Пока же Адамсу удалось подобрать команду (еще двух юристов). Чтобы приглушить страсти, суд отложили на несколько месяцев, а присяжных, вопреки обычаю, избрали не из местных. В конце октября состоялся первый суд, над командиром, – и, к огромному неудовольствию публики, капитан Престон был оправдан, поскольку доказал, что не приказывал открывать огонь (доказать это было несложно, поскольку он в момент выстрелов пребывал в крайне неудобном месте, чтобы отдавать такую команду). Спустя месяц судили солдат. Адамс строил защиту на утверждении, что подсудимые бесспорно подверглись «беспричинному и жестокому нападению толпы уличных подростков, негров, цветных, ирландских пьяниц и прочего сброда», и имели полное право сопротивляться. Выяснять, утверждал он, следует только степень угрозы: если в опасности была жизнь, солдаты невиновны, а если нет, то виновны разве что в неумышленном убийстве. Жюри, выслушав показания свидетелей, согласилось с защитником. Шесть солдат были оправданы, еще двоих, стрелявших несколько раз, чуть было не признали виновными, но Адамсу все же удалось добыть доказательства, позволившие оправдать и их (пятый погибший, по имени Патрик Карр, незадолго до смерти дал официальные показания на дому, в присутствии священника, а тот передал их адвокату).

Но все это уже не имело ровным счетом никакого значения. В конце концов, никто ни лично капитану Престону, ни бедным служивым зла не желал. Главное, что появился повод. По всем колониям, от Вермонта до Джорджии, полетели красочные, в основном, естественно, анонимные описания трагедии типа классического бестселлера «Полное и правдивое описание ужасной бойни и резни, испытанных мирными и добропорядочными гражданами славного города Бостона от рук бесчеловечных солдат 29-го полка, который вместе с 14-м полком ныне попирает права добрых верноподданных Его Величества Короля Георга». А то и круче. Просвещенное общество читало, ужасалось злодеяниям тирании и проникалось мыслью, что так жить нельзя.

Начало, короче говоря, было положено, – а что было дальше, известно так хорошо, что и говорить о том нет никакой надобности. Помяну лишь, что в 1858 году, когда ни одного свидетеля событий уже не было в живых, в Бостоне начали отмечать День Мучеников Свободы, а в 1888-м был установлен памятник жертвам резни, на фронтоне которого перечислены славные имена всех шестерых, включая, разумеется, и Кристофера Сейдера. Учиться на их примере много десятилетий наставляли детвору. Нынче, правда, о суде (но не о предыстории сюжета) уже рассказывают все более и как есть. Хотя отголоски старой версии, гласящей, что «капитана Престона и его солдат осудили за убийство», типа, как насчет иракских ОМП, с которыми когда-то, – бывает, бывает, – слегка ошиблись…

Генеральная репетиция

А сейчас вернемся на век назад и поговорим о событиях, связанных с именем Натаниэля Бэкона. Дело было, правда, еще в эпоху колониальную, то есть скорее к Англии относится, чем к Соединенным Штатам, которым еще только предстояло возникнуть полный век спустя. Однако, с другой стороны, именно этот сюжет будущие отцы-основатели Империи Добра, – в частности, сам Томас Джефферсон, голова из голов, – считали примером для подражания и вообще первым случаем, когда «американский народ заявил о себе как об отдельной от англичан нации, исполненной чистого патриотизма, добродетели и любви к свободе». А это, согласитесь, уже кое-что.

К тому же в самом сюжете таится некая будоражащая душу загадка. Задолго до нынешних времен толерантности и взаимного согласия, отношение к Бэкону странным образом объединяло несоединимое. Самые твердокаменные, прошлого еще поколения коммунисты США, типа Герберта Аптекера, считали его «чудесным, ярчайшим примером объединения всех угнетенных, белых и черных, в борьбе с колониальным гнетом Англии». Спустя поколение в ту же дуду дудел идеолог «новых левых» Теодор Аллен, указывавший, что «выступление народа против буржуазии, начавшись как результат расхождений в «индейском вопросе» между элитными и неэлитными плантаторами, превратилось в гражданскую войну, в которой вооруженный рабочий класс, черный и белый, дрался плечом к плечу за отмену рабства». И вместе с тем, что интересно, примерно в том же ключе высказывались и закоренелые консерваторы, даже расисты вроде Ника Салливана, рассматривавшие Бэкона как «самого великого патриота и демократа Америки до Вашингтона». Уже любопытно. Получается, что какой-то конфликт между группами каких-то плантаторов, чего-то не поделивших по «индейскому вопросу», каким-то непонятным образом перерос в совместную вооруженную борьбу белых и африканских рабочих против рабства, да еще и против гнета Англии. Странно. Непонятно. Будем разбираться…

Мы в Город Изумрудный идем дорогой трудной

Вирджиния, самая, как говорили тогда, «царственная» колония Англии в Северной Америке, по праву считалась славным местечком. Не холодно и не жарко, аккурат между будущим Севером и будущим Югом, но все-таки больше Юг. Населена была не хмурыми сектантами-разночинцами, как чуть севернее, а людьми свободомыслящими, ни Бога, ни себя не забывающими, в немалой степени дворянами. Занимался тамошний люд в основном сельским хозяйством, в социальном смысле делясь на «джентльменов», – около 1000 семей, – потомков первых поселенцев, прогнавших индейцев с берега и владевших большими и богатыми плантациями близ моря, где трудились чернокожие невольники, и «народ», численностью раза в четыре больше. «Народ», в свою очередь, распадался на «сквайров» (плантаторов победнее), фермеров и безземельную мелюзгу – в основном из отбывших семилетний срок «кабальных слуг» («белых рабов»), то ли сосланных из метрополии на каторгу, то ли оплативших трудом переезд. Ну и еще полезно для понимания дальнейших событий знать, что управлялась Вирджиния, как положено, своей Ассамблеей, но губернатора, поскольку колония считалась коронной, назначали из Лондона, а правом голоса обладали только свободные белые мужчины, владевшие землей или иной собственностью, вроде мастерской или судна. Но главное, конечно, землей, поскольку мастерские были в основном на плантациях, а корабли плантаторам же и принадлежали.

В общем, поначалу такой порядок дел был даже справедлив, но по мере роста колонии белых свободных «лишенцев» становилось все больше, и они все настойчивее поговаривали о том, что неплохо бы получить право голоса. Не политики ради, политика мало их волновала, а потому что к 1674 году на повестку дня вышел «индейский вопрос», которого раньше как бы и не было. В отличие от суровых сектантов Новой Англии, считавших краснокожих еле-еле животными и спровоцировавших туземцев вести себя соответственно, а затем вырезавших «дьяволов» подчистую, в Вирджинии царило согласие. Девятнадцать небольших местных племен, проиграв войну 1644–1646 годов, жили, не нарушая договор, лояльно служили английской короне, платили дань пушниной и даже помогали колонистам в войнах с более далекими, «немирными» племенами.

Так было много лет, но теперь привычный мир нарушился. Летом 1675 года цены на табак падали (голландцы интриговали вовсю), сильная засуха сократила урожай маиса на три четверти, и «народу», и «джентльменам» приходилось затягивать пояса, а тут еще с севера, из Массачусетса шли нехорошие слухи о взбесившихся индейцах, берущих штурмом и выжигающих целые города. То есть о знаменитой «войне короля Филиппа». Это, конечно, было далеко, но у страха глаза велики, а к тому же ситуация давала возможность решить остро волнующие всех вопросы. Короче говоря, большая группа фермеров, обитающая по соседству с лояльными индейцами, потребовала отменить договор, прогнать их, неважно, что лояльные, и распределить возделанные земли, поскольку «это даст добрым подданным дополнительный доход». Того же требовали и бывшие кабальные слуги, не имеющие заработка и мечтающие о своей земле, тем паче уже ухоженной, поскольку средств на самостоятельную очистку участков и постройку домов не имели.

Власть в лице губернатора, пожилого джентльмена по имени Роберт Беркли, такие настроения не поощряла, как «противоправные», а провести соответствующие законы через Ассамблею «народ» не мог, поскольку «малых плантаторов» было немного, а мелюзга не имела права избирать и быть избранной. Вопрос сделался актуален, но «джентльмены» добра от добра искать не собирались, – и в какой-то момент фермеры решили брать дело в свои руки по северным стандартам. Начались пограничные стычки, – белые явочным порядком занимали индейские угодья. Затем дело дошло до убийств, а в июле 1675 года и до крупного конфликта. Преследуя воинов из «немирного» племени доик, укравших свинью и побивших сторожа плантации, отряд виргинской милиции по ошибке пересек границу Мэриленда и – опять-таки, по ошибке – атаковал поселок ни в чем не виновных саскеханоков, своих союзников. Индейцы оказали сопротивление и прогнали почему-то нагрянувших белых. Возможно, зря, поскольку сопротивление рассматривалось как «грех и нарушение Божьего права».