Девятый круг. Ада

1

– Снег! – закричала Лерка из кухни.

Сергей подумал, что она шутит; конечно, сейчас вбежит в комнату и расхохочется, может, бросит в него полотенце: «А ты правда поверил, да?»

Но он всё-таки поднял глаза к окну. Не поверил. Встал, отдёрнул тюль. На пыльно-зелёную, какая бывает у городских деревьев посреди июля, листву клёнов падал снег. Падал крупными хлопьями, с нарочитой самоуверенностью панка в библиотеке – словно понимал, что его не ждали. Он касался ветвей с лёгким удивлением, точно оценивая, каково это – оседать на широкие зелёные листы.

Лерка примчалась из кухни и встала рядом с братом. Открыла было рот, посмотрела за окно и ничего не сказала. Снег падал, падал, падал, всё смелее, увереннее, и вот уже трава во дворе стала бело-зелёной, как будто кто-то не слишком тщательно закрасил зелёным фломастером лист бумаги. Прохожие стояли, удивлённо глядя на ворох снежинок, сыпавшихся с неба, и не замечали, как они тают на их голых руках и тонких футболках.

Лерка открыла окно и протянула руку. На ладони быстро таяли снежинки.

– Настоящие, – почему-то сипло сказала она.

На календаре было одиннадцатое июля.

Снег шёл весь день. Казалось, он вот-вот закончится – ну полноте, поиграли и хватит, сейчас лето, в конце концов, вчера было плюс тридцать! Да, для экзотики это неплохо, но хватит же, хватит…

Столбик термометра неуклонно полз вниз, и резкое похолодание делало снег настоящим, не игрушечным, как при первом взгляде. К вечеру снег уже завалил весь двор. Травы как будто и не было. На деревьях выглядывали краешки поникших листьев. Весь день им звонили друзья, знакомые и родные. Диалоги получались один к одному: «Видали?» – «Что творится-то!» – «У вас тоже снег?» – «С ума сойти!» В новостях эту тему мусолили по третьему кругу. А теперь всё выглядело так, будто ничего особенного не случилось. Мягко вечерело, снег сверкал в свете фонаря, Сергей писал за столом, Лерка варила пельмени. На кровати валялись конспекты лекций, поперёк холодильника висела бумажка: «Купить хлеб и зубную пасту!!!», о чём они всё равно забывали третий день. Слышно было, как ругаются соседи сверху. И всё нормально! Всё как всегда.

– Серёж, ты идёшь? – Она выключила конфорку.

– Угу.

Сергей пришёл в кухню. Лерка небрежно раскидывала пельмени по тарелкам.

– Рано в этот раз зима наступила, – немного неуклюже начала Лерка разговор, глядя, как брат методично посыпает пельмени перцем – так, как делал всегда. Слишком обыденно. – Напишешь об этом?

Лерка редко интересовалась работой Сергея – он писал для местной газеты, – но сегодня, ей показалось, можно сделать исключение. Правда, нарочитое безразличие брата, которое он напускал на себя всякий раз, когда случалось что-либо, возбуждавшее её любопытство, и в этот раз заставило её пожалеть о своей несдержанности.

– Придётся… Хотя какой в этом толк? Завтра растает всё, – рассеянно ответил Сергей.

Но снег не растаял – ни завтра, ни потом.

2

Тёмный храм был почти пуст. Только несколько старушек стояли по углам: все в доперестроечных пальто и шерстяных платках, с суровыми лицами, со свечами в изжёванных морщинами руках. Отец Андрей уже закончил исповедь и, отпустив древним жестом благословения прихожан дожидаться причастия, посмотрел за высокое, забранное чугунной решёткой окно. Снег мягко падал на кусты роз во дворе; было отрешённо и тихо. Взяв с аналоя крест и Евангелие, отец Андрей несколько мгновений не сводил глаз с цветов за стеклом – пышных, красных, и вдруг – в белом, нежном… Он отвернулся, собравшись уходить, и невольно вздрогнул. Перед ним стоял молодой человек и смотрел прямо ему в лицо – пристально, выжидающе и в то же время как-то… отчаянно. На его светлых волосах, собранных в хвост, пушился снег. Серые глаза блестели – горько, нездорово.

Отец Андрей немного удивился, но коротко кивнул ему: мол, говори.

– Я не псих, – сообщил молодой человек; голос его сбивался, будто он только что бежал. Отец Андрей с недоумением вскинул брови. – Но я знаю, почему снег. Это она. Всё она…

Истерик отец Андрей не одобрял и строго посмотрел из-под очков на молодого человека. Тот запнулся на полуслове.

– Я бросил… – Он замялся и отвёл глаза, но вскоре продолжил: – …Дело своей жизни бросил. Из-за неё. Я… не могу без неё, и она меня позвала.

Отец Андрей уже собрался напомнить молодому человеку, зачем приходят на исповедь, но тут он сам перешёл, что называется, ближе к теме.

– На мне грехов столько, что… – Молодой человек махнул рукой, как бы отметая всякое снисхождение к себе.

– Сомневаться в том, что Бог тебя простит, значит… – начал было отец Андрей, но исповедующийся его перебил:

– Да знаю я! Лучше, чем вы думаете, знаю! Простите, – последнее слово он сказал гораздо тише и спокойнее, чем первые реплики. – В общем, я её люблю. Наверное, это так называется, только это уже невозможно, – измучила! То ночами приходила, я ей, представьте, руки целовал, а вдруг в себя приду – нет её, я воздух ловлю. А теперь вот – снег.

Из потока речи молодого человека отец Андрей выхватил наиболее понятный момент.

– Ну, любишь, понял. Что случилось? Ты, может, женат? Или она замужем?

Молодой человек устало покачал головой. Его точно лихорадило. Он сжал было руки в кулаки, но потом медленно разжал напряжённые тонкие пальцы и перекрестился, отвернувшись к распятию. Христос, склонивший узкий лик на фоне окна, за которым продолжал крупными хлопьями укутывать розы снег, казалось, был в этот миг особенно милостивым. Сочувственно смотрела Богородица на иконе, вся в розоватых отсветах лампадки. И так тихо было в храме…

Отец Андрей ждал.

Наконец молодой человек посмотрел измученными глазами куда-то сквозь него и вздохнул:

– Она – моя сестра.

3

На другой день снег не растаял. Сергей немедленно отрядил сестру лепить снеговика для громкой первой полосы, а сам помчался в редакцию. Чувствуя себя довольно глупо под взглядами старушек у подъезда, быстро промокшая Лерка воткнула снеговику морковку меж нарисованных маркером глаз и побежала в университет, на консультацию перед последним экзаменом.

В alma mater разговаривали только о снеге – так же, как на остановке, в автобусе, на улицах. Естественно, предсказывали конец света. Тётя Тамара, университетская уборщица, исключением не была. Едва Лерка повесила куртку, старушка немедленно вздохнула:

– Всё. Точно всё. Давно к этому шло. Наказывает нас Бог…

Лерка поспешно кивнула и выбежала из раздевалки. У расписания, как обычно, толпились студенты. Оттуда донеслось:

– Всё, конец света. Это ещё Нострадамус предсказал.

На втором этаже молодой преподаватель старославянского уверенно изрёк:

– Всё, недолго нам осталось, солнце вот-вот взорвётся.

Девчонки в аудитории, собравшись у окна, тоже на все лады обсуждали нынешнюю аномалию. Но вот вошла Разбегаева, преподавательница, и стало ясно, что даже если бы небо вдобавок осветило северное сияние, она бы не преминула выявить их предосудительной безграмотности. Положив внушительную стопку папок, тетрадей и парочку словарей на стол, она нетерпеливо кивнула девушкам у окна.

– Преподаватель вошёл, девушки.

Милая, строгая, несгибаемая Разбегаева! От её основательности снег вдруг стал просто снегом.

– Валерия, пожалуйста, к доске.

…Когда-то Лерке приснился сон: в городе невесть откуда появились стада динозавров, которые громили всё подряд. Ревел ураган, хлестал дождь. Между огромных лап какого-то монстра Лерка, чудом спасшись, проскочила на крыльцо университета, чтобы спрятаться. Не успела она перевести дух, как появилась Разбегаева. Динозавр крошил супермаркет напротив, а Разбегаева строго спросила: «Валерия, вы сделали задание по русскому языку?»

Вечером Сергей позвонил и сказал, что будет поздно: у него много работы. Лерка решила оставить сомнительную затею приготовить плов и, слопав бутерброд, задумалась, куда бы ей направить свою лишённую вектора энергию. Взгляд остановился на кладовке.

Волковы выросли в деревне и, покоряя город, поселились на съёмной квартире, причём нынешняя была уже не первой. Они перебрались сюда лишь недавно и были, в общем, довольны: просторная комната, разумная плата и вменяемая хозяйка, которая всегда предупреждала о своих визитах, к чести её, очень редких. А на прошлой квартире эксцентричная старушка с фиолетовыми кудрями появлялась, как не в меру активное привидение, и ранним утром, и глубокой ночью, бесшумно проскальзывая в дверь и засовывая морщинистый нос то в их кастрюли, то в карманы курток.

Впрочем, и у нынешнего жилища недостатки имелись: совершенно не вместительный шкаф и забитая до отказа кладовка. Лерка хищно посматривала на её дверь уже несколько недель и наконец решилась. У неё давно мелькала мысль, что никто не заметит пропажи пары-тройки коробок с хозяйским прошлым.

Тут было всё, что можно найти в среднестатистической кладовке или на балконе, от лыж с одной палкой до длинных резиновых сапог, от шерстяных носков до банки с засохшей краской. Только на беглое ознакомление с залежами коробок, мешков, свёртков и узлов у Лерки ушло полчаса. Решить, что из хозяйского старья можно безнаказанно выбросить, оказалось нелегко. Вздохнув, Лерка на миг исчезла в пыли и вытащила на свет первую коробку. Ну конечно: детская одежда. Ребёнок вырос, а вещи оставили его будущим детям, – стандартная история. На выброс не годится, могут вспомнить. В другой коробке почивали два плаща мышиного цвета, которые никто никогда не наденет, но выбросить всё равно жалко, и три свитера из той же категории… Пожалуй, подойдёт.

Лерка приступила к следующей коробке. «Надо же, не тряпки», – удивилась она, справившись с хитрым узлом. Достала деревянную резную шкатулку, внутри – пара заколок-невидимок, простенькая резинка и какие-то обрывки бумаги. Лерка развернула один. Ярко-фиолетовыми чернилами, мелким почерком было написано: «…теперь тебе Его путь не повторить, и я здесь ни при чём, ты сам…». «Его» – с большой буквы с завитушками. Клочок был мятый и очень маленький, дальше фразы было не разобрать, но Лерке стало интересно. Она жадно, как к какой-нибудь захватывающей древности, кинулась к другим кусочкам. Размашистые, широкие буквы, выведенные обычной шариковой ручкой, встретились на небольших и скомканных, но всё-таки цельных листках: «Рыба на балконе, рис на плите. Поешь, не забудь», «Покорми кота дяди Толи», «Адин поезд в 8.30». Первый, мелкий почерк встретился ещё пару раз, но на таких маленьких и затёртых обрывках, что разобрать ничего не удалось. Лерка разочарованно отставила шкатулку в сторону. Ошмётки чужой жизни, забытые в кладовке, манили её, но рис на плите и дяди-Толин кот наводили на мысль, что жизнь эта довольно заурядная. Лерка продолжила исследовать коробку. Тетрадка. Обычная школьная тетрадка по литературе, подписанная ученицей 11-го класса Исаевой Адой. Ада. Лерка приподняла бровь. Редкое имя. А почерк… тот первый почерк, мелкий. Серебряный век, Есенин, Маяковский, Булгаков – темы, прилежно подчёркнутые фломастером. На полях редкие заметки, видимо как-то связанные с уроком. В конце несколько цитат, которые, наверное, приводил учитель, а ещё – две фразы, написанные поперёк листа и небрежно зачёркнутые:

«Если ты любишь Бога и Он любит тебя, почему ты боишься Его?»

«Бог создал этот мир таким – что же ты его отвергаешь? Ты осуждаешь Его? Что же, Он зря трудился?»

И, наверное, как продолжение этой мысли:

«Бог создал меня…»

У Лерки напрочь вылетело из головы, ради чего она полезла в эту пыльную кладовку. Она будто читала книгу, которую надо собирать по страницам; любопытство било через край. Теперь она даже переставала дышать, когда вновь лезла в коробку.

Евангелие. Скромное синее Евангелие. Лерка полистала книгу. Страницы затёрты, кое-где – карандашные заметки. А на обратной стороне обложки аккуратно выведено: «Ада, читай хотя бы иногда». Что ж, Ада, кажется, предпочла убрать подарок подальше.

Далее Лерка нашла разорванный бумажный пакет, на котором было написано «Для Ады». Наверное, в нём передали Евангелие, по крайней мере, почерк совпадал с надписью на форзаце книги.

Шарф. Лерка удивлённо разглядывала очередную вещицу. Обыкновенный муаровый шарф ярко-алого цвета, на одном крае которого давно расплылись большие чёрные буквы – «Ада».

Пикнул домофон. Лерка вскочила и торопливо затолкала всё обратно в кладовку, потом бросилась в комнату, чтобы поскорее принять вид добропорядочной сестры, читающей книжку, а не роющейся в чужих вещах.

Сергей вошёл, отряхнул снег с куртки, поворчал, что на дорогах жуткие пробки из-за снега и что хлеб опять не купили, по традиции сердито объявил:

– Обожаю эту работу! – и, как всегда, обругал редакцию всеми известными ему словами.

Но Лерке было не до него. Её беспокоили две вещи: когда растает этот ненормальный снег и Ада, которая, похоже, когда-то жила здесь.

4

В редакции было холодно. Сергей пил остывший кофе и набирал статью об абсолютной неготовности городских властей к чрезвычайным ситуациям: снег шёл уже неделю, но дороги так и оставались заваленными, а квартиры жителей, беззащитных перед чиновниками, – нетоплеными. Сергей знал, что пишет для людей, которые хотят прочитать, что за них заступаются только на газетной бумаге, а во власть приходят исключительно воры и бездельники, и слогом пользовался соответствующим.

В это время он был один в их корреспондентской комнатушке, гордо именуемой редакцией: девчонки разбежались по заданиям, а может, по магазинам – на то они и девчонки. За окном валил снег. Тут в дверь тихонечко поскреблись. Сергей весь сморщился от этого скребка: так скрестись могли только читатели, причём читатели, которым что-то надо. Напечатать про их сложную жизнь (или, того хуже, жизнь их детей-бабушек-дедушек…), разобраться с соседкой, пятый месяц не возвращающей сто рублей, или вернуть деньги за прошлый номер, который драгоценному читателю не понравился (а не то он перестанет покупать любимую газету). Так или иначе, они все чего-то хотели.

– Войдите! – крикнул Сергей, сворачивая вордовский документ и приготовившись к худшему.

Вошла девочка. Сергей удивился. Буйными читателями, готовыми ходить, звонить и писать в редакцию, оказывались, как правило, пенсионеры или те, кто скоро ими станет.

– Здравствуйте, – тихо сказала она, встав прямо перед ним.

Тут Сергей разглядел, что не такая уж она маленькая. Ей, похоже, было лет семнадцать. Его сначала сбили с толку две русые косы, свешивавшиеся из-под белой шапки с помпоном, и тонкое лицо, бледное без косметики. Посмотрев на неё внимательнее, Сергей ошеломлённо отставил кофе. Правильные черты, большие глаза, изящные кисти рук с ногтями, лишёнными лака… Девушка была неухоженна, слишком просто, по-детски, одета – но при этом довольно красива.

– Что вы хотели? – выдавил Сергей.

– Напишите! – вдруг крикнула она. – Напишите, что мы все умрём под снегом!

Сергей опешил. Девушка, которой впору было играть ангела в голливудском фильме, оказалась истеричкой. Он вздохнул – и смирился: в эту комнату приходили и не такие помешанные. Отводя глаза, чтобы не отвлекаться на странную прелесть этого бледного, почти прозрачного лица, Сергей сдержанно начал:

– Видите ли, предсказания мы не публикуем, мы пишем больше на социальные темы…

Девушка неожиданно нагнулась прямо над ним, опершись покрасневшими от мороза руками на стол.

– Социальные – это о людях, верно?

– Верно, – согласился Сергей, отъезжая на стуле к самой стене.

– Так и это для людей! Пусть знают! Скажите им, что Бог есть! Скажите, что им надо только успеть исправить всё, что они наделали. Времени больше не будет, пусть поймут! Нам немного осталось. Людей больше не будет.

– Ну зачем же их так пугать? – спросил Сергей. Странное дело, в этой холодной красоте не было ничего заманчивого, такого, что заставляло бы не отрывать от неё глаз; ему уже хотелось выставить девушку за дверь, скорее дописать текст и уйти домой. – Даже если наступит конец света…

– Свет останется! – перебила посетительница и объяснила: – Людей не будет.

– Хорошо, – поспешно согласился Сергей и подумал: ну почему он пять минут назад не ушёл покурить? Ведь хотел же. Тогда, может быть, она бы развернулась и ушла. – Только зачем им знать сейчас? Пусть поживут в своё удовольствие, уж сколько осталось.

– Да вы что! – крикнула она так гневно, что Сергей мрачно решил: нет, не ушла бы. – Вы хотите, чтобы они в свои последние дни продолжали грешить? Вы не понимаете! Если вы напечатаете предупреждение, у них время будет. Покаяться. Помолиться. Бога вспомнить. Прощения у людей попросить. Подготовиться. И может быть, Он спасёт кого-нибудь. Ноя же спас.

Ну почему на факультете журналистики не учат, как избавляться от подобных читателей? Как-то в редакцию пришёл старичок в шинели, который совал девочке-корреспондентке под нос осколок бутылочного стекла и доказывал, что это – откопанный на его огороде кусок метеорита. В другой раз приковыляла бабка, уверявшая, что по ночам её беспокоят марсиане, а собес почему-то ничего с этим не делает (главным образом она жаловалась на собес, позволяющий себе такую халатность, а не на марсиан). А теперь вот эта.

– Вам лучше в религиозную газету обратиться, – ещё сохраняя выдержку, посоветовал Сергей. – Мы на такие темы не пишем.

– Но у вас тираж больше? – требовательно уточнила она. Густые каштановые брови описали идеальную дугу.

– Больше, – нехотя признал Сергей.

– Так вас больше людей прочтут! И спасётся больше! Как же вы не понимаете? – И она посмотрела на него как на ненормального. Это совсем вывело Сергея из себя.

– Мы-об-э-том-не-пи-шем, – сквозь зубы процедил он.

Казалось, девушка расплачется. Она смотрела на него светло-серыми глазами так обиженно, словно он выбросил в окно её котёнка. Неожиданно она топнула ногой.

– Я сюда пешком пришла! К вам! Из Бердеевки! – завопила она. – Я же для вас! А вы не напишете?

Она и в самом деле расплакалась. Сергей почувствовал себя мерзавцем, издевающимся над ребёнком. И вдруг понял: несмотря на возраст, она же правда совсем девочка – по крайней мере, по сознанию.

– Ну, я поговорю с редактором, может, мы попробуем что-то такое написать. Как вас зовут? – с фальшивой участливостью спросил он.

– Маша.

«Маша! Ну конечно, Маша! – устало подумал Сергей. – А как ещё могут звать пророчицу Апокалипсиса. Да, она ведь и пешком откуда-то там пришла». Он нервно нарисовал в блокноте треугольник, тут же его замалевал и обратился к Маше, сцепив руки:

– Маша, а фамилия твоя как? – непроизвольно перешёл он на ты.

– Семёнова.

«Хоть не Иванова», – мельком подумал Сергей и записал девушку в блокнот.

– В школе учишься?

Она снова посмотрела на него с ужасом.

– Какая школа? Сейчас молиться надо, душу спасать! Я что, похожа на человека, который может заниматься пустяками в такое время?

– Нет-нет, совсем не похожа, – торопливо сказал Сергей, и это была первая искренняя фраза в разговоре. – Маша, видишь ли, я сейчас должен срочно дописать статью и бежать на интервью с… м-м… с губернатором! – Он представил себе, как бы засмеяли его девчонки, если бы слышали эти слова. – А ваше, бесспорно, очень важное сообщение, если редактор согласится, мы опубликуем.

– Вы мирской человек, – укоризненно сказала Маша. – Одумайтесь! Не о статьях и зарплате надо сейчас думать, а о спасении… Я могу не попасть сюда больше («Уже хорошо!» – облегчённо вздохнул Сергей), поэтому, если вы промолчите, вина за все беды падёт на вас. А губернатору тоже обязательно скажите, пусть срочно…

– Поверьте, он знает, что делать в такой ситуации! – заверил Сергей и вскочил. – Я забыл, мне надо срочно в… бухгалтерию. Машенька, всего доброго. Счастливой тебе дороги.

И Сергей ловко вывел Машу из офиса, а сам скрылся в бухгалтерии. Две девушки подняли глаза от бланков и удивлённо покосились на него.

– Спасаюсь! – Он развёл руками и пояснил: – Читательница. Особо буйно помешанная. Грозит концом света.

Девушки сочувственно улыбнулись. Прождав минут пятнадцать, развлекая бухгалтерш рассказом о пророчице Маше (те хохотали до упаду и напоили его кофе), Сергей осторожно вернулся в офис. Маши там уже не было.

– Уф! Бывает же… – Он подошёл к огромной карте области, висевшей на стене. – Бердеевка…

Он поискал село вокруг города: вряд ли Маша пришла пешком из какой-нибудь Тмутаракани – если, конечно, не наврала. Но среди пригородов никакой Бердеевки не оказалось. Сверившись с содержанием, Сергей нашёл её и присвистнул – до города от неё было километров пятьдесят.

– Врёт, – решил Сергей, но всё же пожалел, что хотя бы не предложил Маше чаю.

Кое-как достучав статью, он собрался домой.

Снег был повсюду. Он валил с неба, словно там, наверху, кто-то сбрасывал целые сугробы на землю. К остановке он пробирался чуть не по колено в снегу. Прождав двадцать минут, он так и не увидел своего автобуса, да и никакого другого: транспорт ходил из рук вон плохо. Сергей выкурил третью сигарету и пошёл пешком.

Попав наконец в квартиру, он был в снегу с капюшона до ботинок. Лерка, похоже, унеслась на свидание. Сергей рассеянно подумал, что их у неё слишком много, привычно поставил воду на пельмени, с удовольствием отметил появление нового тюбика зубной пасты в ванной и потому совершенно не удивился отсутствию хлеба.

После миски пельменей он полез в кладовку – в квартире было холодно, а хозяйка говорила, что у неё есть поролон; отвёртка тоже нашлась, между бутылкой уксуса и вязаными носками. Поражаясь своей домовитости, он под бормотание телевизора начал затыкать окна в комнате.

– В ближайшие две недели по вине циклона с Атлантического океана в центральном регионе потепление так и не наступит, и средняя температура воздуха в начале августа ожидается десять градусов ниже нуля, – сообщила дикторша из прогноза погоды, глянцево улыбаясь.

Сколько?! Сергей обернулся к телевизору (девушка уже рекламировала капли от насморка), оступился, табуретка грозно качнулась, и он, ловя руками воздух, полетел на пол. Морщась и костеря синоптиков, снег и табуретку, он обнаружил, что не только набил синяк на ноге, но и ухитрился задеть отвёрткой обои, и теперь приличный кусок белой бумаги в блёстках болтался, наполовину оторванный, у балконной двери. Сергей вновь высказал всё, что он думает об отвёртке, обоях и ещё раз о снеге, и побрёл за клеем, надеясь, что за шторами следов падения никто не заметит. Он уже намазал было край бумаги, как вдруг заметил что-то между бетонной стеной и обоями. Сперва подумал, что ему показалось, но всё же осторожно просунул руку и вытащил конверт. Обыкновенный, без марок и надписей. Запечатанный. «Оригинальное место для заначки», – усмехнулся Сергей и без колебаний оторвал край фотографии.

Всё его профессиональное и человеческое любопытство вспыхнуло так, что у него дрогнули руки, когда он доставал их из конверта. Увы, там не оказалось губернатора в бане, хлещущего водку и лапающего пару-тройку девчонок. По большому счёту, было вообще непонятно, зачем снимки понадобилось столь добросовестно прятать.

Глядя на фотографии, Сергей сначала не мог понять, что в них не так, но вскоре заметил: девушка на всех была с завязанными глазами. Или девочка: он не мог точно сказать из-за её крайней, почти фантастической худобы и крохотного роста – судя по тому, каким огромным по сравнению с ней казалось кресло. Она сидела на его ручке в одном красном полотенце – и с ярко-алой повязкой на глазах. Её сняли крупным планом, так, что виднелись капельки на коже. У девушки были пышные светлые волосы до плеч и личико с такими изящными скулами, что впору ей рекламировать пудру и тональный крем. На тоненьком, детском пальце – массивное серебряное кольцо с чёрным камнем. На другой фотографии она улыбалась из ванны – над толстым слоем пены. На третьей уже красовалась в чёрном вечернем платье с голой спиной, с бокалом шампанского и каким-то парнем в пиджаке, стоящим вполоборота к объективу так, что лица не было видно. Тот же красный шарфик на глазах. На четвёртой – улыбалась из-под шёлкового одеяла. А на пятой был мужчина с обнажённым торсом и светлыми волосами, собранными в хвост; он стоял в вечернем свете в профиль к окну. Его глаза скрывал всё тот же алый шарф.

И больше ничего. Довольно невинно. Сергей недоумённо пожал плечами. Он ещё раз повертел снимки в руках и заметил надпись очень мелким почерком – на том, где девушка была в ванне: «Хочешь знать, кто меня фотографировал?» Сергей помедлил секунду и убрал снимки себе в сумку.