Девятый круг. Ада

8

В ту ночь, когда Роман видел Аду в последний раз, они вернулись из часовни очень поздно, и шрам у него на запястье болел от её странного ритуала. Мать застала их во дворе и набросилась с руганью. Хотя уже давно всё было решено, и Аду зачислили в художественное училище в другом городе, и он сам собрал чемоданы для поездки на север, даже их последней встрече не дано было завершиться без скандала. Мать накинулась на Аду: «Ведьма! Не смей трогать моего сына!» Та лишь презрительно рассмеялась. Роман не знал, куда деть глаза. В свете фонаря мать заметила кровь, капавшую с его руки на асфальт, закричала и вцепилась Аде в волосы. Следующий миг был ещё более страшен: тонкая фигурка не шелохнулась, но в темноте сверкнул узкий нож. Ада приставила лезвие к груди его матери и тихо сказала: «Убери руки». Роман похолодел и оттащил застывшую вдруг мать от своей Дюймовочки, глаза которой горели, едва не искрили. Ему не раз становилось страшно рядом с Адой, но в тот миг он испугался за мать: что бы ни связывало его с двоюродной сестрой, Роман знал, что не настолько ей дорог, чтобы она не могла навредить его близким. Он никогда не думал об этом всерьёз, но в тот раз, когда нож в худом кулачке блеснул дважды за ночь, Роман испугался Ады, как боятся ведьм и кликуш в деревнях. Наверно, ещё и поэтому он был рад, когда наутро поезд тронулся и он остался один с забинтованной рукой и двумя сумками багажа.

Роман хорошо помнил, как в далёкие, занесённые снегом вечера выходил из квартиры, стараясь не попасться матери и Богу на глаза, и в фиолетовых сумерках шёл в старый, почти заброшенный парк в четверти часа ходьбы от дома. Обычно там гуляли лишь по самому краю, где сохранились покорёженные временем асфальтовые тропинки. Днём на этих дорожках, разбитых и замусоренных, гуляли уставшие молодые женщины – одни ещё меланхолично прохаживались с колясками, другие уже с восторгом следили за первыми шагами своих малышей. Иногда те, не удержавшись на некрепких ножках, шлёпались на асфальт – а в двух шагах от них валялись бутылки и пёстрые грязные обёртки от всего на свете. Почти никто не совался вглубь парка, где не осталось тропинок, по земле тянулись заросли кустарника, а деревья росли плотно друг к другу. Там было темно, как в лесу, и забирались туда разве что парочки в поисках лихой молодой любви да сомнительные пьяные компании.

О том, что лет сорок назад здесь был центральный городской парк, напоминали старые качели среди переплетений шиповника и бузины. Деревянное сиденье давно отвалилось от железных прутьев, на которых держалось, и лежало прямо на земле. Дощечки, из которых оно было сделано, снизу наполовину сгнили; ржавая рама поскрипывала, когда ветер становился слишком сильным. Именно здесь Романа ждала Ада.

Она всегда приходила раньше его. Большинство городских девушек ни за что не ступили бы даже на окраину парка после наступления темноты – но Ада не боялась никого и ничего. Она сидела на качелях, застелив их своей лёгкой курткой, а увидев Романа, продирающегося сквозь деревья, доставала из кармана зажигалку – и миг спустя загоралась белая свечка, которую она приносила с собой. Роман, каждый раз точно знающий, что не должен здесь быть, неловко садился напротив. В отсветах огня её лицо было магически, непристойно красивым.

В те вечера она рассказывала ему истории о своей семье. Немногие увлечены своими пра- и прапрабабками так, как была Ада. Экзотические предания о доме на краю села лились из Ады рекой. Она говорила, что поколения злых и добрых ведьм в её семье чередовались с захватывающим дух постоянством, но кто был в начале, ей неизвестно. Ада верила, что в истоках рода стояла врождённая, а не наученная ведьма, – по её мнению, этим объяснялась непрерывность дара.

«Бабушка моей прабабки была доброй знахаркой, – вспоминала она. – Рассказывали, что она могла остановить кровь даже при самой страшной ране. А если рождался ребёнок с отклонениями – ну, не начинал говорить, плохо ходил, вообще, как сейчас говорят, отставал в развитии, – матери носили их к бабке каждую пятницу на протяжении тринадцати месяцев. И он вырастал здоровым! А уж всякие обычные болезни снимала запросто: пошепчет что-то, травок попить даст – любой грипп как рукой снимало. Особенно у неё выходило детские болезни заговаривать. Тогда малыши умирали очень часто, скарлатина приговором была… А бабка моей прабабки её лечила. Считай, добрым ангелом всего уезда была: к ней даже из дальних сёл детей привозили». Ада говорила, и по её лицу плясали тени – пламя толстой свечи трепетало на ветру.

Иногда Роману становилось страшно. Парк полнился шорохами и далёкими пьяными криками, и он не чувствовал себя в безопасности. Зато Ада, казалось, была спокойна, как дома. Может быть, эта мрачная атмосфера, глушь леса в черте города, заповедная для большинства жителей, казалась ей близкой по некоему зову крови, который велел ей быть ближе к своим истокам. «Она сделала то, что многие сочли бы подвигом, – ведь на её счету было не меньше сотни спасённых детских жизней… – Поднявшийся ветер подхватывал её слова, а не заглушал. – Но лучше бы она этого не делала. Слава её была слишком громкой, чтобы не ударить по ней же. В округе случилась вспышка холеры. Она продолжала лечить детей – но однажды к ней пришли односельчане; впереди выступала крестьянка с мёртвым ребёнком на руках. Она заявила, что холера – бабкиных рук дело… И эти люди, часть которых смогли вырасти, жениться и дышать только благодаря бабке моей прабабки, поддержали истеричку, а вовсе не женщину, которой обязаны жизнью. И они забили её камнями. Насмерть…» Ада поднимала глаза с язычками пламени в зрачках, и Роман невольно пугался: тёмное чувство, не то гнев, не то насмешка, странно искажало её лицо. «В последних поколениях ведьмы нашей семьи людям не помогали, – усмехнувшись, продолжала она. – Впрочем, там уже прослеживались психические расстройства, и прабабка выделялась разве что недюжинной силой, даром влюблять в себя мужчин и неспособностью жить нормально. Хотя её мать умела и грозу вызывать, и памяти лишать тех, на кого зло затаит… Знаешь, прапрабабку в селе уважали и очень боялись: уж с ней-то точно шутки были плохи. Она могла пошептать что-то у себя в сарае – и наутро у того, кому она хотела насолить, все куры оказывались мёртвыми. В колодцы русалок пускала… Ну, или не знаю, как там точно было дело, а только пойдёт женщина по воду – а придёт без ведра, бледная, трясётся вся: увидела в колодце чужое лицо. В силу прапрабабки так верили, что ей даже хозяйство вести не надо было, – односельчане приносили ей даром и хлеб, и яйца, и молоко. Потому что боялись: вдруг град нашлёт или коров молока лишит…» На изменчивом лице Ады вспыхнул тогда мрачный восторг. Роман помнил, как ветер взметнул ей волосы и горсть осенних листьев внезапно ударила ему в глаза, а когда он снова взглянул на сестру, увидел, что к ней на колени прыгнул невесть откуда прибежавший чёрный котёнок.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.