Сын игромана

1

Наступало первое сентября – день крутых жизненных перемен и, как услышала вчера Ирина в толчее школьной ярмарки, великого переселения народов. Это что-то из истории, точнее она не помнила. Но народы действительно переселялись: в их многоквартирный дом стремительно съезжались возвращавшиеся после летнего отдыха жильцы. Во дворе появились люди, которых какое-то время было не видно. Дверь подъезда все время хлопала, на лифте часто горела красная кнопка «занято». И с каждым днем поднимался градус жизненной суеты, а сквозь нее прорастала тревожная бесшабашность, возникающая в преддверии жизненных перемен. Дети спешили погулять напоследок, взрослые тоже хотели взять свое перед тем, как их затянет в привычную будничную колею. И все рассказывали друг другу о том, где провели отпуск: кто на даче, кто в лагере, многие съездили за границу…

Соседи Стайковы прокатились в Египет. Их Славик, дружок и ровесник Ирининого сына Тимки, взахлеб расписывал во дворе свое первое в жизни путешествие. Хвастался, что его катали на настоящем верблюде. Тимку это впечатлило, но не задело: удивительный по натуре мальчик, он умел не завидовать, а радоваться за других.

К тому же ему самому в этот год выпало очень неплохое лето. Фирменная стоматология, где Ирина служила координатором («Достойное качество по доступным ценам» – смотря для кого, конечно, доступным) производила ремонт с установкой нового оборудования, а весь персонал отправили в долгосрочный отпуск. Таким образом, Ирина оказалась свободной на три летних месяца. Ропща и вздыхая вместе с коллегами по поводу вынужденной безработицы, она в глубине души вовсе не чувствовала себя несчастной. Денег у них с Павлом было достаточно, так как поначалу собирались всей семьей к морю. Но потом выяснилось, что у Павла отпуска вообще не будет, пришел какой-то срочный заказ… И тогда Ирина решила пожить с Тимкой в деревне, в деревянном домике, граничащим с лесом, так что даже малина у забора перепуталась: то попадалась лесная, мелкая и душистая, то садовая – крупная, но без аромата. И все три месяца рядом была любимая бабуля, когда-то вырастившая ее в этом домике.

Ирина не помнила своих родителей: отца у нее не было, а мать умерла вдали от дома, на молодежной стройке, куда подалась в поисках лучшей доли. И произошло это, когда Ирина пешком под стол ходила. Она знала только свою бабулю, которая и вывела ее в жизнь: после школы отправила в районный техникум, потом отпустила в Москву – ищи, дитятко, свое счастье. И счастье действительно нашлось: в Москве Ирина встретила Павла, родила Тимку. Со временем они стали благополучной, в меру обеспеченной семьей: он работал программистом небедной компьютерной фирмы, она, чтобы вносить свою лепту в семейный бюджет, устроилась в ближнюю стоматологию координатором. А главное, оба во всем были заодно: вились, как ласточки над гнездом, из которого выглядывает птенец – истинный координатор их жизни.

И с жильем им повезло: Павел прежде обитал в трущобном бараке для рабочих, куда вселился еще со своей ныне покойной матерью. Когда они с Ириной поженились, барак снесли, а им, учитывая родившегося Тимку, дали двухкомнатную квартиру. Прямо как в прежние времена, еще до перестройки! Правда, делу помог барак, в котором вообще невозможно было жить. Теперь у них все удобства, в деревню ирининого детства они приезжают как дорогие и, увы, редкие московские гости. И вот довелось пожить с бабулей вдосталь, да еще Тимку выпасти на здоровом воздухе, на лесной-садовой малине.

Но все на свете когда-то кончается, и вот уже на календаре тридцать первое августа. Завтра с утра Ирине предстоит проводить Тимку в школу, а самой выйти на работу, в свою обновленную стоматологию «Белый коралл». Не то чтобы это огорчало Ирину: после долгого отдыха ей самой хотелось возвращения спокойных, стабильных трудовых будней. Но после приезда в Москву что-то ее внутренне беспокоило, что-то, казалось, было не так. Она сама еще не осознала, что именно. Да и вообще: может быть, это только казалось…

Ирина достала из шкатулки бусы, приложила к новому нарядному платью. Надо прикинуть, как она будет выглядеть завтра на линейке в школьном дворе. Светка Стайкова, мать Славика, наверняка явится в чем-нибудь сногсшибательном, так что надо не ударить лицом в грязь. День Знаний – праздник ностальгический, он будит в родителях давнюю жажду самоутверждения, зародившуюся еще тогда, когда они сами впервые стояли в школьной линейке. Никакие другие впечатления не стерли в памяти Ирины осенний солнечный двор, где перед двухэтажной начальной школой выстроились первоклассники с окрестных деревень. Позади них умиленно вздыхали родители, среди которых толпилась и иринина бабуля. А вокруг было очень много цветов: клумбы во дворе, букеты в школьной линейке. Шпалерами росли высокие золотые шары – казалось, от них повсюду прыгают крупные солнечные зайчики…

Таким было первое школьное утро Ирины, с которого все и началось, да и продолжается по сегодняшний день. Школа – это не десять, теперь уже одиннадцать лет обучения, заканчивающиеся выдачей аттестата. Школа – это на всю жизнь: меняются лишь учебные предметы, а ощущение внутри себя остается прежним. С тем же трудом, с теми же успехами – либо отсутствием таковых – поколение Ирины штурмует сейчас вместо Литературы и Математики другие предметы: Коммуникабельность и Доход, а еще Семейные отношения. Вместо Физкультуры – Здоровый образ жизни, включающий в себя необходимость прогуляться, посещение, у кого получится, бассейна и фитнеса, умеренность в питании. А вот Домоводство так и осталось Домоводством, только теперь оно уже не в прикидку, а на кухне, в которой кормится семья. И есть еще один трудноопределимый предмет, не преподававшийся отдельно в школе. Он даже не имеет конкретного названия, однако постоянно ощущается человеком… вот как трепещет перед глазами твой собственный выбившийся из прически локон или отдуваемый ветром край косынки. Самый главный предмет – попытка все, познаваемое со временем, все страданья, все достиженья, весь опыт свой уложить в одну общую мозаику. И тогда, может быть, с этого узора на тебя глянет Смысл жизни…

Стояла глубокая тишина, что при нахождении дома Тимки и Павла само по себе казалось странным. Обычно они устраивали в квартире тарарам: возня, борьба и все прочее… Принимая во внимание, что отец с сыном давно не виделись, тишина за стеной не имела объяснения. Отложив в сторону платье, Ирина пошла посмотреть на своих мужиков, большого и маленького…

Когда она выглянула из спальни, ей открылась весьма выразительная картина. В одном углу комнаты сидел за компьютером Павел, в другом забился в угол дивана явно обиженный Тимка. Казалось, даже его затылок имеет горестное выражение: дескать, никому я не нужен, променяли сына на электронику. Действительно, у Павла был такой вид, словно ему нет дела до Тимки, как и вообще ни до чего на свете, кроме своих занятий. В лице мужа отражалось то напряженное, зачарованное внимание, какое бывает у хирурга, наконец подцепившего на крючок аппендикс, или у рыбака, осторожно выводящего из воды большую, готовую сорваться рыбину. Выходит, тот заказ, из-за которого фирма не разрешила Павлу пойти в отпуск, еще не закончен. Или, может быть, новый подкинули? Так сложилось, что за два дня после приезда она еще не успела ни о чем поговорить с мужем: суета, разборка вещей… К тому же он сам сидит за компьютером, и так, насколько ей помнится, было вчера и позавчера. Стареем, усмехнулась про себя Ирина. Раньше, бывало, полдня не виделись и уже кидались друг к другу с вопросами, новостями и поцелуями.

Вздохнув, Ирина вернулась в спальню. Сейчас она закончит приготовления к завтрашнему дню, а потом поменяет своих мужиков местами: сына посадит за компьютер, благо он целое лето жил без него, а мужа водворит на диван… И сама сядет рядом, надо же им, в конце концов, поговорить после долгой разлуки. Всякие там «здравствуй» и «все нормально» не в счет. Ирина вдруг поняла, чего ей последние дни не хватало – настоящего, не поверхностного общения с мужем. Чтобы сидеть рядом и говорить, выкладывая себя до донышка, впитывая взамен его слова, движения, импульсы – все, что из чего складывается его неповторимая личность.

Но человек предполагает, а Бог располагает. «Тили-бом, тили-бом», – прокатился в тишине квартиры дверной звонок.

Было слышно, как Тимка спрашивает, кто там, как в ответ ему зазвучал еще один мальчишеский голос. Похоже, это Славик Стайков. А вот еще женский голос, всегда казавшейся Ирине излишне громким и самоуверенным, – это, конечно, Светка. Значит, соседи пожаловали в гости, придется провести с ними вечер.

Конечно, это были Стайковы: светловолосый Славик, на полголовы выше Тимки, и его мама, никогда не сомневавшаяся в том, что пришла вовремя и ее рады видеть.

– Здравствуй, Ириша, а мы к вам. Скажи моему сыну, куда положить эту громадину, не то он сейчас хлопнет ее на пол! (Славик еле удерживал половину огромного арбуза.) Вот купили сегодня на базаре, а чтобы съесть, нужна ваша помощь.

– Ну что ты, Света, зачем, – слабо протестовала Ирина, принимая из рук Славика плоскую зеленую чашу, снизу твердую и холодную, сверху – красную в черных крапинках, мимолетно пахнувшую в лицо нежной пьянящей зрелостью.

– Как жизнь, Ириша? Давно приехали?

– Позавчера. А вы, я знаю, были в Египте…

– Ну да. Я решила зайти с тобой поболтать. Заодно и про пирамиды расскажу, и о всяких там природных явлениях… Про луну в пустыне!

– Это интересно, – на самом деле Ирине было неинтересно, но воспитанный человек не мог ответить иначе.

– Мальчишки, а вы что встали столбом? – весело прикрикнула Светка. – Взрослые разговоры охота слушать? Нет уж, лапушки, подождите, пока у вас усы вырастут… Павел, привет! – крикнула она в глубину комнаты.

– Привет, – не поворачивая головы, отозвался Павел.

Это вскользь брошенное словцо прозвучало на редкость небрежно. Конечно, Светка была особой болтливой и подчас утомительной, но все же она их соседка. К тому же и Тимка дружит со Славиком. Ирине пришлось замазывать несветское поведение мужа:

– Что же вы встали у дверей? Проходите. Сейчас я поставлю чай…

– Можно. Будем чаевничать, пацаны? – жизнерадостно обратилась Светка к мальчишкам. – Ириша, не хлопочи. Раз мы с тобой дорастили сыновей до пятого класса, теперь имеем право расслабиться!

– А неизвестно, кто у них будет классным руководителем? – спросила Ирина, ставя на стол чашки и вазочку с печеньем.

– Слухом земля полнится, но полной ясности нет. Кто говорит – такая страшная по литературе, кто – старуха по математике… Ну, помнишь, она в вестибюле дежурила! Еще бросалась на всех, как цепной пес…

Тимка и Славик с интересом внимали светкиному красноречию. Ирина повела на них глазами, напоминая соседке ее недавнюю озабоченность тем, чтобы мальчики не слушали разговоры взрослых. Светка засмеялась:

– Разве от них убережешься! Пошли бы пока на компике поиграли, а то вон отец совсем уже забалдел! – кивнула Светка на компьютер, возле которого по-прежнему, не меняя позы, застыл Павел. – Нет, серьезно, Ириш, родитель должен быть в школе значимой фигурой. Сейчас об этом везде говорят и пишут. Мы должны действовать по принципу «Доверяй, да проверяй». А то мало ли чего они там напридумают…

– Например? – спросила Ирина.

– Ой, да полный набор! Новые предметы какие-нибудь, или обязательную продленку, или вот в одной школе был случай: училка собрала с родителей кучу денег – и шторы ей, и коврик перед доской, и еще чего-то… Теперь, говорят, уволилась, а кабинет весь ободранный стоит…

Светкина болтовня одновременно и утомляла, и развлекала. Ирина словно покачивалась на вроде приятных, но все-таки несущих легкое раздражение волнах. Что-то ее раздражало – может быть, вовсе и не Светка, хотя в таком случае вопрос заходил в тупик. Вообще вечер выдался пестрый, с застольем и разговорами, с небольшой усталостью, являющейся неизменной спутницей насыщенной жизни. Пришлось достать из духовки приготовленный на завтра пирог, так как мальчишки прикончили все печенье на столе. Краснел нарезанный дольками арбуз, вздрагивали в кувшине пышные топорщащиеся астры, белые и лиловые, купленные для того, чтобы Тимка отнес их завтра в школу. Надо сказать, сын не комплексовал по поводу окончания каникул и с радостным, чуть тревожным любопытством ждал завтрашнего дня… Ребенок в порядке, муж дома, соседи набиваются с дружбой – что еще нужно женщине, чтобы почувствовать себя счастливой?

Но под конец, когда, перемыв посуду и выбросив в мусоропровод арбузные корки, Ирина скользнула под бок к уже уснувшему Павлу, в ней снова вздрогнуло раздражение, предчувствие какого-то тайного неблагополучия. Но что в сегодняшнем вечере могло насторожить: какое-то слово, жест, чье-то выражение лица? Ирина так и не смогла это вычленить. А через минуту она уже сама над собой посмеивалась: дескать, закрутилась ты, девушка, даже к мужу вовремя не поспела, пока еще не заснул. Эта Светка Стайкова кого хочешь вымотает, ум за разум зайдет с ее болтовней. Наверно, Павел был прав, выказывая ей нежелание общаться: так и сидел, уткнувшись в свой стакан с чаем, а при первой возможности сбежал опять за компьютер. Видно, голова занята работой. Хорошо хоть Тимке не было скучно, его развлекал Славик. А вот Ирина вдруг почувствовала себя обворованной, словно у ней украли счастливый семейный вечер и чуть ли не семейное счастье вообще. Хотя на самом деле это было смешно: Светка украла ее семейное счастье! Просто абсурд, если учесть, что Павла она раздражала во много раз больше, чем ее саму.

2

Школьный двор цвел нарядной толпой, гудел приглушенным говором, шуршал-скрипел целлофаном, окружавшим дорогие букеты. Линейки учеников были уже построены: вот малыши, с застывшей в глазах готовностью на страшный провал и на великую радость; вот средние, среди которых растворились Тимка и Славик… А дальше стояли старшие классы: высокомерные, дабы скрыть застенчивость, юноши; девочки, сверкающие новенькой, только что раскрывшейся красотой. И всю эту сердцевину школьной площадки обнимало колышущееся родительское море, нарядное и растроганное. К своему облегчению, Ирина потеряла в нем обоих Стайковых, провожавших Славика. Собственно, она ничего против них не имела, но ей еще предстояло найти Павла, задержавшегося при выходе из дома… Пока она его что-то не видела.

вдруг грянуло из динамика, и многие мамы полезли в сумочки за платочками. Эта песня будит у людей чувства: бесспорно радостная, она напоминает взрослым о скоротечности жизни. Слушать ее все равно как съесть сладкую плюшку на лимонной цедре, где неотъемлемой частью вкуса является пощипывающая язык кислота. Потому что вкус самой жизни замешан, увы, на кислоте, на горечи, от которой в сто раз острей ощущается мимолетная сладость… Ни первоклашки, ни средние, ни юные дурочки, со всех ног спешащие на праздник жизни, еще не знали этой скрытой подоплеки бытия. Знали ее как раз мамы, со времени стояния в школьных линейках перекачавшие в себе непомерно всякой кислоты. И сейчас, умиляясь на детей, они заодно всплакнули о своих собственных пропавших надеждах – обо всем, что не сбылось в жизни…

Но по-настоящему горьких слез здесь пролито не было. Самые горькие слезы могли пролить те, кому вообще не требовалось приходить сегодня на школьный двор. А всех присутствующих так или иначе осенил своими крыльями веющий здесь праздник.

Когда классные линейки одна за другой исчезли в школьных дверях, торжественное настроение сразу схлынуло. Родители не без облегченья вздыхали, словно сбросив с плеч дорогую, но все же ощутимую ношу. Их ждали собственные дела, оттесненные школьным праздником, а теперь снова вступающие в свои права. Эти дела были их средой, их стихией, в которую родителям уже не терпелось привычно нырнуть. Каждому свое: детям – учиться в школе, взрослым – зарабатывать деньги, разрабатывать новые программы, создавать им пиар, шагать по карьерной лестнице. Кому-то – искать новую любовь… Как все же прекрасно, что у Ирины в этом направлении полный порядок! А карьерное честолюбие ей и так не грозит: координатор стоматологической клиники не может расти, он только зарабатывает свои небольшие деньги. Но и это кстати, и это хорошо как приложение к солидной зарплате мужа.

Пустеющий школьный двор стал лучше просматриваться: Ирина увидела невдалеке обоих Стайковых и отступила за дерево, чтобы не делить с ними обратную дорогу. Между тем она все еще не могла найти Павла, с которым из года в год стояла на этом празднике рядом – с тех пор, как Тимка пошел в первый класс. Видно, муж в свою очередь не нашел ее в толпе и наблюдал школьное шествие с другой точки, а после отправился домой, решив, что там они с Ириной и встретятся. На работу он уходил позднее, а она и вовсе поменялась дежурством со сменщицей, пожилой тетенькой Верой Петровной. Ее сын шел сегодня в десятый класс и категорически запретил кому-либо из родных появляться на школьной линейке.

3

Ирина спешила домой сквозь солнечный осенний денек, наперерез изредка слетающим с веток и кружащимся в воздухе осенним листьям. Ей вдруг загорелось скорее увидеть мужа. Несмотря на то, что они провели бок о бок трое суток, она еще не успела его почувствовать… не насладилась тем душевным вкусом, который был закодирован для нее в слове ПАВЕЛ, не вдохнула его аромат… вот как вчера от половинки арбуза пахнуло нежной плодовой зрелостью – без этого дуновения красно-зеленый срез ощущался бы не прекрасным плодом, а просто холодным безжизненным муляжом. Так скорее домой – ощутить живой импульс Павла, его тепло, его человеческую близость! Какое счастье, что дорога до дому коротка и через десять, максимум пятнадцать минут они встретятся!

Это ненормальное, обостренное желание увидеть мужа заставило Ирину почти бежать по улице. Интересно, кто из них раньше окажется дома? У нее уже нет сил ждать, ей нужно открыть дверь – и чтобы он был там!

Он был там, но из этого вышло совсем не то, чего жаждала Ирина. Бледный и безразличный Павел едва взглянул на нее и вновь устремил глаза в компьютер. Судя по всему, он вообще не выходил сегодня из дому: его куртка в передней висела точно так же, как в тот момент, когда Ирина, торопясь вслед за нетерпеливым Тимкой, крикнула мужу, чтобы он их догонял. И кроссовки стояли в аккурат таким образом, как она их поставила, отодвинув подальше от прохода. А с лица Павла не сошло вчерашнее зачарованное выражение хирурга, подцепившего скальпелем аппендикс, или рыбака, выводящего из глубины большую рыбину… словно он с тех пор не переставал думать о чем-то, притягивающем его из глубины дисплея…

– Ты что, не был на школьной линейке?

– Не был, – неживым эхом откликнулся он.

– Тебе не хотелось в такой день проводить сына?

Павел не ответил, и Ирина вдруг испугалась, что он не ответит ей уже никогда. И вообще не будет с ней разговаривать, а останется для нее как фотография – застывшее лицо с неподвижным взглядом, устремленным на что-то неведомое…

– Если бы хотелось, я бы пошел. Давай обойдемся без лишних объяснений.

Это говорил совсем не тот Павел, которого она знала. Тот, настоящий, готов был горы свернуть, лишь бы самолично отправить Тимку первого сентября в школу. Однажды он еще в прежней фирме крупно повздорил с начальством, которому заблагорассудилось послать его первого сентября в командировку. Вследствие чего и стал необходим переход на новую работу.

– Павел, я не понимаю, Павел, подожди, Павел, – говорила Ирина, проходя вслед за ним на кухню, где он включил газ и поставил чайник. – Да что же это такое…

– Что такое? – спросил он с интонацией робота. – Что особенного произошло?

– Ты отвык от нас с Тимкой, – уже чуть не плакала она. – Не разговариваешь, вообще не обращаешь на нас вниманья. Вчера весь вечер просидел за компьютером. И ночью – я думала, ты так сразу не заснешь… ведь мы сколько не виделись! – и дальше само собой сказалось еще не осознанное до конца, скороспело вырвавшееся со дна души: – У тебя что, любовница появилась?!

– Сразу и любовница, – чуть усмехнулся он.

– Нет, ты ответь! Пожалуйста, скажи однозначно, да или нет?

– Глупости, – обронил Павел, наливая в стакан чаю.

Дальше он курсировал по квартире, собираясь в свою фирму, запирался в ванной, откуда вышел выбритый и пахнущий туалетной водой, переодевался… А Ирина все это время ходила за ним как собачка и лезла из кожи вон, пытаясь выжать из него хоть какой-нибудь признак прежнего любящего мужа:

– Я тебя очень прошу… Павел, я умоляю – поговори со мной по-человечески…

Она барахталась в унижении, понимая сама, что делает все неправильно. Если действительно появилась любовница, надо не выявлять, а, наоборот, затушевывать этот факт, чтобы верней сохранить мужа. Стать спокойной и отстраненной, даже слегка рассеянной, как будто ничего не замечаешь… Жить ожиданьем, чтобы все кончилось само собой. Ей нельзя рисковать, хотя бы из-за Тимки, который, в случае чего, не перенесет разлуки с отцом. Ведь они были так близки… (ох, неужели в прошедшем времени?!)

Но она столь жаждала услышать от Павла нечто утешительное, что продолжала выспрашивать, следуя за ним по пятам:

– Павлик, ну скажи… ведь я же переживаю… скажи, прошу тебя, я должна узнать!

– Что ты хочешь знать? – наконец остановился Павел, уже шествовавший с дипломатом в переднюю.

– Есть у тебя другая женщина?

– Я же сказал, что нет.

И он хлопнул дверью, а Ирина так и осталась стоять в прихожей, прислонившись к дверному косяку: не было сил держаться на ногах без опоры. Он сказал «нет», и что-то внутри нее отозвалось внутренним согласием: она почувствовала, что это правда. Но странное дело: вместо огромного облегчения, вместо острой радости после пережитых страхов Ирина испытывала сейчас то самое гнетущее чувство, донимавшее ее со дня возвращения в Москву. Вроде все хорошо, да нехорошо. На всех них наползало нечто гадкое и опасное, и коренилось оно не в каких-то обстоятельствах извне, а в самом Павле. Несмотря на то, что сказал он правду – любовницы у него действительно нет.

4

Если первоклашки – новички в школе, то пятиклассники – новички средней ступени, на третьем, старшем, этаже. Раньше он был для них под запретом, а теперь новая учительница, «страшная по литературе», как говорила Славкина мама, сама привела их туда и впустила в класс. Здесь пахло новизной: недавно высохшей краской, еще не выветрившимся линолеумом и свежим пластиком, набитым на бортики столов. Это был запах новой жизни, на ступень ближе к жизни взрослых: то младшая школа, а то уже средняя. Начинать учебу в таком классе дух захватывает, словно мчишься на большом папином велосипеде, которым еще не умеешь как следует управлять. Страшно упасть с разгону, но все равно здорово… Ни за что не захочешь пересесть на свой привычный низенький «Аистенок».

Наконец 5«А» разместился в классе и начался первый урок, состоящий в основном из разных объявлений и объяснений. Ведь никто из ребят еще не знал, какие правила в средней школе…

«Страшная по литературе» оказалась совсем не страшной: она говорила спокойным голосом, часто улыбалась и очень понятно все объясняла. Наверное, Славкина мама назвала ее страшной потому, что нос учительницы был приплюснутый, глаза выпуклые, а все лицо как будто вдавлено внутрь. Но какая разница? Тимка считал, что красивыми бывают только девочки, а взрослым тетенькам это вообще ни к чему…

Новая учительница записала на доске названия всех предметов, и как какого учителя зовут. Саму ее звали Людмилой Викторовной. Вдруг дверь задергалась, как бывает, когда в класс заглядывает кто-то из коридора, и она сказала:

– Входите, пожалуйста, вы как раз кстати. Ребята, в этом году с вами будут работать не только учителя, но еще и психолог. Вот познакомьтесь – Артур Федорович Неведомский.

Тимка не знал, что значит психолог, и посмотрел на Славку. Славка со своего места развел руками – он тоже не знал. В класс вошел полный дяденька с серыми, зачесанными за уши волосами, в расстегнутом пиджаке (может, ему тесно было застегиваться, потому что у него над брюками выпирал большой живот). Дяденька смеялся всем лицом и вроде как подмигивал – всякий дурак сразу понял бы, что он не учитель. А психологу, значит, так положено… В общем, интересный дяденька, только приходилось следить, чтобы не встретиться с ним глазами, потому что взгляд у него был веселый и острый, как щекотка. От такого взгляда обязательно вздрогнешь, а Тимке нельзя: врач-невролог, к которому они ходили с мамой, велел «избегать острых ощущений». После этого папа перестал щекотать его во время возни на диване и не подбрасывал больше под потолок. А вчера он вообще не обращал на Тимку внимания, хотя они столько времени не виделись…