- -
- 100%
- +
Когда открылась дверь, я повернула голову и увидела, как вошла незнакомая медсестра с подносом, на котором стояли пара упаковок еды и бутылка воды. Она заметила, что я очнулась, и её глаза загорелись.
– Пришли в себя? Пока не старайтесь встать, – сказала она, заметив, как я безуспешно пыталась опереться на локти.
Она поставила поднос на столик и подошла проверить капельницу.
– Подождите, пока капельница закончится, и можно будет попробовать сесть. Ещё минут двадцать.
– Пить, – всё, что мне удалось выговорить сухим ртом.
– Конечно, минуту.
Медсестра вскрыла бутылку и достала трубочку, чтобы пить было легче. В горло словно потёк райский нектар, у меня даже глаза закатились от удовольствия. Теперь я могла говорить.
– Уже вечер? Вы знаете, как там моя сестра?
Медсестра ненадолго задумалась, но ответила:
– Операция, насколько я знаю, закончилась. Но, если хотите, могу узнать в отделении, как всё прошло. И сейчас не вечер, уже утро.
Я осознала сказанное лишь через пару секунд.
Утро?
– А где моя мама?
Медсестра покачала головой.
– Никого, кроме докторов, не видела у вашей палаты, и на посту о вас не спрашивали.
Я поджала дрожащие губы.
– Я принесла для вас немного еды. После донорства обязательно нужно поесть. Хотите?
Я молча покачала головой и, отвернувшись, уставилась в окно, где уже пробивались первые солнечные лучи.
– Я зайду чуть позже. Но вам нужно поесть, когда будет достаточно сил.
Медсестра не стала дожидаться моей реакции и тихо ушла.
Как только за ней закрылась дверь, я наконец позволила себе заплакать. Нет. Не раскисай. Сначала нужно узнать хоть что-нибудь об Амелии. Столько времени прошло.
Слёзы постепенно прекратились сами собой. Вероятно, усталость взяла верх, потому что, когда я снова открыла глаза, в палате снова была медсестра. Она аккуратно вынула иглу из моей вены и помогла мне сесть.
Я согласилась поесть. Лёгкий пюреобразный суп оказался именно тем, что сейчас было нужно моему горлу. Тёплый, безвкусный, но от него стало немного легче. Пока я ела, медсестра оставила меня одну. В палате было тихо, и я вдруг поняла, что совершенно не представляю, что делать дальше. Суп быстро закончился, тепло растеклось по телу, веки стали тяжёлыми. Я собиралась лишь ненадолго прикрыть глаза, но сама не заметила, как снова провалилась в сон в том же положении, в котором сидела.
Проснулась я от скрипа двери и быстрых шагов. Несколько секунд не могла понять, где нахожусь. Потом перед глазами мелькнул вихрь светлых волос, и в следующую секунду меня крепко обняли.
– Эн…
– Мари! Я так испугалась, когда мадам Роу сказала, что ты отключилась. Как ты себя чувствуешь?
– Сейчас уже лучше, – искренне улыбнулась я.
От её появления внутри стало неожиданно спокойно. Странное чувство, словно мы были знакомы гораздо дольше, чем есть на самом деле, и какая-то часть меня уже давно успела к этому привыкнуть.
– Как мне узнать что-то про сестру? Ей ведь сделали операцию?
Эн коротко кивнула.
– Да, операцию провёл опытный хирург. Всё прошло по плану.
– Могу я с ним поговорить? Я ничего не знаю…
– До сих пор? А твоя мама не рассказала тебе?
– Я её не видела с тех пор, как… – я немного запнулась, – с тех пор как мы ушли сдавать кровь.
– Понятно. Тогда давай я отведу тебя к её лечащему доктору, он всё расскажет.
Я кивнула. Странно ли, что незнакомый человек стал для меня чем-то вроде опоры? Словно густая ветвь старой ели, под которой можно было укрыться и на время расслабиться.
– Пришли, – сказала Эн, когда мы подошли к кабинету.
Я кивнула и постаралась запомнить имя на табличке, но буквы расплывались. Эн открыла дверь.
– Доктор Лемер, мы пришли узнать о состоянии пациентки Ван де Брук. Это её сестра, мадемуазель Бошен.
В кабинете слышался только приглушённый шум компьютера и скрип ручки по бумаге. Доктор не сразу поднял взгляд – сначала закончил запись и только потом посмотрел на нас.
– Садитесь.
Эн мягко потянула меня к дивану, и я села, стараясь не выпускать её руку.
– Ваша сестра находится в стабильно тяжёлом состоянии, – начал доктор. – С учётом характера травм этого следовало ожидать. Мы провели открытую репозицию и внутреннюю фиксацию перелома. Это стандартная процедура при подобных повреждениях, необходимая для восстановления анатомической целостности кости.
Я пыталась сосредоточиться на его словах, но взгляд невольно скользил по кабинету. Всё было аккуратно, упорядоченно: светлая мебель, документы, разложенные по местам, на стенах – дипломы и сертификаты. Ничего лишнего.
Когда в кабинете воцарилась тишина, я поняла, что у меня что-то спросили. По вопросительному взгляду доктора Лемера было ясно, что я отвлеклась. Эн подсказала мне:
– Доктор Лемер спрашивает, были ли раньше у твоей сестры подобные травмы.
– Нет, – быстро ответила я и больше не отвлекалась.
– В дальнейшем потребуется длительная реабилитация, – продолжил доктор. – Предварительно – от года до двух лет. Сроки могут варьироваться в зависимости от динамики восстановления. Также не исключены осложнения, включая воспалительные процессы.
– Сколько времени… – мой голос прозвучал глухо. – Сколько времени ей понадобится, чтобы восстановиться?
– Минимальные сроки я уже обозначил, – спокойно ответил он. – Однако точный прогноз возможен только после дополнительных обследований. Я не могу дать вам ответ сейчас.
Я кивнула.
– Если появятся вопросы, вы можете обратиться к персоналу отделения, – добавил он и вернулся к документам.
Видимо, это был знак, что разговор окончен.
– Идём, тебе нужно передохнуть, – тихо сказала Эн, внимательно вглядываясь в моё лицо.
Я поднялась, не споря. Мы вышли из кабинета, и Эн медленно повела меня обратно в палату. Там она помогла мне лечь. Меня быстро накрыл сон. Уже проваливаясь в темноту, я услышала:
– Тише… всё хорошо, – её лёгкое прикосновение к щеке стёрло слёзы.
Просыпаться не хотелось. Я с трудом открыла глаза и огляделась. Эн свернулась калачиком на небольшом диванчике в углу палаты. Несколько секунд я смотрела на неё, пытаясь осознать, что меня разбудило.
За дверью кто-то говорил.
– Я не понимаю, почему из меня делают чудовище, – голос мамы звучал глухо. – Я всё для них делала…
Я замерла.
– Крутилась между работой, домом и их учёбой…
Повисла пауза.
– Никто даже не задумывается, каково было мне…
Я зажмурилась так сильно, что перед глазами потемнело. Мама была совсем рядом – всего в нескольких шагах от меня, по ту сторону двери. Я ждала, что она войдёт, что скажет хоть что-нибудь. Но дверь оставалась закрытой.
В коридоре послышался голос Рафаэля. Сначала тихий, приглушённый, но я всё равно узнала его. Через несколько секунд разговор оборвался, и ручка двери медленно опустилась. Рафаэль вошёл в палату.
Шорох на диванчике заставил меня перевести взгляд. Эн пошевелилась, открыла глаза и, заметив моего отчима, сразу посмотрела на часы.
– Я оставлю вас наедине и схожу на пост к медсестре, – сказала она, поднимаясь. – Скоро вернусь.
– Хорошо, – тихо ответила я.
Эн поднялась и вышла из палаты. Когда она открыла дверь, я увидела маму. Она стояла у стены в коридоре, сцепив пальцы перед собой. Наши взгляды на мгновение пересеклись. Мама тут же опустила глаза и сделала шаг назад, скрываясь в тени коридора. Дверь закрылась.
Я перевела взгляд на Рафаэля. Он не выглядел злым, но долго молчал, будто подбирал слова. Его взгляд скользил по палате, но так и не остановился на мне.
– Как Амелия? – спросила я.
Его лицо дрогнуло.
– Не спрашивай меня об этом, – глухо ответил он.
Я нахмурилась.
– Почему?
Он провёл ладонью по лицу, и его голос быстро стал твёрдым.
– Потому что я не знаю, что сказать, Роуз.
Он достал кошелёк и кинул несколько купюр на тумбочку. Одна из них упала на пол, но он не обратил внимания.
– Это на такси, заберешь свои вещи. Потом… разберёмся со всем остальным.
Я не понимала, о чём он говорит.
– Нет. Не так. Просто… тебе нужно уехать.
– Амелия – моя сестра, – мой голос сорвался. – Я не могу просто уйти.
Рафаэль отошёл к окну.
– Ты хоть понимаешь, что происходит? – его голос был тихим. – Моя дочь лежит здесь, в больнице. Я каждый раз закрываю глаза и думаю… а что, если она больше никогда не сможет ходить?
Он провёл рукой по волосам и сжал кулаки.
– А потом я вижу тебя…
Он уставился на меня. Я почувствовала, как внутри всё сжалось.
– Я не виновата…
– Не говори этого, – перебил он меня. – Не говори, что ты не виновата.
Рафаэль сделал шаг ближе. Его лицо было напряжённым.
– Ты понимаешь, чем для неё были эти танцы? – его голос начал повышаться. – Она жила этим, Роуз, – его руки задрожали. – Она столько работала, столько старалась. А теперь я стою здесь и не знаю, что будет с моей девочкой.
Я молчала, не зная, что сказать. Рафаэль тяжело дышал, его взгляд метался по комнате.
– Я столько лет пытался всё исправить… Я принимал тебя. Кормил. Заботился о тебе. Потому что Лотта просила, – его голос стал тише. – Я делал всё, что должен был.
Внутри поднялся жар. Он и «заботился»? Я в ярости отбросила одеяло и вскочила с постели, но остановилась, когда дверь палаты открылась. В палату вошла медсестра с подносом.
Рафаэль перевёл на неё взгляд, и его лицо смягчилось, но потом он снова посмотрел на меня.
– Половину твоего обучения оплачивал отец. Теперь этим придётся заниматься тебе самой.
Маслянистая тревога расползлась под кожей.
– Причём здесь мой отец?
Рафаэль моргнул. В его глазах мелькнуло настоящее удивление.
– А ты не знаешь?
Холод пробежал по моей спине.
– Что?
– Он умер сегодня ночью.
В палате повисла тишина.
– Что? – повторила я, не веря своим ушам.
Рафаэль вздохнул, его взгляд стал отстранённым.
– Твой отец давно болел. Не делай вид, что ты не знала.
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Медсестра тут же подошла ближе.
– Месье, вы не должны говорить это пациенту в таком состоянии, – строго сказала она.
Рафаэль наконец перевёл взгляд на неё.
– Я сообщил члену семьи о смерти её отца. Не вижу в этом ничего такого. Нам всем сейчас тяжело.
Нужно найти телефон. Позвонить папе. Услышать его голос.
– Месье, покиньте палату, – голос медсестры звучал твёрже.
Рафаэль направился к двери и у самого выхода остановился. На мгновение мне показалось, что он начнёт спорить. Но вместо этого его взгляд скользнул по мне.
– Не забудь забрать свои вещи, Роуз.
Рафаэль кивнул своим мыслям и вышел в коридор.
Сжав руки на груди, я сползла на пол. Снова хлопнула дверь, в палату влетела Эн и сразу бросилась ко мне.
– Что случилось?! Мари!
Не добившись от меня ответа, она повернулась к медсестре.
– Что произошло? Что он сказал ей?
– Ох… Он сказал, что её отец сегодня скончался.
Эн ещё крепче стиснула меня в объятиях и погладила по спине, что-то нашёптывая. В глубине души я понимала, что Рафаэль не стал бы врать. И проверять мне было нечего, но…
– Эн… По-помоги мне встать.
– Держу, обопрись на меня.
Она поддержала меня за талию и усадила на кровать.
– Телефон… – я указала на тумбочку, и Эн тут же подала мне его.
Руки дрожали, когда я, разблокировав экран, проверила последние сообщения.
«До связи, дочка♥» – прошлое сообщение от папы.
И ниже…
«Люблю тебя, дочка♥ Прости меня».
Отправлено много часов назад, когда я ещё не пришла в себя после переливания крови.
С дикой дрожью, покрываясь мурашками, я набрала папин номер.
Слушала гудки…
И снова, раз за разом…
Ответа не было.
Эн оставалась рядом ещё какое-то время, не выпуская меня из объятий. Её ладонь медленно скользила по моей спине, как будто пыталась задать моему дыханию ритм.
– Всё будет хорошо… Я рядом.
Я цеплялась за неё, как за единственное, что удерживало меня здесь, не давало окончательно развалиться.
Но через несколько минут в кармане её халата зазвонил телефон. Эн слегка отстранилась, и меня накрыла тревога ещё до того, как она успела что-то сказать.
– Мари… – мягко начала она. – Мне нужно ненадолго отойти. Меня вызывают на пост.
Я сжала её рукав чуть сильнее, чем следовало.
– Я вернусь, как только смогу, хорошо? Если что-то понадобится – сразу жми кнопку вызова.
Я кивнула, хотя внутри всё протестовало против того, чтобы остаться одной. Тишина в палате стала осязаемой. В какой-то момент мне начало казаться, будто про меня все забыли. Или я вообще придумала себе большую часть произошедшего. В голове билась единственная мысль: «Хочу домой». В конце концов я встала и вышла к посту медсестёр. Про Эн ничего толком сказать не смогли, знали только, что она давно не появлялась.
«Наверное, у неё хватает своих дел» – от этой мысли стало неприятно пусто, но спорить с реальностью было бессмысленно.
Доктор Амелии давно покинул рабочий кабинет, а его номер мне отказались дать. Так что мне больше нечего было здесь делать и незачем было напрягать людей своим присутствием.
Спустя примерно час мне удалось выписаться, оплатив своё пребывание остатком денег на счету. Забрав все необходимые для страховки документы, я наконец вышла на улицу.
Свет фонарей причудливо скакал по земле, сильный ветер сбивал с деревьев последние листья. За это время я словно выпала из реальности и успела забыть, что на улице холодно.
На мгновение захотелось вернуться обратно в палату, в тепло, но я не могла позволить себе этого. Нужно было взять себя в руки. Другого выхода всё равно не было.
Я вызвала такси и поехала по сияющим улицам «домой», где быстро и в тишине собрала свои немногочисленные вещи. Мамы и отчима не было. Я лишь на мгновение задумалась о том, где они проводили это время, но мысль тут же исчезла. Сейчас у меня просто не было сил переживать ещё и об этом.
Выйдя на улицу с сумкой в руках, я поняла, что моя машина осталась возле входа в парк. Глупо осмотревшись по сторонам, словно надеясь найти её здесь, я глубоко вздохнула и медленно побрела по знакомым дорогам. Когда закончилась освещённая часть пути и началась тропа через парк, я не остановилась, а упрямо заставила себя идти дальше. Форд был последним, что осталось от папы. Оставить его здесь я не могла.
Чтобы отвлечься, я попыталась построить хоть какой-то план действий среди пустоты в мыслях. Куда теперь податься? В общежитие? Наверное, стоит сначала съездить в квартиру отца, немного перевести дух и понять, что делать завтра. И надо было наконец помыться, перекусить… Живот при этих мыслях отозвался ноющей болью.
Вскоре впереди появились знакомые ворота. Издали форд выглядел так, словно простоял здесь много недель. Капот был припорошён снегом, вокруг нападали листья. Одна из дверей была распахнута, и я невольно замедлила шаг, молясь о том, чтобы из машины не вытащили аккумулятор. Я осторожно пошла по кругу, светя фонариком телефона. Убедилась, что кузов не повреждён и вроде бы все детали были на месте.
Тогда почему была открыта дверца? Неужели я сама не захлопнула её?
Я ещё раз осмотрелась по сторонам, прислушалась к ветру, шорохам и далёкому шуму дорог. Ничего. Здесь словно всё замерло и больше не приходило в движение.
Поблагодарив всех известных мне богов за то, что машина завелась с первого раза, я включила печку и стала ждать, пока двигатель прогреется. Заодно попыталась дозвониться до матери. Три звонка. Пять. В конце концов я прекратила попытки, ограничившись коротким сообщением с просьбой перезвонить.
Когда двигатель наконец прогрелся, я выехала из парка. Жилой комплекс отца находился примерно в тридцати минутах езды.
Заглушив машину, я вышла в новую темноту. Здесь она была совсем другой – гуще и плотнее. Комплекс стоял на берегу озера, а позади него на несколько километров тянулся лес, не позволявший свету свободно проникать сюда. Несмотря на то, что некоторые дома сияли рождественскими огнями, мне стало не по себе от мысли, что сегодня придётся остаться в этой глуши одной.
Дубликат ключей от квартиры был у меня с собой, поэтому я беспрепятственно попала внутрь. Квартира была небольшой, на первом этаже, недалеко от входа. Заперев дверь, я положила ключи на тумбочку у входа, включила свет и замерла. Передо мной были привычный диван посреди небольшой гостиной, небрежно распахнутые двери в мою спальню и ванную, беспорядочно разбросанные вещи…
Я опустилась на пол возле двери. Я даже не пыталась остановить поток тоскливых образов. Прокручивала в голове все яркие воспоминания о тех днях, которые проводила вместе с папой. Вместе с Амелией. Мне никогда не забыть нашу первую встречу в «папином» месте.
Запах резины и мужского пота расплывался в воздухе боксерского клуба. Мы с Амелией стояли на старых матах, наши босые ступни мёрзли, пока папа туго затягивал нам перчатки.
Он показывал, как правильно держать стойку: плечи вперёд, подбородок вниз, не дрожать.
Но после первого же удара я услышала за спиной смех сестры, потому что промахнулась, оступилась и потеряла равновесие. Папа поймал меня за локоть и сказал:
– Ещё раз. Ты сильнее, чем кажешься.
Когда он показывал, как правильно бить по груше, она качалась под его ударами так мощно, что казалось – вот-вот сорвётся.
Он учил нас не отступать, не сдаваться и грамотно блокировать удары. Ведь если мы не решались бить первыми, то обязаны были уметь защищаться от тех, кто не боялся проявлять инициативу.
«Вы чувствуете себя в безопасности в этом месте?»
Это не вопрос, а воспоминание о нём. Поэтому я не отвечаю, а вспоминаю последнюю встречу в любимом месте Амелии.
В ноздри, как наяву, забился запах карамели – приторный и цепкий.
Я крепко держала за руку Мэл, пока папа тянул нас ко входу в парк развлечений. Под ярким солнцем ветер встряхивал воздушные шарики над нашими головами, и я смеялась, ощущая лёгкую боль от слишком широкой улыбки.
Папа покупал всё, на что мы показывали пальцем: сахарную вату за четыре евро, липкие шипучие леденцы, пирожные с клубничным кремом.
А когда мы катались на американских горках, я кричала громче всех, судорожно сжимая его руку так сильно, что пальцы сводило судорогой.
Потом мы сидели в маленьком кафе у озера, а папа снимал нас на телефон и говорил, что это был лучший день в его жизни.
«А сейчас? Вы хотите остаться там или быть здесь?» Вопрос осторожно лёг поверх воспоминания. Я не хотела на него отвечать. Потому что знала ответ.
За звоном в ушах я не слышала подступавшей истерики, от которой внутри ломалось что-то важнее костей. Я зажмурилась.
«Выбор очевиден, разве нет? Я хочу остаться там».
У меня не осталось сил, и, обняв прижатые к груди колени, я осталась сидеть у двери. Что-то разбудило меня: громкий звук с улицы или из соседних квартир. От холода, пробравшего до костей, было сложно пошевелиться. Медленно разминая каждую мышцу, я поднялась с пола. На автопилоте пошла в сторону ванной комнаты, где яркий свет ударил в глаза, и я до крика испугалась того, что увидела в зеркале. Умывшись полутёплой водой, я открыла кран в ванной и оставила её наполняться. Сама же пошла за чистой тёплой одеждой и шерстяными носками.
Спустя час я уже была на кухне и бросала в ещё не закипевшую воду лапшу быстрого приготовления. Кто-то орал в моей голове, заглушая другие шумы. Я увеличила громкость, чтобы ни о чём не думать. К середине дня тело ощущалось разлаженным, как будто я шла на полшага позади себя. Когда я слишком быстро двигалась, кружилась голова, а мир наклонялся настолько, что заставлял меня останавливаться в самых неожиданных местах.
Я обнаруживала себя то возле комода с папиными вещами, то в своей комнате, разглядывающей фотографии, то на кухне, доедавшей переваренную лапшу прямо из кастрюли. К вечеру это ощущение стало ещё более выраженным. Я старалась отвлечься, смотрела в окно. Смотрела, как мир продолжал жить…
Когда раздался какой-то звон, я не сразу поняла, что это мой телефон. Я с опаской посмотрела на незнакомый номер, но все же ответила на звонок.
– Мадемуазель Бошен? Это вы? – услышала я чужой мужской голос.
– Кто… – мне пришлось прокашляться, чтобы вернуть себе голос. – Кто это?
– Это месье Ванторре, вы помните меня? Мы виделись, когда ваш отец приводил вас с сестрой в мой клуб. Давно это было…
– Да-да, я помню вас.
Неправда. Сейчас не помнила.
– Я пытался связаться с вашей матерью, но ничего не вышло. Мне пришлось позвонить вам. Мы… Вы уже знаете про отца?
– Мгм, – вместо слов вырвался сиплый хрип.
– Поскольку мы не смогли ни вчера, ни сегодня дозвониться до мадам Ван де Брук, мы решили взять все расходы на себя. Похороны завтра. Вы сможете приехать? Это не займёт много времени. Я пришлю адрес. Обсудим всё в клубе.
Слёзы подкатили к горлу. Я весь день избегала мыслей об этом, потакая своей слабости.
– Я могу подъехать сейчас?
– Мы уже закрыты, но я вас дождусь. Сейчас пришлю адрес.
Пришедшее сообщение застало меня уже в машине. Я открыла ссылку и увидела, что ехать всего десять минут. Проезжая мимо голых полей, покрытых снегом, я наконец смогла нормально разглядеть дорогу и дать глазам отдохнуть. Как же раздражали глаза все эти яркие и весёлые огни в окнах чужих домов… В голове наконец перестали взрываться фейерверки, вызванные новогодними огоньками.
Месье Ванторре встретил меня на улице. Я опознала его по коротким седым волосам и крупному носу. Вспомнила, как он наблюдал за нашими с сестрой попытками научиться боксу и отпускал саркастичные комментарии, веселившие всех вокруг.
Выйдя из машины, я осталась неуверенно стоять возле дверцы, но потом поняла, что веду себя странно. Папа доверял ему и считал его хорошим другом. Сделав глубокий вдох, я направилась ему навстречу.
Всё происходило словно не со мной. Месье Ванторре был словно добрый дедушка, который переживал за внучку. Уже после похорон, когда люди начали расходиться, он осторожно заговорил со мной:
– Мари, тебе сейчас придётся заниматься бумагами. Наследство, счета, формальности…
Он чуть замялся и поправил галстук, подбирая правильные слова.
– Я могу помочь тебе с оформлением всех документов. Тебе не придётся разбираться одной.
Я подняла на него взгляд и несколько секунд молчала, сжимая кулаки в карманах.
– Спасибо, месье Ванторре… Правда. Но я… я лучше сама.
Он нахмурился, будто хотел возразить.
– Ты уверена? Это может быть тяжело.
– Я не хочу вас больше беспокоить, – мягко перебила я. – Вы и так сделали слишком много. Я справлюсь.
Между нами повисла тишина. Затем он коротко кивнул.
– Хорошо, Мари. Но если передумаешь – ты знаешь, где меня найти. Твой отец был мне больше, чем друг, так что и ты не чужая. Если понадобится помощь – ты знаешь где меня найти.
Кажется, теперь я понимала, почему папа так обожал боксерский клуб и рассказывал о нём часами.
Вечером я вернулась в квартиру. Внутри звенела абсолютная пустота. Осталось только одно желание – поскорее лечь спать, но глаза упорно не хотели закрываться.
Когда стрелки часов показали половину третьего утра, я со вздохом поднялась, уже не надеясь уснуть. Чтобы хоть чем-то себя занять, сначала попыталась позвонить матери. Ночью. Назло. Сразу же услышала короткие гудки. Когда звонок отключился, я увидела от неё голосовое сообщение.