- -
- 100%
- +
Иллюстратор Нефедов А.Ю.
© Андрей Ветер, 2026
© Нефедов А.Ю., иллюстрации, 2026
ISBN 978-5-0069-8706-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Татьяна
Телефон зазвонил ближе к полуночи, и Татьяна, уже устроившаяся в ворохе подушек, с неохотой поднесла трубку к уху.
— Алло? Ты не спишь? — услышала она голос Павла Костякова.
— Уже не сплю.
— Таня, — в голосе Костякова Татьяне послышалась тяжесть, словно что-то рухнуло на пол в пустом пыльном подвале и отдалось эхом в огромном чёрном пространстве.
— Что случилось? — спросила она.
— Я с плохими новостями…
Она затаила дыхание, переложила трубку в другую руку. Тиканье будильника сделалось неожиданно громким и гнетущим, секундная стрелка рывками продвигалась вперёд, неумолимо выталкивая из сгустившегося вдруг пространства нечто безликое и вместе с тем ужасающее.
— Что случилось? — повторила Татьяна, с трудом выдавливая слова.
— Юра в морге…
Таню окатило холодом.
Павел говорил что-то ещё, объяснял, но голос его исчез, заслонённый глыбой серого слова «морг».
Юрий в морге. Юрий Полётов в морге. Значит, он умер, перестал существовать, прекратился, исчез. Не прозвучат больше его беспощадные слова, такие жестокие по своей правдивости и прямоте. Не услышит никто больше и его нежных слов, равных которым не нашлось бы во всём мире. Юрия больше нет. Его тело лежит в морге.
Всё это промелькнуло в голове с пугающей ясностью.
— Не верю, — прошептала Таня. Её сердце билось медленно, каждый удар гулко отдавался в ушах, причиняя физическую боль. Как же так? Жизнь только-только наладилась…
— Тебе надо приехать на опознание, — донеслось из трубки. — Только…
— Что «только»? — Таня проследила глазами за одеялом, соскользнувшим на пол с её согнутых в коленях ног. Если Юра мёртв, он никогда больше не коснётся её ног поцелуем, никогда. — Что «только»?
— Дело в том, что он изуродован до неузнаваемости. Я сам ещё не был там, не видел, но так сообщили…
— Изувечен? Что же произошло?
— Таня, ты меня не слушала? Я же говорю: авария…
— Странно, — Таня опустила ноги на пол и подняла упавшее одеяло, — странно… Я понимаю… То есть я ничего не понимаю…
— Я заеду за тобой, — сказал Павел, и в трубке прерывисто запищало.
Таня сидела без движений.
Вот как всё получилось. Едва жизнь начала входить в семейное русло, как всё вдруг оборвалось. Утро было совершенно обычным, Юрка ушёл из дома, закрыл за собой дверь и не возвратился. И вот теперь не возвратится никогда.
Очень странно. Он был весёлым, наполненным жизнью, а теперь — морг… Это не могло быть правдой. Человек, имя которого стало за последний год одним из самых популярных, человек, успевавший бывать всюду и со всеми, вдруг перестал быть. Осталось только его имя.
Татьяна поёжилась. Где-то в глубине её живота брызнула какая-то ледяная струя, в считанные секунды превратившаяся в мёрзлый жгучий ком. Таня повертела телефонную трубку и, будто испугавшись чего-то, бросила её на аппарат.
— Не может быть…
Когда приехал Павел Костяков, она всё ещё не оделась. Она встретила его в нижнем белье и заметила, как он смутился, увидев её красивую полуголую фигуру. Смутился, отвёл взгляд, беззвучно пошевелил губами, дёрнул щекой.
— Я подожду внизу, — поспешил сказать Павел и сразу ушёл, так и не подняв глаз, — буду в машине.
Морг запечатлелся в памяти бесконечным коридором, увязшем в ухающих отзвуках шагов.
— Если станет дурно, — предупредил Татьяну санитар, — вот нашатырь. — И сразу добавил: — Собственно, вы ничего не опознаете. Лицо у него просто в лепёшку от удара… Можно и не смотреть вовсе… Разве что какие-то татуировки должны быть на руках или шрамы…
— Какие татуировки? — Таня посмотрела на потолок мутными глазами. — Не было у него никаких татуировок. А шрамы были на левой руке, да, на предплечье…
— Там кожа содрана с мясом… Ну, если других особых примет нет, то опознавать нечего, — ответил санитар. — Там просто тело, много содранной кожи, кости сломаны на руке, открытый перелом…
— Вы прекратите когда-нибудь языком мести или нет? — прорычал сзади Павел Костяков.
Помещение было просторным и холодным. На четырёх металлических каталках лежали голые тела. В приглушённом синеватом свете фонаря, тихонько гудевшем в дальнем углу, трупы выглядели неестественно белыми. В воздухе плавала безжизненность и расплывчатое эхо.
— Сюда проходите, — послышался чей-то голос.
Таня увидела шагнувшего из-под синего фонаря худого человека в мятом зелёном халате. Она почувствовала, как Павел взял её за локоть.
— Вот…
Громко, почти как выстрел, щёлкнул выключатель, и над ближайшей к Тане каталкой ослепительно зажглась лампа, висевшая очень низко.
— Смотрите…
То, что должно было быть Юрием Полётовым, напоминало манекен с вывернутыми плечами, вздувшейся шеей, оторванной челюстью и рыхлой кроваво-чёрной массой вместо лица. С поразительной отчётливостью виднелись все детали мёртвого тела, каждый волосок, все поры кожи, каждый лоскут мяса. В ярком жёлтом свете особенно страшными показались Тане не рваные раны, а отёкшие коленные суставы, какие-то ненастоящие, надутые, зыбкие, как наполненные водой резиновые шарики.
Таня сразу отвернулась, почувствовав удушье.
— Не могу…
— Присядь. — Павел поддержал её обеими руками и рявкнул в сторону санитара. — Дайте стул! Быстро!
— Не могу, — повторила едва слышно Таня. — Этого не может быть… Это не он, это не он…
— Не он? — спросил санитар, — стало быть, не признаёте своего?
— Идиот, — прошептал Павел, — что тут опознавать?
— Может, какие родинки? — уточнил санитар деловым тоном. — Вот его одежда, документы…
— Покажите, — шевельнула губами Таня.
Костюм принадлежал Юрию Полётову, пиджак и рубашка были пропитаны кровью. Таня с первого взгляда узнала часы, башмаки, носки, трусы… Вчера она стирала эти трусы с охапкой прочего белья в машинке… Представив, как врачи раздевали мёртвого Юрия, она вскрикнула, взмахнула руками, будто пытаясь ухватить нечто невидимое в воздухе перед собой, и потеряла сознание.
Очнулась она в кабинете врача.
— Я взял его документы, Таня, — склонился над ней Павел.
— Чьи документы? — не поняла она.
— Юркины. Там паспорт, водительские права.
— Паша, я не верю. Это не он…
Она то и дело повторяла эти слова, пока Павел вёз её домой. Повторяла спокойно, без истерики, будто хотела убедить Костякова в том, что они только что были свидетелями жестокой мистификации.
Жёлтый свет фар выхватывал из тьмы бесконечный рой кишащих снежинок. Снежинки метались, как живые существа, бились о лобовое стекло, прилипали к нему и через секунду сметались снегоочистителями. Машина ехала медленно. Павел изредка поглядывал на Таню.
— Послушай, может, ты к нам рванёшь? Не стоило бы тебе одной сегодня оставаться.
— А завтра? А послезавтра? Тоже к вам? — Таня глубоко вздохнула. — Нет, Паша, у меня есть дом, Юркин дом.
— Если хочешь, я побуду у тебя до утра? — неуверенно предложил Павел, проводив Таню до двери.
— Нет, спасибо, поезжай домой. Марина твоя, наверное, издёргалась. А я уже в полном порядке, В морге я просто растерялась. Неожиданно всё как-то, нелепо, глупо… Но теперь я в норме. — Она грустно улыбнулась и пожала ему руку.
Она закрыла за собой дверь и остановилась. Квартира встретила её тишиной. Это была совсем не та тишина, при которой Таня укладывалась спать несколько часов назад. Теперь тишина была абсолютной, в ней не сохранилось ни намёка на привычное ожидание скорой встречи с Юрой. В эту тишину закралось беззвучное дыхание смерти — соприкосновение с величайшей из всех возможных тайн.
Таня медленно сняла шубу и, не включив свет, повесила её на крючок. Повернувшись к зеркалу, она долго смотрела на своё отражение. На фоне пространства неосвещённой комнаты её красивое лицо, подёрнутое синеватой вуалью ночи, показалось ей незнакомым, глаза необычайно расшились, губы туго сжались, кончик носа заострился, ноздри раздулись. Нервы натянуто ждали взрыва эмоций…
— Ну вот, госпожа Полётова, ваш полёт оборвался, — сказала она ровным голосом, обращаясь к своему отражению.
Утром к Тане приехало несколько бывших сослуживцев Юрия. Первым появился Павел Костяков с женой.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила Марина, осторожно притрагиваясь губами к холодной щеке Тани.
— Нормально. Не знаю, как должна чувствовать себя вдова, но я в норме.
— Ничего себе норма, — вздохнула Марина. — У тебя вокруг глаз чёрные круги.
— Я не ложилась спать, — Таня виновато передёрнула плечами и вдруг мрачно засмеялась: — Не с кем было!
Марина опустила глаза.
— Держись, — глухо сказал Павел и поцеловал Таню; целуя её, он почувствовал сильный запах коньяка, — что ж теперь поделать, девочка.
— Девочка, — повторила Таня.
Через пару месяцев ей исполнится тридцать лет. И теперь она одна. Юрия нет. Нет никого сколько-нибудь похожего на Юрку Полётова. Никто не может сравниться с ним. Никто не стоит даже его мизинца… Все они живы, а Юры больше нет. У неё не осталось от него ничего, кроме нескольких его книг на полке — твёрдые переплёты, коричневые корешки с серебристыми буквами. Ровный ряд книг, наполненный любовью, страданием, радостью, невероятными поворотами судьбы, сложенными, как мозаика, из событий его, Юрия, и чужих жизней…
— Держись, девочка, — повторил Павел и бережно привлёк к себе её растрёпанную голову.
Марина прошла в комнату. Её всегда смущало присутствие Татьяны, и сейчас, когда Павел обнял Таню, Марине почудилось в его движениях нечто большее, чем простое товарищеское участие.
— Паш, — шепнула Таня на ухо Костякову, — а ведь это не он. Я чувствую, что это не он лежал в морге…
***
Все были одеты в чёрное, как и полагалось на похоронах. Нахмуренные лица, скорбно сведённые брови, поджатые губы, неловко повисшие руки, неподвижные зрачки, потерявшие всякую теплоту от напряжённого усилия соответствовать моменту. Натянутая тишина. Все похожи на строгих кукол, не знакомых с человеческой речью и выставленных без всякой пользы в разбитой витрине магазина, запорошённой снегом. Они, называвшие себя друзьями и почитателями его таланта, собрались огромной молчаливой толпой вокруг длинной ямы с обледенелыми краями, чтобы увидеть, как четырёхугольная земляная пасть поглотит обтянутый красными лентами гроб с телом Юрия.
Гроб был закрыт, чтобы изуродованный облик покойника никого не смущал. Юрий Полётов покидал этот мир безликим, совсем не таким, каким был в жизни.
Люди, знавшие Полётова только как журналиста и писателя, с непониманием смотрели на стоявших чуть в стороне четырёх молоденьких солдат почётного караула, с автоматами за спиной.
— А почему солдаты? — шелестели слова недоумения. — Будет салют? Разве он был военный?
Автоматчики сильно продрогли, так как приехали на кладбище задолго до начала похорон, и теперь, переглядываясь украдкой, они с нетерпением ждали, когда же гроб будет опущен в могилу и засыпан землёй.
— Может, разрешат всё-таки не стрелять? — услышала Татьяна шёпот одного из них. — Тогда чистить автомат не придётся.
Стоя ближе всех к гробу, Татьяна вспомнила, как перед похоронами ещё раз зашла в морг, чтобы взглянуть на тело. Труп был уже облачён в специально привезённый для этого костюм тёмно-синего цвета. Она не сумела заставить себя посмотреть на разбитую голову, но остановив взор на мёртвых руках, аккуратно сложенных на груди, она не могла отвести от них глаз. Восковая кожа с множеством трещин, из которых санитары не вымыли въевшуюся в поры кровь, притягивала взгляд Тани, как магнит. Она прекрасно помнила пальцы Юрия и, стоя над мертвецом, с каждой минутой уверивалась в том, что эти руки принадлежали не Юрию. И чем дольше она вглядывалась в них, тем твёрже она становилась в своём убеждении. Но документы, найденные в карманах этого человека, удостоверяли, что он был Юрий Полётов… Нет, эти коротенькие пальцы, эти худые кисти рук с бесцветной бумажной кожей не принадлежали Юрию. Но если перед ней лежал, погружённый в вечный сон, не он, то каким образом у этого человека оказались полётовские документы и одежда, в которой Юрий ушёл из дома? Куда подевался настоящий Юрий Полётов?
Таня не решилась обратиться ни к кому из товарищей Юрия со своими вопросами. Она не доверяла никому, помня слова мужа: «В моей работе нет и не может быть друзей, Танюха. У меня есть только коллеги». Если им не доверял Юрий, то Таня не могла довериться им и подавно.
И эти руки, в которых она не признала Юру, почему-то успокоили её, вселили в неё уверенность в том, что Юрий на самом деле жив…
— Татьяна Сергеевна? — негромко спросил стоявший возле неё лысоватый мужчина с пронзительными глазами и гладко выбритым начальственным лицом; он будто спрашивал разрешения на то, чтобы приступить в процедуре погребения.
— Да, конечно, пожалуйста, — пробормотала она, и мужчина махнул рукой, подавая знак людям в синих спецовках.
Таня повернулась и пошла прочь, не дожидаясь, когда гроб опустится в стылую землю.
— Татьяна Сергеевна, — окликнул её кто-то, но она не повернулась.
Что ей до этого незнакомого бездыханного тела, запрятанного в лакированный деревянный ящик? Она не узнавала его, она не узнавала себя. Собравшиеся проводили её растерянными взглядами, но остались стоять на месте до окончания погребения. Точь в точь траурная сцена из «Коричневой зимы» Юрия Полётова, подумалось Тане, — неподвижные мрачные куклы в длинных чёрных одеждах, похожие на зимние деревья с обрубленными ветвями. Зачем пришли на кладбище сослуживцы Юрия, не верившие в его литературный талант? Они считали его чудаком до того момента, покуда известность не обрушилась вдруг на него лавиной со всех сторон. Кому нужно теперь их показное трагическое молчание на морозе? Здесь должны были собраться только те, кто ценил творчество Юрия, кто любил его книги, а всем остальным тут не место…
За спиной сухо треснули выстрелы, им слабо поддакнуло эхо. Ещё залп…
— И салют ваш не нужен Юрке, — пробормотала Таня, шмыгая носом.
Она вышла за чугунные ворота и направилась к своему припудренному пушистым снежком автомобилю, вглядываясь в многочисленные отпечатки на снегу, будто силясь выявить среди них следы Полётова.
— Что же случилось? — прошептала она. — Где Юрка?
И тут она зарыдала, громко, надрывно, давясь кашлем.
Что она знала о Юрке, этом странном человеке? Пожалуй, ничего, кроме того, что он рассказал в своих книгах. Но что из написанного было правдой, а что — вымыслом?
***
Когда на девятый день к ней заехал Павел Костяков, она была одна.
— Ты что? — Он откровенно удивился, оглядывая квартиру. — Ты не отмечаешь девять дней?
— Зачем? Что тут отмечать? Разве это праздник? Я бы и после похорон не устраивала поминок, но вы меня взяли в такой оборот, что я и сообразить не успела. Я уехала с кладбища, думала отсидеться одна, но вы все примчались сюда, потащили меня куда-то, а там — столы, водка…
— Но девять дней! — Павел изумился. — По православному обычаю надо…
— Не желаю! Не хочу поминок! Я не верю, что он умер! Не верю!
Костяков осторожно привлёк Таню к себе и вкрадчивым голосом, словно вёл беседу с тяжелобольным человеком, проговорил:
— Танюша, мы его похоронили. Разве ты не помнишь?
— Я всё хорошо помню. И я не нуждаюсь ни в какой психологической поддержке. Я сама психолог.
— Знаю. Но ты сейчас мыслишь неадекватно…
Он погладил её по плечам.
— Таня, девочка…
Из неё вырвался протяжный горестный стон. Она уронила голову на плечо Павла и заплакала.
— Если бы ты знал, как мне пусто здесь все эти дни, — пробормотала она, всхлипывая.
— Успокойся…
Она почувствовала его губы у себя на шее, но не сразу обратила на это внимание. Затем Павел взял обеими руками её лицо и припал к её рту. Её глаза широко открылись, полные слёз и недоумения, и она рывком отстранилась.
— Ты что? Ты спятил! — её голос сорвался.
— Таня, я просто хочу успокоить тебя, — он снова шагнул к ней.
— Не подходи!
— Таня…
— Паша, не гневи Бога. И меня не гневи. Я изорву тебе всё лицо. Уверяю тебя, что Марина не поверит в твою легенду, будто я в безумии сама пыталась изнасиловать тебя, а ты стойко сопротивлялся.
Татьяна посмотрела на него с такой ненавистью и такой решимостью, что широкоплечий Костяков отступил к двери.
— Я всегда хотел тебя, мечтал о тебе и завидовал Юрке, — удручённо проговорил он. — Может, я любил тебя… Я подумал, что сейчас ты нуждаешься…
— Не будь сволочью, Паша. Ты же называл себя его другом. Как же ты можешь? Вот так сразу? — её рот презрительно скривился, но её лицо не стало от этой гримасы менее привлекательным. Наоборот, этот высокомерный взгляд сделал Татьяну в глазах Павла Костякова ещё более желанной.
— Не надо так говорить, Таня, не надо. Ты прекрасно знаешь, что мы с Юрием служили вместе, — он шагнул вперёд. — Между нами сложились хорошие отношения, но ведь ты знаешь, что в разведке…
— Не бывает друзей, — закончила она фразу. — Юрка повторял эти слова не раз. Для меня повторял. Хотел, чтобы я затвердила их… Но это не даёт тебе права набрасываться на жену твоего недавнего товарища, едва у тебя встанет на неё член! — Голос Татьяны сделался стальным. — Уходи, Павел! Убирайся и не звони сюда никогда. И пусть никто из ваших не звонит мне. Вы мне не нужны! Ни вы, ни ваши шпионские страсти! Ненавижу вас!
***
Детство Тани Зарубиной прошло в Париже, где её отец возглавлял отделение крупного российского банка. Вернувшись в Москву, девочка долго не могла смириться с тем, что Франция — чужая страна. Узкие парижские улочки, тесно забитые припаркованными автомобилями, были ей роднее московских проспектов, французская речь казалась милее русского языка, и первое время Таня демонстративно говорила по-русски с французским акцентом. Но довольно быстро она свыклась с мыслью, что Франция осталась в прошлом, вжилась в новую атмосферу, полюбила Москву. После летних каникул она пошла в школу, обзавелась подругами и друзьями. Она легко находила общий язык со своими сверстницами, была заводилой в детских компаниях, выделялась в своей среде и обычно занимала главенствующее положение, мягко подчиняя себе не только девочек, но и мальчиков. Когда на её двенадцатилетие пришли гости, отец с приятным удивлением обнаружил, что его дочь выгодно отличалась от подруг.
— В ней угадывается элегантность будущей женщины, — сказал он жене. — Пожалуй, она будет сногсшибательно красива, когда подрастёт.
— Ещё бы! — жена многозначительно фыркнула. — Моя порода!
Сергей Анатольевич ухмыльнулся и подумал: «Порода! Эх, Люда, порода твоя ровно в столько денег оценивается, сколько я даю тебе на твою косметику, шубы и шёлковое бельё. Что бы ты представляла собой сейчас, если бы я не подобрал тебя в своё время в ночном клубе, где ты трясла на сцене своими молодыми сиськами?» Но вслух он сказал:
— Да, с породой Таньке повезло.
Он провёл ладонью по открытой шее жены. Ему нравилось, когда Людмила забирала волосы наверх, у неё была удивительная шея, лебединая, нежная, влекущая. Пожалуй, в том ночном клубе, о котором вдруг вспомнил Сергей Анатольевич, в молоденькой стриптизёрше его привлекла именно шея и охапка поднятых к затылку каштановых волос, а не стройные ноги, не поджарый живот, не упругие груди. Он был тогда уже солидным бизнесменом, смотрел на юных девиц, как на товар, и к Людмиле отнёсся поначалу так же; но однажды он обнаружил, что основательно привязался к девушке, и предложил ей, сам себе удивившись, стать его женой.
Он стиснул пальцы на шее жены.
— Сергей, прекрати, — она отстранилась от его руки. — Дети увидят.
— Дети… — проговорил он, — сколько им, беднягам, ещё предстоит увидеть… Порода, говоришь?
Людмила бросила на него подозрительный взгляд:
— Что-нибудь не так?
— Всё так, дорогая. Всё именно так и никак иначе. В этом и есть мудрость жизни: всё идёт только так, как должно идти. Несчастлив тот, кто не понимает этого.
Он прошёл через комнату, где девочки, сбившись в кучку, ворковали о платьицах и туфельках. Таня сидела на диване, положив ногу на ногу, и беседовала с одной из подружек.
— Я буду путешественником, — убеждённо говорила она, водя руками перед собой и изображая тем самым неведомые дали чужих стран. — Когда вырасту, привезу бабочек из всех краёв света. У меня везде будут красивые бабочки за стеклом. И ещё повешу на стену много африканских масок с цветными перьями. Я очень люблю всякие маски. А тебе нравятся маски? Когда человек надевает маску, он перестаёт быть собой. Я прочитала это в одной книжке. Ты любишь читать? Нет? А я люблю читать и люблю истории, поэтому я хочу стать путешественником. Только я не люблю летать на самолётах. Они похожи на консервные банки с крыльями…
В тот год на майские праздники на дачу к Зарубиным приехал Николай Петрович Полётов с сыном Юрием. Мать Татьяны прошептала на ухо дочери:
— Танечка, у Юры недавно умерла мама, будь к нему повнимательнее.
— Умерла? — Для Тани смерть была абстрактным понятием, немного пугающим, но не настоящим, а отстранённым, чем-то таким, что больше относится к книгам, а не к жизни, к книгам с грустным концом. Но Юра был не персонаж из книги, а живой человек, и слово «смерть» никак не увязывалась с ним. Однако раз его мама умерла, значит, он соприкоснулся со смертью, познал нечто таинственное и необъяснимое, вошёл в мир, куда Тане вход был ещё воспрещён. Она смотрела на Юру как на существо особенное. Вдобавок к этому, он был на два года старше неё, а для подростков каждый год — вечность.
Полётовы гостили у Зарубиных три дня. Юра и Таня проводили время в беспрестанной болтовне, рылись в залежах книг, извлекали из перевязанных шнурами пачек журналов какие-то рассохшиеся древние издания, радовались своим неожиданным находкам. Юра бегло проглядывал заголовки, читал фамилии под старинными фотографиями и сразу начинал рассказывать Тане невероятные приключения, в которых принимали участие запечатлённые на тусклых фотоснимках люди. Девочка слушала с раскрытым ртом, совершенно не понимая, как в его голове помещалось столько всевозможных историй. Она не могла определить наверняка, что в его рассказах было правдой, а что — вымыслом, всё казалось правдой, но слишком уж удивительной.
Перед отъездом с дачи Юра сказал:
— Ну, Танюха, счастливо! Буду наведываться к вам от случая к случаю, подкармливаться, а то папа мой улетает в командировку.
— А приключения рассказывать будешь?
— Обязательно.
— Тогда наведывайся, — согласилась она с удовольствием.
Таня виделась с Юрой редко. Заезжая к ним, он проводил у них часок-другой, не дольше. С каждой встречей они становились старше, но если Юрий казался ей по-настоящему взрослым парнем, то она виделась ему маленькой девочкой. Юра смотрел на Таню чуть покровительственно, она же — мечтательно и немного боязливо.
Затем Юрка исчез, за два года не пришёл к Зарубиным ни разу.
Потом он появился без предупреждения на очередном дне рождения Тани.
— Всем привет! — гаркнул он с порога, вручая Тане охапку ромашек. — А вот и я. Не ждали? Так, кажется, вопрошал незабвенный Илья Репин?
Он очаровал всех гостей. Лариса Краснова и Маша Фролова, две ближайшие подруги Тани, были потрясены тем, что у неё, оказывается, был взрослый знакомый парень, из которого нескончаемым потоком лились красивые слова и который показался им героем, шагнувшим в их общество прямо с киноэкрана. Маша и Лариса влюбились в Полётова с первой же минуты и буквально не отрывались от него в течение всего вечера, из-за чего Таня после этого не разговаривала с ними целую неделю.