Колесо судьбы. Книга четвёртая. Последнее пристанище

Глава 1

Развитие любого города и образ жизни тех, кто его населяет, напрямую зависят от того, где он расположен, от ландшафта, от того, как этот город «впитывает в себя» или, напротив, «отталкивает» новое и незнакомое. Новые веяния эти занимают разное место в жизни его обитателей в зависимости от того, насколько открыты его внешние рубежи, насколько чувствительны к этим влияниям обитатели, насколько близки ему эти нововведения, и, наконец, насколько благосклонно относится к ветрам перемен господствующий в городе политический режим.

Над любым городом, как и над каждым живым созданием, властвует всеобщий мировой закон. Город переживает подъемы и упадки, но все события, что происходят с ним, плохи они или хороши, ведут ли они к расцвету или провалу, в первую очередь зависят от его географического положения.

Римская империя, разрастаясь, ставила перед собой самые разнообразные задачи – снабжение легионов, завоевывавших новые земли, организация передвижения курьеров по новым территориям, постройка дорог для прохода легионов в военное время и безопасная торговля после – и потому нуждалась в укрепленных форпостах. И в пологой и плодородной долине на берегу Дуная, меж низких гор и зелёных холмов был основан новый город – Виндобона, связавший между собой все стороны света. Так появилась на свет и обрела свою судьбу перекрёстка дорог и народов прекрасная Вена.

Кто знает, быть может, судьбу Виндобоны, которой ещё лишь предстояло стать столицей, предопределили те давние времена, когда на нее наступали неистовые германские племена. Когда державшие оборону против варваров генералы Римской империи превратили этот небольшой военный лагерь в торговый центр, куда с удовольствием везли свои товары местные жители. Со временем Виндобона разрасталась, превращаясь в центр торговли для всех окрестных земель. Обретала политическое влияние и постепенно становилась городом, населённым множеством народов и усиливавшим свое значение во всех отношениях.

Долина, где родилась в своей романской колыбели и расцвела с годами красавица Вена, радовала жителей непревзойденным плодородием. Колосья пшеницы и овса сливались здесь в поля, протянувшиеся до самого горизонта, лучи солнца скользили по гроздьям винограда, росшего на пологих склонах – вино из него славилось своим ароматом и дарило легкость и ощущение невесомого счастья. Несметное количество дичи, обитавшей вокруг города в горах, радовало любителей охоты. А сами горы больше напоминали холмы – невысокие и тенистые, они стали любимым местом прогулок венцев: едва добравшись сюда, горожане забывали толчею и шум города и чувствовали себя свободными от всех невзгод.

В глади Дуная, несущего свои воды через долину, всегда теснилось множество корабликов и кораблей. Одни из них спешили со своим грузом в теплые страны на юго-востоке, другие – к северным горам, наполняли город ароматами чужеземных пряностей и разноцветным блеском драгоценных тканей, шумом и говором множества языков. Неиссякающий поток диковинок с дальних берегов как нельзя лучше способствовал смешению замыслов, привычек, нравов и традиций, переплетению языков и веяний моды и не мог не сделать Вену городом с ярко выраженными наднациональными чертами.

Столь необыкновенная восприимчивость ко всему, что приходило в город из дальних краёв, привела к тому, что Вена оказалась котлом, в котором беспрестанно смешивались не только люди, но и сами их помыслы. Народы существовали здесь раздельно, каждый сохранял собственную культуру, но сам дух Вены, приятные пейзажи и мягкий климат, а может и некая тайная магия, пропитавшая город, каким-то невероятным образом соединяли их в одно.

Став одновременно и военной крепостью, откуда войска уходили на восток, и местом торговли, где собирались купцы изо всех подвластных Риму провинций, Вена до самого конца Тёмных веков всё более превращалась в столицу будущей Священной Империи. Империя Габсбургов стала последним звеном, скрепившим обитавшие здесь народы воедино. В конечном счете все они слились в некое австрийское «целое», не знавшее ни принуждения, ни произвола, ни конфликтов.

Возможно, именно эта мягкость, это гостеприимство, эта открытость для торговцев и беглецов всех мастей и послужила причиной того, что Луи де Ла-Клермон, сын графа де Ла-Клермона и великого магистра Великой Ложи Франции в 1795 году, когда Францию сотрясал ураган революции, именно этот город избрал своей новой обителью.

С высоты причудливого дома в виде башни на Ад-лергассе, в котором обосновалось семейство Лихтенштайнов, состоявшее из графа Эрика Лихтенштайна, сына его Рафаэля Лихтенштайна, и молодой супруги Софии Лихтенштайн, перед глазами его простиралась панорама города и окрестностей.

Вена походила на драгоценный ларец, брошенный посреди окруживших его предместий, многие из которых соперничали с ним красотой и величием. Впервые ступив на её мостовую, Луи ощутил на мгновение, как его обступили башни и стены бесконечного лабиринта зданий королевского замка. Местоположение каждого дома казалось тщательно продуманным и со всех сторон окружала чужестранца чарующая красота. Несмотря на тяжёлые воспоминания о горящей Франции, довлевшие над ним, Луи с трудом преодолевал желание останавливаться на каждом шагу, чтобы насладиться видом очередного, до мелочей продуманного шедевра. Не только поместья аристократов, но и дома простых горожан походили здесь на дворцы. Роскошь окон и зеркал соперничала с античным великолепием, а в клетках, видневшихся за приоткрытыми ставнями, пело столько птиц, что казалось – он гуляет не по улицам города, а по таинственной волшебной роще. Уже оказавшись в доме Лихтенштайнов, он узнал, что за каждым особняком, фасадом смотревшим на улицу, пряталось заднее строение с большой открытой или крытой колоннадой, защищающей двор от холодного ветра с окружающих город гор. Стены столовой в доме графа были обшиты панелями из сосны и лиственницы, а саму комнату украшала большая печь. Все окна были застеклены, расписаны разноцветными узорами и защищены фигурными чугунными решетками. Для каждого жильца была приготовлена ванная комната, а на самом нижнем этаже располагались несколько кладовых и две спальни, сдававшиеся внаём.

Многолюдная, скорее, даже перенаселенная, если обратить внимание на территорию, на которой раскинулся город, Вена являла собой лабиринт тесных улочек, где дома стояли впритык один к другому, а сами улицы вились, пытаясь избежать пронизывающих ветров. Старую часть города неприступным поясом охватывали крепостные стены. Так что каждый раз, когда турки или венгры угрожали безопасности города, обитатели его имели возможность оценить пользу этих солидных укреплений. И хотя Европа уже находилась в нетерпеливом ожидании просвещённого, как она надеялась, XIX века, здесь всё ещё можно было отыскать местечки, не изменившиеся с тех пор, как на них начала опадать первая вековая пыль.

Дворцы Вены, выстроенные в тяжёлом барочном стиле или в более воздушном, но тоже начинавшем уже уходить со сцены рококо, казалось, были безразличны к смене веков. Как и прежде, обитатели города питали слабость к зрелищам и красивой жизни. Слабость эту разделяли здесь и богачи, и бедняки, и потому дома аристократов и дельцов походили чем-то на театральные декорации: те, кому не хватало обустроить их роскошью внутри, старались продемонстрировать свой вкус хотя бы наружным фасадом, так что насладиться работой великолепных скульпторов и архитекторов мог каждый, проходивший мимо. Не столько желание показать собственное богатство, сколько память о вековом величии империи и её столицы руководили владельцами таких домов. Каким-то чудесным образом пышность эта сочеталась с простотой нравов, не противостоявшей роскоши, а напротив, дополнявшей её.

В противоположность ромеям, построившим первые поселения на этой земле, которые перед окончанием пиршества пускали по кругу изображения трупов и скелеты на шарнирах, дабы пробудить в пировавших радость жизни и наслаждение удовольствиями земного мира, обитатели нынешней Вены не испытывали необходимости в излишнем упоминании о конечности жизненного пути: каждый из них и без того ощущал вкус жизни всеми фибрами души. Такое упоминание о неизбежной судьбе, какая однажды постигнет каждого из людей, могло лишь омрачить то чистое, безгрешное и почти детское восхищение, которое венец ощущал от осознания своего присутствия на этом свете и от мирских удовольствий, которыми его каждый момент одаривала жизнь. Нрав его противился немецкой меланхолии, высказывающей сомнение в радостях земных – и тем более в ценности и значении самой жизни. Венская меланхолия – меланхолия Моцарта или Шницлера, была мимолетна и легка. Она скорее походила на тень от тучи, нежели на саму грозу. Никогда не угнетала, оставляя обитателей города чуждыми унынию, а тем более в отчаяние.

Венские аристократы, жившие в пышных дворцах, выезжали в город в великолепных экипажах, которыми с начала той эпохи славилась и впоследствии будет славиться Вена. Впереди экипажей шли гайдуки в венгерках, бежали одетые по-турецки, в чалмах с султанами и в сапогах с загнутыми вверх носками курьеры с посланиями господ в золотой шкатулке на длинной палке, пользуясь которой, они прокладывали путь сквозь толпу. Днём и ночью город казался праздничной ярмаркой: богатые дворцы вдруг беззастенчиво появлялись из скопления жилищ простых горожан, а то и вообще бедных домишек, а сами титулованные особы, так гордившиеся своей родословной из глубины веков и властью, не чурались общения с простолюдинами, когда множество жизненных обстоятельств заставляло их собираться вместе.

Здесь, в благополучной и светлой Вене, наполненной звуками музыки и ароматами свежей выпечки, потихоньку стирались из памяти Луи воспоминания об узких, поросших травой улочках Парижа, перегороженных баррикадами и опасных для жизни даже при свете дня.

Об отчаянных балах «висельников» и о гильотинах, ещё недавно стоявших на площадях.

Здесь, в просторном доме его дяди Лихтенштайна, казалось, сам воздух согревал уютом и теплом.

Утро молодого графа начиналось с завтрака, состоявшего из кофе, молока, хлеба, сливочного масла и джема.

Затем, прогулявшись немного по городу – в одиночестве, вдвоём с кузеном или его сестрой – к десяти он возвращался домой на второй завтрак, который называли здесь «завтраком с вилкой» в отличие от первого, съедавшегося едва обитатели дома открывали глаза.

После недолгого отдыха в своих покоях или в саду в час дня начиналось время «настоящей еды», к которому два утренних приёма пищи считались всего лишь прелюдией. Далее долгий день прерывался лёгкой закуской, иногда состоявшей всего лишь из чашки кофе, но чаще кофе дополнялся сэндвичами или большим куском торта. Впрочем, тот, кто принимал этот лёгкий перекус в кафе, мог услышать из-за соседних столиков выкрики: «Гарсон, подай гуляш! Я голоден как волк!».

После недолгого перерыва, когда хозяева принимали визиты, а Софи сама навещала друзей семьи, наступало время ужина – намного более разнообразного, чем завтрак и обед. А затем они с Рафаэлем, как правило, отправлялись в кафе – выпить кофе или шнапса и отведать местных пирожных. Рафаэль не любил проводить время с женой.

Иногда, впрочем, кузен отлучался куда-то вместе с отцом – и тогда Луи оставался в одиночестве смотреть, как поблёскивают воды Дуная невдалеке, и размышлять о том прекрасном королевстве, где он вырос и которое теперь потерял навсегда. Имение его, как слышал Луи, ушло с молотка. Дворец был разрушен, а старинную мебель, видавшую ещё Людовика XIV, и драгоценные отцовские картины распродали по частям.

Вена была прекрасна, но дом Луи остался далеко, за гранью времени, которую ему не дано было пересечь.

И как бы ни был очарователен этот город, как бы ни была добродушна и внимательна к нему родня, Луи не мог отделаться от чувства, что и от них его отделяет стена. Как будто бы Эрик, Рафаэль и его жена все вместе владели какой-то тайной, общей для них троих, которую не собирались раскрывать ему.

Глава 2

Небывалое великолепие фасада, пробуждающее немой восторг у прохожих, не зарождало даже и тени мысли о том, какая тоска, какое безденежье, какое беспокойство ширились за красивыми стенами среди обитателей этих домов, все силы которых уходили на создание впечатления о достатке и благополучии, зачастую недостижимых для семьи. За стремление жить, не думая о расходах, класть к алтарю внешнего благополучия намного больше, чем позволяли финансы, происходившее здесь не столько из пустого бахвальства, сколько из наивной порою гордости, желания показать себя во всем блеске и хотя бы издали причаститься к блеску придворной жизни императора и князей – за все это можно было бы начать недолюбливать жителей Вены, если бы они не показывали в презрении к бедности столько решимости, оживления и элегантности.

Простые люди непреклонно соблюдали простое правило – признавать все, что делали аристократы, «благородным». Благородно – по мнению венцев – было все, что соответствовало критерию низших классов о величии, изяществе, роскоши, этикете, следованию капризам моды.

Любому было достаточно быть обладателем благообразной физиономии – и ему тут же присваивали здесь титул «ваша светлость» или князя, даже если о князьях он только слышал в разговорах. Приставка «фон» добавлялась к его фамилии, абсолютно игнорируя геральдику, – будь он пивоваром, разносчиком зелени, кельнером в кафе или цирюльником. Если ещё несколько десятилетий назад, в последние годы XVIII столетия, у дворянина, оставшегося без средств, даже мыслей не возникало представлять себя человеком с достатком, если только какая-либо афера не призывала его к такому шагу, то теперь бахвальство деньгами оказалось почти что главным мерилом благородства.

Всячески подчеркивать принадлежность к высшему классу, создавать иллюзию процветания и одновременно искусно изворачиваться при оплате самых неотложных долгов – вот требования, которые были вынуждены выполнять многие благородные семьи Вены.

Впрочем, в отличие от многих представителей его сословия, граф Лихтенштайн был человеком энергичным и во всём старался держаться гребня волны. В то время, как у его ближайших друзей не оставалось и копейки для встречи с кредиторами, он построил фабрику, где производились бархат и тафта на новомодных станках, а затем продавал на юг. Для себя же содержал виноградники в собственном поместье в Шенбрунне, где в подвалах он выдерживал шестнадцать видов вина, и теперь сам свободно раздавал ссуды, покупая тем самым не только всеобщую любовь, но и преданность в делах.

Из прислуги у них были кухарка, кухонная девушка, управляющий, лакей, который нес молитвенник, когда благородная госпожа посещала церковь, и учитель музыки. В загородном поместье они летом отмечали праздники и давали изысканные балы под открытым небом.

Молодая Софи не была приспособлена ни к какой домашней работе, но никто и не требовал от неё заниматься «плебейским ремеслом». С тех самых пор, как граф Лихтенштайн принял её в семью, он испытывал к ней какой-то странный, до конца непонятный Луи пиетет. Иногда ему казалось, что дядя заботится о снохе даже больше, чем собственный муж. В любом разногласии Лихтенштайн-старший оказывался на её стороне. В любом споре старался её поддержать. А споров этих, как вскоре понял Луи, случалось в молодой чете великое множество.

В благородной городской среде не любили табак и тех, кто его курил. Но почти каждый вечер Луи видел Рафаэля во дворе с сигарой в руке. Он стоял в одиночестве и смотрел, как блестят в лунном свете голубые воды Дуная.

Поначалу Луи сторонился его и не желал подходить. У него хватало собственных проблем, чтобы брать на себя ещё и чужие. Однако постепенно, после нескольких месяцев пребывания Луи в Вене, они сошлись.

Обоим было по двадцать шесть, и Луи даже помнил смутно, что они играли вместе, когда были детьми, и мать Луи приезжала в Империю к родным.

Что-то подобное помнил и Рафаэль, но куда большее значение для него имело то, что с Луи можно было поговорить. Что Луи был чужд местной политике, как и он сам, и что Луи охотно слушал его, с готовностью принимая всё то новое, что предлагала ему местная жизнь.

Сначала они обсуждали местные парки, сорта кофе и особенности охоты в Венском Лесу, где пока ещё оставалась дичь. Потом постепенно перешли к вопросам философии, и Рафаэль осторожно выяснил у Луи, республиканец тот или монархист, и каковы его мысли относительно того, что ждёт их всех впереди.

– Революции в Австрии можно и нужно избежать, – сказал Луи ему в ответ, – если только мы сами первыми сделаем шаг навстречу простому народу, если не будем пить и есть за их счёт, как все прошедшие сотни лет – иначе нас сметёт неизбежно идущей к берегу волной.

Рафаэль закивал. Самому ему было всё равно, но тех же взглядов придерживалось окружение его отца – предпочитая, впрочем, лишний раз о них не говорить.

Убедившись, что в делах политики Луи не станет ему врагом, Рафаэль легкомысленно перешёл к следующему набору тем, а именно – к делам семьи.

– Отец женил меня, едва мне исполнилось восемнадцать лет, – говорил он, – можешь себе представить, какая радость была, не испробовав ещё вкуса настоящей жизни, обнаружить в своей постели Софи?

Софи, как и им обоим, было двадцать шесть. Высокая и статная, она была рыжеволоса и обладала правильными, хотя и немного не свойственными этой местности чертами лица.

– По-моему, она весьма обаятельна, – тактично ответил Луи, которому, впрочем, возможность женитьбы на молодой и красивой аристократке казалась далеко не самым страшным, что может произойти. Сам он предпочёл бы подобную судьбу той, которая настигла его.

– Да, она… – Рафаэль запнулся, – она хороша, – сказал он наконец, – она красива. И я знаю, что многим в браке везёт куда меньше, чем мне. Но она властная, и как бы тебе сказать… всё воспринимает всерьёз. С ней невозможно общаться легко, как я сейчас общаюсь с тобой. Когда она смотрит на меня, меня не оставляет чувство, что она ждёт, что я исполню какой-то одной ей ведомый долг – и можешь поверить, постелью дело не ограничивается, там у нас всё хорошо. Но я скорее выпью яду, чем проснусь с ней в одной кровати с утра, потому что увидеть спросонья этот взгляд… – Рафаэль поёжился, – впрочем, кузен, ты не женат. Вряд ли ты сможешь меня понять.

Они обсуждали это, сидя на веранде, выходившей в сад, и, закончив свой монолог, Рафаэль сделал глоток вина, а Луи последовал его примеру.

– Наверное, мне и правда тебя не понять, – сказал он. – Чего может желать человек в нашем положении, кроме как сохранить свой статус и обрести приятную жену? Софи мрачна? Пожалуй, да. Но разве ты был бы больше рад, если бы она все вечера проводила на балах, тратила деньги напропалую и меняла любовников, как перчатки? Насколько я могу судить, она вполне достойная жена. Чего ты хочешь от неё ещё?

Рафаэль поджал губы и постучал пальцами по подлокотнику кресла, в котором сидел.

– Даже не знаю, говорить тебе или нет.

Луи вопросительно смотрел на него, но Рафаэль замолк и, видимо, всё же решил не продолжать.

Он, впрочем, продержался не более нескольких дней.

Теперь, присматриваясь к Софи и Рафаэлю за столом, Луи и сам всё чаще замечал этот взгляд: выжидающий, как будто Софи была уверена, что что-то должно произойти – и никак не произойдёт. Луи не был искушён в любви, всю его молодость ему было не до того, но он научился неплохо понимать людей и сейчас начинал подозревать, что знает, чего именно не хватает Софи: она безнадёжно ждала, что Рафаэль полюбит её, но тот продолжал смотреть мимо неё.

Пару раз Луи доводилось оставаться с Софи вдвоём, но он не считал допустимым расспрашивать её о личных делах – и она оставалась молчалива, хотя иногда и смотрела на него так, как будто желала что-то сказать.

В конце той же недели разговор с Рафаэлем повторился, хотя теперь они бродили по берегу реки, а не сидели в саду.

– Она душит меня, – говорил Рафаэль. Он подбирал с земли маленькие камушки и один за другим швырял их в воду, видимо, не в силах иначе выразить злость. – Я как будто в темнице. Не понимаю, почему отец так хотел, чтобы я обвенчался с ней? У нас хватает денег и без того приданного, что дали за неё…

Луи остановился, прислонившись бедром к каменному парапету, и задумчиво смотрел на друга.

– А мне показалось, она любит тебя. Может, если бы ты не отталкивал её, ваше непонимание бы прошло?

– Но я не… – Рафаэль запнулся и на какое-то время замолк. Потом вздохнул, – скажи, Луи, ты умеешь хранить тайны?

Луи внимательно посмотрел на него.

– Не думаю, что дожил бы до двадцати шести, если бы не умел.

Рафаэль поколебался немного, затем кивнул.

– А умеешь ты держать слово, как пристало дворянину?

– Само собой.

Рафаэль побарабанил пальцами по каменному парапету.

– Тогда завтра будь готов. Я отведу тебя в одно место… И покажу, чего бы я хотел. Но ты должен дать мне слово. Поклясться кровью предков, что что бы ни случилось, ты не возжелаешь и не попытаешься заполучить того, о чём мечтаю я. Потому что даже себе я позволяю лишь мечтать – но не стремлюсь коснуться рукой.

Луи не слишком понравилась таинственность, которой напускал его друг, но он всё-таки согласился и вслух пообещал:

– Я не стану отнимать у тебя того, что по праву принадлежит тебе, Рафаэль. Ты – мой друг и брат. Вряд ли что-то в мире может быть важней.

– Тогда завтра, после ужина, в семь часов, – повторил Рафаэль, – холодает, идём домой.

Глава 3

В тот день после обеда граф Лихтенштайн позвал его к себе.

Когда Луи вошёл, хозяин сидел за столом из светлого дерева, изукрашенным резьбой, и что-то читал. Впрочем, едва скрипнула дверь, он поднял голову от бумаг и встал, приветствуя гостя, чтобы уже вместе с ним пересесть на ореховый, обитый зелёным ситцем диван.

– Маргарита, прикажите подать кофе! – крикнул он, не дожидаясь, пока закроется дверь.

Они с Луи сели на диван, и против воли молодой граф почувствовал себя неуютно. Стены библиотеки, хоть и были залиты солнечным светом, давили на него, порождая странное ощущение дежавю. Мужчина, сидевший рядом, тоже не выглядел угрюмым. Всё в нём – светлые волосы и мягкая бородка, аккуратно выстриженная на лице – казалось, должно было располагать к себе, но Луи не мог отделаться от чувства, что всё это декорация, тонкий слой эмали. Что стоит немного подковырнуть – и он увидит настоящее лицо графа Лихтенштайн, тень которого сейчас едва проглядывала в пристальном взгляде его льдисто-голубых зрачков.

– О чём вы хотели со мной поговорить? – спросил Луи, когда чашка кофе оказалась в его руках.

Здесь, в Вене, кофе пили везде и на протяжении всего дня. Сортов и разновидностей его набиралось столько, что в венском кафе нельзя было попросить официанта просто «чашечку кофе. Нужно было абсолютно точно выразить свое желание, ведь голова шла кругом от количества сортов, вариантов заваривания, нюансов цвета и аромата, что предлагались посетителям. Кроме традиционных «шварцер*» и «тюркишер*» хозяева кофеен готовили «шале голд*», «францисканер*», «нуссбраун*», «кайзермеланж*» – и другие разновидности сего колдовского напитка, во всевозможных соотношениях разбавленного молоком или сливками. Венские кафе придумали хитрость – их столики покрывали лаком в виде цветовой шкалы, показывающей до двух десятков оттенков цвета кофе, и заказы официантам звучали так: «Будьте добры, номер девять» или: «Я же показал вам четыре, а что тут такое? Это же шестой!». Для постоянных клиентов подносили и кофе, сделанный по секретным методам: например, «уберштюрцер Нойманн*», изобретенный неким Нойманном, который уверял в том, что специальный вкус напитку придает порядок его смешения, и что для достижения этого специального вкуса нужно в налитые сначала сливки «быстро» влить горячий кофе.

– Я заметил, что мой сын доверяет вам.

«Вот оно что», – подумал Луи, но вслух ничего не сказал.

Эрик Лихтенштайн откинулся назад и, поднеся чашечку мокко к губам, сделал глоток. Казалось, он размышлял.

– Видите ли, Луи, я волнуюсь за него. Мой сын – сложный человек. Может случиться так, что вы повздорите с ним… И я хотел бы взять с вас слово, что в этом случае вы не будете настаивать на своём и уступите ему.

Луи поднял бровь.

– Прошу прощения, я могу понять вас как отца, но… Вы просите меня во всём потворствовать и подчиняться вашему сыну, герр Лихтенштайн? Боюсь, это будет несколько затруднительно для меня – уступать кому бы то ни было во всём, чего бы тот ни пожелал.

– И тем не менее я вынужден обращаться с этой просьбой к вам. Поскольку вы сейчас в моём доме, вам, очевидно, следует блюсти уважение к моим словам.