Мотыльковое пламя

Глава 1. Скучный Кушер

Ленивым утром зимнего дня пылинки лениво парили в лучах солнца, пока по длинному коридору особняка не пронеслась полная женщина в чепчике, устроив пыльный ураган. Она ломилась почти в каждую дверь и, к концу коридора совсем запыхавшись, уже не кричала, а едва хрипела:

— Лилéя, Лилея, да где же ты?

— Она в оранжерее, нянюшка, — со вздохом сказал из-за одной из дверей детский голос.

— Опять рисует! — проворчала нянюшка и поспешила в обратную сторону, шумно вдыхая и выдыхая, поглощая пылинки и порождая всё новые ворчания.

До оранжереи она добралась, уже восстановив дыхание — всё же она была ещё не стара, всего немного за пятьдесят, — поэтому, распахнув дверь, закричала с новой силой:

— Лилея! Я тебя найти не могу! Ты что на полу разлеглась, стол для рисования кому поставили! Тебе восемнадцать, а не восемь! Слишком много с братьями времени проводишь… Волосы в узел, да кто так делает… Ах, бог с тобой, всё исправлю!.. Новости! Младший Кушер вернулся!

— Откуда вернулся? Вик разве уезжал?.. — растерянно проговорила девушка, подняв голову от рисунка.

— Я не о том Кушере… Да на кого ты похожа! — всплеснула руками няня.

— Что? — спросила Лилея и потёрла нос, только размазывая зелёную краску.

— У тебя и губы зелёные!

— Я кисточку облизала, — пожала плечами девушка, — так что там с Виком? Он отказался от сегодняшнего визита?

— Нет конечно! — вновь всплеснула руками нянюшка. — С Виком ничего, говорю же. Джон Кушер вернулся! И приедет сегодня с братом и отцом.

Лилея встала, отряхнула передник, поправила голубое платье. Растеребила пучок, и волосы упали белым в желтизну волнистым водопадом до талии. Она накручивала на палец локон, который тут же впитал зелёную краску, и рассматривала рисунок.

— Джон… — пробормотала она, а потом подняла глаза на няню. — Ах, Джооон! Который вдовец? Бедный. Я думала, что он уехал в пустошь, чтобы там погибнуть за каким-то благородным делом…

— Все так думали, — усмехнулась нянюшка. — А он на днях вернулся и прямо из кареты, говорят, прямо в походном платье, заявился в Академию. Ректор его отчитал, слушать не стал. Тогда Джон поехал домой, отмылся, нарядился и, ни с кем не поговорив, снова поехал к ректору. Это мне сейчас их слуга разболтал, которого прислали с весточкой. Ну что ты там разглядываешь, опять колючки рисуешь?

— Представляешь, нянюшка, пустынная колючка не цветёт в природе. А тут у нас — четыре раза в год. Да ещё и листочки выпускает. Ну не чудо?

— Ох, это ты — чудо! Ну, пойдём! Тебя отмыть надо, накупать, надушить, косу заплести… Ванна уже готова.

Сначала заплетали косу и наматывали вокруг головы, оборачивали в ткань, чтобы при купании не мокла. Потом Лилея погрузилась ванну на львиных ножках, наполненную до краёв горячей водой с ароматными маслами. Потом нянюшка тёрла её мочалкой, а Лилея рассеянно думала о том, что мочалка была живой и плавала в море. Нет, это не та, это губка. Мочалка сначала была жёлтым цветком, потом тыквой… От горячей воды клонило в сон. Молодая служанка смешивала масла с кремом по хитрой схеме и непрестанно зевала. Её блестящие чёрные волосы были так туго затянуты в пучок, что Лилее становилось больно только от одного взгляда на него.

— Так что там про младшего Кушера? — пробормотала Лилея, щурясь от яркого солнца, отражающегося от светлых плиток ванной комнаты, и удивляясь, как капли воды на ресницах ловят свет и создают радуги и лучи только для неё одной.

— Не помнишь? — удивилась нянюшка. — Это тот, который сбежал из дома в шестнадцать лет.

— Вроде старший сбежал?..

— Нееет, то был Гарт Кушер, он не сбежал, а уплыл в экспедицию с женой и пропал без вести. Он был гораздо старше обоих братьев, у него остались двое детей. Вик теперь за старшего, ну ты знаешь, деловой.

— Стеснительный, — ухмыльнулась Лилея. — Даже не танцует с Ириссой, пока она сама его не уговорит.

— Это хорошее качество для будущего мужа. И Ирисса засиделась, — строго сказала нянюшка. — Правильно, что хоть тебя на учёбу не отдали… Ну-ка ногти покажи! Все в краске! Где щётка?..

— Так что там с…

— Что-что… Вику двадцать семь, Ириссе двадцать пять. У твоей матери в этом возрасте уже было две дочери!

— Да я про…

— Про Джона, да. Сбежал в Пустошь, к егерям. Спустя три года вернулся. Мать его за это время поседела — потерять двух сыновей! А как он заявился, так у неё последние чёрные волосы побелели.

— А-а-а, вспомнила! — воскликнула Лилея. — Он же привёл жену.

— Женщину! — вставила служанка.

— Молчи, Шеана, — шикнула на неё нянюшка. — Ну да, женщину лет на десять его старше. Уже беременную. Семейству Кушер только в одном повезло — она оказалась из какого-то богатого рода, вроде с юго-запада… Её родственники быстро объявились с благодарностями и подарками — оказалось, что Джон её спас от похитителей. Хотя мне одна подружка нашептала, что похитителей там не было, она сама из дома сбежала и жила на границе. Так что подарки были очень щедрыми, чтобы все помалкивали. Свадьбу быстро сыграли, без гостей. Так, по десятку родственников с каждой стороны. Джон вернулся к учёбе, только вот через полгода его жена умерла в родах, и младенец за ней через сутки последовал. Джон погрузился в учёбу, поговаривают, вообще не спал. Сдал за год трёхлетнюю программу. Ему место в лектории обещали, а он добился, чтобы его взяли в экспедицию в пустошь, всё в обход отца. Его мать тогда совсем сдала…

— Да нормально с ней всё, — буркнула Шеана.

— Ты крем лучше взбивай, — прикрикнула нянюшка. — Что-то я не слышу, как венчик бьётся о банку!

Лилея растопырила пальцы на правой руке — смешные какие, от горячей воды опухли и порозовели! — и загибала по одному:

— Так это ему сейчас… Шестнадцать, три, ещё два, теперь год… Двадцать два?

— Где-то так… Самое большое — двадцать три. Ну, вылезай, будем тебя умасливать и ароматизировать!

В зал Лилея вплыла вслед за матерью и сестрой. Её немного мутило: пока её собирали, она пропустила обед, а потом наелась яблочного варенья со свежим хлебом и зачем-то запила сидром. Мать плыла лебедем, в сером платье, слишком пышном, старомодном, с тонким зелёным бантом у высокого кружевного ворота. Тёмные, щедро разбавленные сединой волосы собраны в строгий узел. Ирисса, тоже брюнетка, была в синем платье модного фасона, с белым бантом, а толстую косу сестры игриво украшал белый цветок из оранжереи, который очень прозрачно должен был намекнуть Кушерам, что кое-кому пора поспешить с предложением. Лилею, единственную в отца блондинку, нарядили в голубое платье с зелёной лентой — получилось в цвет переменчивых глаз. Как-то няня проболталась, что был ещё ребёнок со светлыми волосами, мальчик, между Ириссой и Лилеей, прожил немногим более трёх лет. И призналась, что решила именно тогда, что своих детей у неё точно не будет, раз даже за чужих так сердце болит.

Мужчины должны были скоро появиться — они обсуждали дела в кабинете у отца, генерала Соэла. Тем временем мать рассадила дочерей так, чтобы подчеркнуть достоинства и скрыть недостатки: Ириссу у фортепьяно, чтобы она могла пересесть и сыграть что-то модное, а Лилею — подальше от окна, чтобы не отвлекалась; подальше от стола с угощениями, чтобы не тянула в рот всё подряд; подальше от книжного шкафа, чтобы никто, не дайте небеса, не подумал, что она, как старшая, Азалия, увлечена науками. Получилось, что лучше всего Лилее было сидеть рядом с матерью, на кушетке с изогнутой спинкой и неудобным низким подлокотником.

Лилея была недовольна — она потерялась на фоне сине-зелёной полосатой обивки, а вышитые прямо по атласу неумелым крестом алые розы окончательно отвлекали внимание. Только бы не спросили, откуда такая экстравагантная выдумка!.. Только бы мать опять не начала со смехом рассказывать эту до тошноты надоевшую Лилее историю!

Лилея немного покраснела, и от воспоминаний, и от сидра, хотела посмотреть в окно, да хоть на эти унылые чёрные ветки и мрачные прогалины в тающем снегу, но тогда пришлось бы всем телом повернуться, наклониться — матушка всё собой загородила.

Поэтому, пока мать тихо переговаривалась с Ириссой, Лилея развлекалась тем, что представляла себе Джона Кушера. Он должен быть высоким, подтянутым, даже мускулистым. Ведь ходил с егерями по пустоши! Волосы немного растрёпаны, ведь он — бунтарь. Может, он хромает? Или у него нет мизинца?.. Возможно, у него есть шрамы от сражений с чудищами или после падения со скалы. Но не на лице, конечно. Лицо должно быть с острыми скулами и печатью пережитой трагедии. Правда, у Вика острых скул не было, но так он и не переживал, и не сбегал… Лилея настолько замечталась, что не услышала шагов в коридоре и очнулась, только когда слуга открыл дверь.

Первым зашёл отец с аккуратно подстриженными только сегодня утром усами и в зелёной генеральской форме, за ним — господин Норберт Кушер в очень синем, очень модном костюме, слишком молодёжном для его годов. Потом, конечно, Вик, который сразу же нашёл взглядом Ириссу и заулыбался. А самым последним…

Тогда-то Лилея чуть не воскликнула «А где же Джон?!»

Потому что человек, которого представили Джоном Кушером, совсем не был похож на того героя, которого она себе вообразила.

Он был, конечно, в траурном чёрном. Тёмно-пепельные волосы, как у всего семейства, были зализаны назад таким количеством помады, что блестели на солнце, как начищенный котелок, оттеняя неулыбчивое лицо. Очень скучное, непримечательное лицо с тонким носом и хмурыми бровями, да ещё и пятнами какими-то на лбу и у левого глаза.

Джон Кушер всё-таки дежурно улыбнулся дамам, сопроводив знакомство с каждой кивком. Он сел на вторую кушетку, приличного вида — без роз, а рядом устроился его брат. Их отделял от дам низкий столик, предназначенный для неформальной чайной церемонии. Господин Кушер-старший остался стоять за спинами сыновей, отказавшись от предложенной отцом сигары. Повеяло терпким дымом — это генерал Соэл отошёл к окну и закурил. Хороший знак — значит, обсудили дела, и всё улажено. Лилея любила и уважала отца, пусть он и был к ней холоден. Ей иногда казалось, что он видит в ней неполноценную копию умершего первого сына… Но разве сейчас это важно! Отец явно договорился о помолвке Ириссы! А значит, скоро свадьбы! Лилея заулыбалась и краем глаза заметила, что Кушер-младший смотрит на неё. Она опустила взгляд и разгладила платье.

— Сейчас подадут чай с пирожными, — объявила мать.

— К нам присоединятся ваши очаровательные сыновья, госпожа Флория? — спросил Кушер-отец.

— У Тома время сна, — улыбнулась мать, — и он ещё слишком мал, чтобы спокойно сидеть и наслаждаться чаепитием. А Тео вчера наозорничал и теперь примерно наказан.

— Спокойно сидеть он сейчас тоже не сможет, — выпустив облако дыма, — усмехнулся отец. Без спросу ушёл из дома, заблудился, замёрз… Как отогрели, я ещё ему точечно жару добавил.

Все засмеялись, кроме Джона, который, кажется, просто не умел этого делать, и Лилеи, которая с запозданием растянула губы в улыбке. Воспоминания морозили душу. Тео уже был дома, но страх не увидеть его больше живым как проник в сознание, так и не хотел отпускать.

Принесли пирожные, и Лилея поспешила схватить прямо рукой шоколадное, пока мать не перегородила ей доступ к этажерке. Мать сделала ей молчаливое замечание одним только движением бровей, но девушке было всё равно — при гостях ругать не будет, а вроде никто и не заметил. Джон так сосредоточенно размешивал сахар в чае, как будто от этого зависела судьба Альянса, а Вик переглядывался с Ириссой, весь разрумянился, улыбался во все зубы — уже даже и вовсе неприлично.

Мать кивнула Ириссе, чтобы та начала уже играть на фортепьяно, и Ирисса начала какую-то старинную мелодию, не решаясь больше обернуться на Вика, который в свою очередь вилкой на своей тарелке нервно крошил безе в пыль. Обсудили снегопад, обменялись новостями о соседях. Рассуждали об урожае яблок — плодородный ли год, удастся ли изготавливать сидр в хороших количествах и не придётся ли закупать сырьё. Потом ещё почему-то овцы, что-то про сезонную стрижку… Вынырнув на мгновение из грёз, Лилея отметила, что заговорили о гаснущем мотыльковом пламени, а потом о перемещении из-за этого вращающих колёс… Что-то про добычу воды и орошение полей… Она слишком погрузилась в свои мысли, чтобы понять, как до этого дошла беседа, которая, впрочем, была ей совершенно не интересна.

Глава 2. О любви

Пока Ирисса играла, а Вик уничтожал десерт, Лилея думала о любви.

Брат вчера под утро выбрался из дома — говорил потом, что хотел посмотреть зимний рассвет в снегу. Снега навалило позавчера небывало много, а днём бы он весь потаял. Увидев, что небо чистое, алое, такое неправдоподобное, расчерченное чёрными ветвями спящего леса, Тео, десятилетний дуралей, накинул свитер на пижаму, утеплил домашние тапочки шерстяными гольфами, завернулся в плед и в таком виде вылез в окно.

Где он бродил — он не мог сказать. Его, закоченевшего, с промокшими ногами, потерявшего один тапочек, подобрал фермер, ехавший в город с молоком на продажу. В особняке как раз начался переполох, когда нянюшка пришла будить Тео к урокам и нашла пустую постель и промороженную комнату с открытым нараспашку окном. Уже изучали следы в снегу, генерал послал гонца в город за солдатами… Фермера щедро вознаградили, а Тео растёрли спиртом, ноги грели в горячей ванночке с травами, хотели растирать маслом с перцем — мальчика всё трясло, — но пришёл генерал, молча забрал сына.

Тео потом сказал Лилее, когда она гладила его по голове и вытирала слёзы, что он так старался не кричать, что два раз потерял сознание от напряжения. Он плакал, потому что боялся, что теперь отец его не любит и отправит на пустоши к преступникам на добычу воды. Лилея ему сказала, что отец его точно любит, иначе не наказал бы так строго. Сильный страх извращает любовь, и тогда хочется причинить любимому человеку такую сильную боль, чтобы он понял, как тебе было плохо.

— Это он меня так сильно любит? — удивился Тео. — Лили, если ты меня тоже любишь, то просто скажи!

Лилея рассмеялась, поцеловала его в макушку и сказала:

— Люблю тебя!

— А я тебя! — и легонько дёрнул сестру за косу. — Никому не дам тебя обидеть. Ни тебя, ни Ириссу, ни Тома, ни Азалию. Отцу потом скажу, когда остынет, чтобы и не думал вас обижать. Извини, что я раньше дрался с тобой, ладно?

С Ириссой братишка немного опоздал, лениво думала Лилея, укачанная волнами мелодии, которую выводила сестра на фортепьяно, одурманенная сидром и сахаром, загипнотизированная стуком вилки о тарелку, утомлённая скучными разговорами.

Лилея тогда была ещё совсем ребёнком, а Тео только исполнился год. Ирисса переживала трудные подростковые годы, точнее, делала трудными годы всех окружающих — рыдала без причины, орала на слуг, потом стала орать на мать. Не орала только на отца. Ну и на Азалию, да только потому, что та тогда уже не жила в особняке. Ирисса била посуду, в приступах резала любимые платья, громила оранжерею, от чего плакала маленькая Лилея. Мать уговаривала всех, что это пройдёт, что вторая дочь растёт страстной женщиной, это надо переждать, а потом все будут только рады, когда ей найдётся достойный мужчина, который сможет оценить её нрав по достоинству.

Для генерала Соэла это не стало уважительной причиной, когда во время семейного обеда Ирисса расстроилась из-за какой-то ерунды, кажется, слишком большого куска картошки в супе, и дёрнула скатерть так, что все тарелки, все приборы, всё-всё полетело на пол, а что-то — на колени сидящих за столом, среди которых была и уважаемая Бони Соэл-Круз, сестра генерала Балазара Соэла и жена ректора Академии Оливера Круза.

Генерал Соэл тогда встал, молча вытащил визжащую дочь из-за стола за волосы, увёл на конюшню и выпорол вожжами. Из столовой через открытые окна было слышно, как Ирисса кричит, как умоляет, как визжит, как задыхается.

Лилея запомнила только белую салфетку, которую мать мяла в руках, и звук ложки о тарелку, которую невозмутимая госпожа Соэл-Круз успела схватить за секунду до катастрофы, тем самым сохранив и свой наряд, и свой обед.

Ещё Лилея запомнила липкое, ледяное чувство страха. Как потом слуги ходили на цыпочках. Как у Ириссы поднялся жар, а отец не отходил от её постели и ничего не ел. Как на третий день позвали доктора, потому что Ирисса бредила. Когда через неделю она начала узнавать родных, Лилея в первый и в последний раз видела слёзы в глазах отца.

Ириссу отдали в Академию, где уже училась Азалия. Каждое утро её отвозили в город, а вечером привозили домой. Она, совсем не такая усидчивая, как старшая, не увлечённая книгами и наукой, усердно занималась, чтобы чаще ловить нежный взгляд отца и его ласковую улыбку. Как сейчас, замаскированную усами и сигарным дымом.

Лилея знала, что потом отец просил прощения и у дочери, и у жены. Лилея также знала, что он попросит прощения у сына. Ещё Лилея знала, что её он тоже любит, просто иначе. Она была промежуточным ребёнком, родившимся после смерти первого сына в надеждах на мальчика. Разочаровав всех своим рождением, Лилея как будто была сразу отставлена на коллекционную витрину, как чашка со сколом — красивая, любимая, но без планов на использование. Её баловали, ей почти всё разрешали. Она старательно, ради отца, вытянула минимальную образовательную программу с учителями: освоила письмо, которое интересовало её только как дополнение к рисованию; читать не любила; математика была бесполезной, история — скучной; от фортепьяно болели запястья. Она научилась только играть на флейте. Зато рисование было её страстью — и ей наняли лучшего учителя в городе.

Жизнь была лёгкой, полной радостей, но иногда Лилея встречалась взглядом с отцом и не видела в его глазах… ничего. И тогда что-то липкое и холодное сжимало сердце. Сегодня же она радовалась за счастливую Ириссу, за румяного Вика и верила, знала, что и на неё кто-то будет смотреть с таким же восхищением.

Лилея моргнула и перевела взгляд на мутного Джона Кушера, который не притронулся к пирожным, не допил чай и что-то монотонно говорил о расчётах и картографии. Точно ли этот Кушер сбежал когда-то к егерям?.. Или это очередная глупая сплетня от служанок? Только бы не зевнуть!

Она окончательно очнулась, только когда мелодия сошла на нет, но прежде, чем была поднята новая чрезвычайно важная тема, Вик поднялся и хрипло спросил:

— Могу ли я осмелиться украсть Ириссу на несколько минут, генерал Соэл, госпожа Соэл?..

Когда Вик с Ириссой вышли, отец уселся за крутящийся стул у фортепьяно, нажал на пару клавиш, усмехнулся, а Кушер-старший подсел к Кушеру-младшему и что-то прошептал тому на ухо. Джон похлопал себя ладонью по бедру и коротко кивнул.

— Вы играете, госпожа Лилея? — спросил он, как будто ему совсем не было интересно.

— Я играю на флейте, — ответила Лилея, чинно держа руки на коленях.

Кушер-старший кашлянул, разбивая неловкую паузу.

— Вы учитесь? — так же бесцветно спросил Джон. — Мне сказали, что ваши сёстры посещают Академию.

Лилея приподняла брови — не знала, что на это ответить. Никто ещё не задавал ей такого вопроса, ведь это было само собой разумеющимся — она прекрасно рисует, пишет, читает и может сосчитать стежки на вышивке. А работать ей никогда не придётся, с отцовским-то состоянием!

— Лилея занимается рисованием, — ответила за неё мать. — Не отдавать её на учёбу было нашим лучшим решением! Старшим девочкам это счастья не принесло, только головные боли. Лилея не приспособлена для таких нагрузок!

— Не скажи, дорогая! — подал голос отец. — Азалия вышла замуж за одного из лучших учёных Альянса, а Ириссе привили дисциплину и внимательность.

Господин Кушер-старший ухватился за его слова:

— Так почему бы Лилее не посещать Лекторий? Джону как раз предложили должность лектора, он будет рассказывать студентам о пустоши.

— О сборе данных и систематизации без привязки к… — поправил было Джон отца, но тот прервал его:

— Джон! Не забивай дамам головы, ты лучше подтверди — о пустоши тоже расскажешь.

— Да, отец, — бесцветно согласился Джон, а после покашливания Кушера-старшего посмотрел на Лилею и добавил: — Я буду рад увидеть вас в числе слушательниц, госпожа Соэл.

Лилея очаровательно улыбнулась, уверила, что о пустоши готова слушать что угодно, даже систематизацию, если рассказывать будет тот, кто провёл там немалое время и видел все её невероятные ужасы своими глазами.

Джон напрягся и похлопал себя ладонью по бедру.

— Ты же не возражаешь, дорогая Флория? — улыбнулся генерал жене, а та ответила, что Лекторий — это другое дело, но никаких экзаменов для её прекрасного цветка.

Лилею немного отпустило. С начала разговора она внутренне сжалась, вспоминая, как плакала Ирисса, не сдав очередной экзамен. А Азалия, хоть и жила с мужем в городе, даже в гости к родителям приезжала с чемоданом книг — готовилась получать учёную степень. Лекторий — это и правда другое дело. На лекциях, должно быть, можно помечтать или тихонько порисовать, пока никто не видит.

Вернулись Вик и Ирисса, радостные, держась за руки, а Лилея поняла — целовались. Надо будет расспросить сестру вечером.

Ирисса продемонстрировала кольцо с сияющим камушком на пальце, не сдержалась, расплакалась, мать вскочила и заплакала тоже. Отцы кивали друг другу, Кушер-старший поднялся и пожал среднему сыну руку, и только Джон безучастно смотрел в окно. Ах, и ну его, что за зануда! Конечно, горестей в жизни хватает, но надо о счастливых вещах думать — тогда и жить будет проще! Лилея встала и обняла сестру с матерью.

Принесли ещё чаю, а отец достал бутылку абрикосовой настойки и разлил по рюмкам. Лилея вдохнула аромат — спирт защекотал нос, она чуть не чихнула, зажмурилась и залпом выпила свою половинку порции. Сразу почувствовалось лето! Тепло в груди, прохладная трава под ногами, цветы, цветы вокруг. А скучный Кушер — так она решила звать Джона — только пригубил.

Когда настала пора прощаться, гораздо позже, чем предписывали правила этикета, но гораздо раньше, чем помолвленной парочке хотелось бы, Кушер-старший толкнул Джона, и тот выдавил:

— Вы будете на приёме у Эвансов, госпожа Лилея?

— Я пока не…

— Да, она будет, — твёрдо сказала мать. — И заезжайте в любое время, милый Джон — хоть с братом, хоть один. Лилея покажет вам свои рисунки — они чудо как хороши.

Вечером Флория зашла в спальню к Лилее и застала там и Ириссу. Сёстры в ночных платьях, с распущенными волосами, валялись на кровати, ели оставшиеся с чаепития пирожные и болтали. Лилея ужасно обрадовалась, что мать не пришла раньше — новоиспечённая невеста в подробностях рассказывала, как Вик целовал её (страстно и по-взрослому), где при этом были его руки (не там, где обычно, а ниже талии) и что она почувствовала, как его естество стремится к ней. Хорошо, сказала сестра, что их не познакомили десяток лет назад и что у Вика уже точно были женщины. И сама она не юная девочка, постепенно узнала всё, что только можно, от служанок. Для брака нет ничего хуже неумелости в постели. Она даже пообещала после медового месяца всё рассказать сестре подробно. Лилее стало неловко, и она перевела тему на кольцо — какой великолепный прозрачный камень, как сияет, а как, должно быть, искрится на солнце!

Когда зашла мать, Лилея смеялась над скучным Кушером и рассказывала сестре, как, увидев его, чуть не удивилась вслух, до того он не был похож на образ, нарисованный воображением. Мать тяжело вздохнула:

— Лилея, будь снисходительнее к этому несчастному юноше! Мы только можем догадываться, через что он прошёл.

— Но это был его выбор, мама! — удивилась Лилея. — А теперь его выбор — не улыбаться и говорить по подсказке отца!

— И где ты берёшь эти глупости, Лилея, — нахмурилась Флория. — Быть может, посещение Лектория и правда не повредит тебе. Зайди завтра к отцу, он составит тебе план занятий — начало семестра совсем скоро. И завтра же помой волосы к приёму. Я заметила у тебя в косе сухую веточку, это безобразие. Ирисса, я вообще-то тебя искала, пойдём, мне нужно поговорить с тобой о серьёзных вещах.

— Вряд ли его выбором было потерять жену, Лили. Подумай, — шепнула на прощание сестра.

И зачем об этом думать, удивилась Лилея, но вслух сказала:

— Хорошо, я подумаю. Спокойной ночи, Рис! Спокойной ночи, мама! Люблю вас!

Глава 3. Белая роза

Утром перед приёмом Лилея рисовала в оранжерее, сев на подоконник — только тут было достаточно света. День был серый, дул холодный ветер, так что пришлось накинуть меховую накидку. Няня ругалась, но принесла горячего чая. Лилея так увлеклась, что не заметила, что мать зашла. Краем глаза увидела, повернулась — Флория стояла, сложив руки у живота и с улыбкой наблюдала за дочерью. Лилея улыбнулась в ответ.