- -
- 100%
- +
Пролог
«Тот, кто мстит, роет две могилы».— Конфуций
Шасси мягко коснулось посадочной полосы, и самолёт плавно замедлил ход. Нью-Йорк встретил их серым рассветом и тяжёлым небом, под которым город казался особенно холодным — будто сделанным не из стекла и бетона, а из стали.
Кейтлин Рампир не поднялась сразу. Она сидела у иллюминатора, лениво вращая на пальце кольцо с тёмным аметистом, пока за стеклом медленно вырастал Манхэттен — блестящий, дорогой и опасный, как лезвие ножа.
Пять лет назад этот город уже убил её однажды.
На ней была шёлковая блузка глубокого винного цвета, узкая чёрная юбка и тонкие кожаные перчатки. Светлые волосы мягкими волнами спадали на плечи, подчёркивая острые скулы и спокойное, почти безэмоциональное лицо. Со стороны она выглядела женщиной, которая родилась среди частных джетов, бриллиантов и людей, привыкших покупать чужие судьбы.
Но роскошь была всего лишь упаковкой.
За последние годы Кейтлин слишком хорошо научилась собирать себя по кускам перед зеркалом. Боль прятать под тональный крем. Страх — под каблуки. А ненависть — под идеально выверенную улыбку и алую помаду.
— Мисс Рампир, мы прибыли, — мягко произнесла бортпроводница.
Кейтлин подняла взгляд и едва заметно улыбнулась. От такой улыбки людям обычно становилось не по себе.
Она открыла маленькую пудреницу, поправила помаду и защёлкнула зеркало. Короткий металлический щелчок прозвучал в тишине салона почти как затвор пистолета.
— Спасибо, Эмили.
Напротив неё сидела Вивиан — женщина, рядом с которой большинство мужчин начинали говорить осторожнее. Угольный брючный костюм сидел на ней безупречно, тёмный жемчуг подчёркивал длинную шею, а идеально собранные волосы открывали лицо с жёсткими, красивыми чертами. Со стороны она могла сойти за адвоката крупной корпорации или советника политика. Но Кейтлин слишком хорошо знала, насколько обманчивой бывает внешность.
Планшет в руках Вивиан едва заметно вибрировал от входящих сообщений.
— До отеля двадцать семь минут, — спокойно сказала она. — Скачки начинаются в четыре. Люди Ланкастеров уже на месте.
При этой фамилии воздух в салоне будто стал тяжелее.
Кейтлин медленно сняла очки и посмотрела на Вивиан.
— Все сёстры в сборе?
— Клара у бара. Амелия встроена в персонал. Лили ведёт наружный периметр. Остальные ждут сигнала.
На несколько секунд повисла тишина. За окном самолёта двигалась техника аэропорта, мигали огни, гудели двигатели, но внутри всё оставалось странно неподвижным.
Кейтлин снова перевела взгляд на город.
Когда-то Нью-Йорк знал её под другим именем.
Эшли Кросс.
Эшли снимала дешёвые чулки в прокуренной гримёрке. Эшли возвращалась домой по грязным улицам и засыпала под полицейские сирены. Эшли ещё верила, что любовь может кого-то спасти.
Нью-Йорк быстро объяснил ей, насколько это смешно.
Эшли похоронили здесь пять лет назад — вместе с её страхами, надеждами и всем, что делало её живой. То, что вернулось сегодня, больше не умело быть слабым. Эта женщина носила дизайнерские каблуки, летала частными джетами и смотрела людям в глаза так, будто заранее знала, как именно они однажды сломаются.
— Хорошо, — тихо произнесла Кейтлин. — Тогда начнём.
Она поднялась с кресла плавно, без суеты. Шёлк скользнул вдоль её ног, и Вивиан невольно задержала на ней взгляд. За годы рядом с Кейтлин она усвоила главное: её спокойствие никогда не означало безопасность.
Это было спокойствие человека, который уже решил уничтожить кого-то до основания.
Дверь самолёта открылась, впуская внутрь влажный воздух, запах раскалённого металла и далёкий шум просыпающегося города.
У трапа уже ждал чёрный лимузин с затемнёнными стёклами. Шофёр склонил голову в приветствии.
Кейтлин задержалась на верхней ступеньке, медленно окидывая взглядом Нью-Йорк.
Дорогой. Грязный. Голодный.
Город, где её сестра когда-то была счастлива. Город, где её сестра умерла.
Медленная улыбка тронула её губы.
Она вернулась не за воспоминаниями. И уж точно не за прощением.
Она вернулась, чтобы вскрыть эту семью изнутри. Вытащить наружу всё, что Ланкастеры годами прятали под дорогими костюмами, благотворительными фондами и улыбками для Forbes. А потом по кускам отобрать у них всё, чем они дорожили.
Даже если вместе с ними сгорит последнее человеческое, что ещё осталось внутри неё.
Глава 1
Пять лет назад. 10 июня. Бруклин, Нью-Йорк
— Эшли, ты его совсем не знаешь. Он — лучшее, что случалось со мной.
Я медленно выдохнула, сжимая пальцами горлышко бутылки с вином. От её голоса внутри всё стянуло так резко, будто кто-то провернул под рёбрами тупой нож.
За окном гудел Бруклин. Июньская жара уже вползала в квартиру через старый кондиционер, который работал через раз и дребезжал так, словно собирался умереть прямо сегодня. Где-то на улице ругались соседи, хлопнула дверца машины, вдалеке завыла сирена.
Обычный вечер.
Только Эвелин в моей квартире всегда выглядела чем-то чужим. Слишком красивым для этого места.
Она сидела напротив меня на продавленном диване, поджав под себя ноги. Светлое платье мягко скользило по её коленям, тонкие пальцы с кольцами обнимали бокал, а в глазах сияло то самое выражение, которое я ненавидела сильнее всего.
Женщина, которая уже начала растворяться в мужчине.
— Господи, Эвелин, — устало сказала я. — Купи билет на Бали, арендуй яхту, потрать ещё пару тысяч на свои курорты и дизайнерские сумки. Но не связывайся с этим человеком.
Она тихо рассмеялась.
— Ты говоришь так, будто я встречаюсь с серийным убийцей.
Я посмотрела на неё поверх бутылки.
— А разве нет?
Улыбка не исчезла с её лица. Наоборот — стала мягче. Хуже.
— Он любит меня.
Вот так просто.
Как будто этого достаточно.
Я отвела взгляд к окну, потому что смотреть на неё в такие моменты было почти больно. Мне никогда не было знакомо это спокойное, безоговорочное доверие к кому-то. Ни любовь. Ни ощущение, что рядом с мужчиной можно расслабиться и перестать ждать удара.
Моя жизнь давно свелась к простым вещам: заработать деньги, не влипнуть в неприятности, не оказаться избитой каким-нибудь уродом из клуба и дожить до следующей недели.
А Эвелин всё ещё умела любить так, будто мир не способен её сломать.
Наверное, именно поэтому я постоянно ждала момента, когда он всё-таки сломает.
— Он скоро сделает мне предложение, — тихо сказала она.
Я замерла.
Секунду просто смотрела на неё, пытаясь понять, шутит она или нет. Но Эвелин выглядела абсолютно серьёзной. Даже счастливой.
Это пугало больше всего.
— Эш — она улыбнулась, опуская глаза в бокал. — Когда я рядом с ним, у меня будто отключается голова. Я вообще ни о чём не могу думать.
Я невесело усмехнулась.
— Да, это обычно плохо заканчивается.
Она закатила глаза, но ничего не ответила. Вместо этого потянулась ко мне через стол и сжала мою руку.
Холодные пальцы. Мягкая кожа. Дорогие кольца.
Мы были похожи настолько сильно, что иногда люди пугались. Одно лицо. Один взгляд. Одинаковые скулы, губы, поворот головы.
Только жизнь разрезала нас пополам ещё в детстве.
Эвелин пахла дорогим парфюмом, свежими цветами и роскошью. Я — сигаретным дымом, дешёвым виски и ночным клубом.
Иногда мне казалось, что нас вообще не могли родить одни родители.
За окном мигнули полицейские огни, и меня резко дёрнуло воспоминанием.
Мне снова было девять.
Выстрелы внизу прогремели так громко, что задрожали стены. Эвелин вцепилась в меня мгновенно — маленькая, испуганная, с огромными глазами. Мы спрятались в шкафу ещё до того, как мама начала кричать.
Я до сих пор помнила этот звук.
Не сам крик даже, а то, что было в нём. Животный ужас человека, который уже понимает, что сейчас умрёт.
Эвелин дрожала у меня под боком, шепча какую-то детскую считалочку, а я закрывала ей уши ладонями и врала.
«Всё будет хорошо».
Наверное, я научилась врать именно в тот вечер.
Тяжёлые шаги тогда остановились прямо у двери нашей комнаты. Скрип половиц. Чужое дыхание за стеной.
Я помнила, как перестала дышать.
Помнила запах крови, когда мы вышли из шкафа.
Помнила, как тащила Эвелин вниз по лестнице, стараясь закрыть ей глаза рукой.
С тех пор у меня осталось только одно настоящее желание — не дать миру добраться до неё снова.
— А ещё он любит, когда я пою, — тихо сказала Эвелин, возвращая меня обратно в комнату. — Говорит, у меня голос как у ангела.
— Если он хоть пальцем тебя тронет, я его убью.
Слова вырвались раньше, чем я успела смягчить тон.
Она тяжело вздохнула.
— Ты даже не пытаешься дать ему шанс.
— Потому что такие мужчины не меняются, Эвелин.
Она откинулась на спинку дивана, внимательно глядя на меня.
— Ты говоришь так, будто знаешь его.
Нет. Я знала таких, как он.
Мужчин, привыкших решать всё деньгами, властью и страхом. Мужчин, рядом с которыми женщины сначала чувствуют себя особенными, а потом — собственностью.
Я слишком часто видела это в клубе.
Сначала подарки. Машины. Украшения. Защита.
Потом контроль.
А потом женщина уже не понимает, когда именно перестала принадлежать себе.
— Он не должен знать обо мне, — тихо сказала я.
Эвелин сразу напряглась.
— Эшли
— Нет. Даже не начинай. Ты обещала.
Она раздражённо поднялась с дивана и подошла к окну.
— Иногда мне кажется, что ты стыдишься меня.
Я резко посмотрела на неё.
— Что?
— Ты ведёшь себя так, будто наша связь — это какая-то грязная тайна.
Я устало провела ладонью по лицу.
— Потому что моя жизнь и есть грязная тайна, Эвелин. И если кто-то узнает, что у меня есть сестра, тебя начнут использовать против меня. Особенно такие люди, как твой Джон.
Она резко обернулась.
— Он не такой.
— Все они «не такие», пока не становится поздно.
Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.
Одинаковые лица. Одинаковые глаза.
И абсолютно разная жизнь между ними.
— Ты можешь уйти из клуба, — тихо сказала она. — Я перевожу тебе достаточно денег. А Джон вообще может решить любую проблему.
Вот тут внутри у меня всё похолодело.
Не из-за денег.
Из-за того, как она произнесла его имя.
С нежностью. С доверием. С той опасной слепотой, которая появляется у женщин прямо перед тем, как мужчина начинает ломать их под себя.
Для неё он уже стал не человеком.
Силой.
Защитой.
Ответом на всё.
А это почти всегда заканчивалось катастрофой.
— Ты дала мне слово, — напомнила я тихо. — Никто не должен знать, что мы с тобой сёстры.
Эвелин прикрыла глаза.
— Мы договорились об этом одиннадцать лет назад. Твоя жизнь отдельно. Моя отдельно.
— Я помню.
— Тогда не нарушай это ради мужчины.
Она долго молчала, а потом всё-таки кивнула.
— Хорошо. Я ничего ему не скажу.
Я притянула её к себе и обняла крепче, чем обычно.
Слишком крепко.
Словно уже тогда чувствовала, что держу в руках что-то хрупкое, обречённое разбиться.
Эвелин отстранилась первой и ушла в ванную, а я осталась сидеть посреди своей тесной квартиры, слушая, как по трубам шумит вода.
В этой комнате всё было старым. Потёртый диван. Шаткий стол. Выцветшие шторы. Лампа с треснувшим абажуром. Жара, въевшаяся в стены.
На этом фоне Эвелин выглядела почти нереально.
Словно кто-то случайно впустил принцессу в место, где ей не полагалось быть.
— Я всё ещё не понимаю, зачем ты живёшь в этой дыре, — крикнула она из ванной. — Здесь летом можно умереть.
Я сделала глоток вина прямо из бутылки.
Наверняка одна такая стоила как половина моей аренды.
— До работы близко.
— Эшли, ты не можешь всю жизнь танцевать в стрип-клубе.
— Смотри, не расплачься.
Она вернулась в комнату, поправляя волосы, и остановилась посреди квартиры с таким выражением лица, будто мысленно уже делала здесь ремонт.
— На следующей неделе мы едем смотреть квартиру.
— Нет.
— Да.
— Эвелин
— Слово «нет» не принимается.
Я усмехнулась.
Она всегда умела командовать мягко. Почти ласково. Но в итоге всё равно добивалась своего.
— И после просмотров я забронировала нам столик в «Ле Бернардине», — добавила она уже веселее. — Так что постарайся выглядеть прилично.
— У меня нет одежды для мест, где люди платят триста долларов за рыбу.
— Тогда купим.
Она улыбнулась.
И в тот момент я почему-то почувствовала страх.
Не резкий. Не громкий.
Тихий.
Будто внутри меня что-то уже знало: это счастье долго не проживёт.
Глава 2
Пять лет назад. 17 июня. Нью-Йорк, Манхэттен
Я стояла в холле старого дома на Верхнем Ист-Сайде и чувствовала себя так, будто случайно забрела не в тот мир.
Здесь всё было слишком тихим, слишком дорогим, слишком идеальным. Высокие потолки уходили вверх белоснежными арками, мраморный пол блестел так, что в нём отражались люстры, а золото на стенах выглядело не вычурно, а лениво — как у людей, которым уже давно ничего никому не нужно доказывать. Даже воздух здесь пах иначе: полированным деревом, дорогим парфюмом и деньгами, которые передаются по наследству вместе с фамилией.
На мне была белая винтажная блузка из секонд-хенда, чёрные джинсы и старые ботинки. Я выглядела здесь как ошибка.
— Мисс, подождите здесь, пожалуйста, — вежливо сказал консьерж.
Слишком вежливо. Так разговаривают с людьми, которых не хотят впускать, но и скандал устраивать лень. Он скользнул по мне взглядом — по дешёвой ткани, потёртым рукавам, отсутствию каблуков — и едва заметно поджал губы.
Да расслабься ты. Я сама не в восторге, что здесь стою.
Через минуту двери лифта бесшумно открылись, и в холл вышла Эвелин.
И, Господи, она выглядела так, будто этот мир был создан специально под неё. Светлые волосы лежали мягкими волнами, лёгкое кремовое платье подчёркивало тонкую фигуру, а на губах играла улыбка человека, которого любят. По-настоящему любят.
Рядом с ней шёл мужчина лет пятидесяти в идеально сидящем сером костюме — подтянутый, холёный, с белоснежной улыбкой и тем особым взглядом, который бывает у людей, привыкших продавать роскошь.
— Эшли! — Эвелин сразу просияла, помахав мне рукой.
— Мисс Кросс, рад знакомству, — мягко произнёс мужчина. — Уолтер Грейсон.
Консьерж рядом со мной заметно подобрался.
Ну конечно. Даже я знала это имя. Мистер Уолтер был одним из самых дорогих риелторов Манхэттена. Человеком, который продавал квартиры кинозвёздам, спортсменам, наследникам старых семей и миллиардерам, чьи фамилии мелькали в Forbes чаще, чем у людей — прогноз погоды. Про него писали журналы, его цитировали в интервью, а в городе ходили слухи, что он способен продать пентхаус за двадцать миллионов быстрее, чем обычные люди покупают кофе.
И сейчас этот человек показывал квартиру моей сестре.
Нормально так жизнь нас раскидала.
Мы поднялись наверх на частном лифте. Тишина внутри давила сильнее музыки в клубе. Когда двери открылись, я на секунду просто замерла.
Квартира была невозможной.
Не крикливо роскошной, как у рэперов в клипах. Нет. Это были деньги другого уровня. Старые. Спокойные. Опасные.
Панорамные окна во всю стену открывали вид на Центральный парк. Свет ложился на светлый паркет мягкими золотыми полосами. Огромная кухня блестела чёрным мрамором, а гостиная выглядела так, будто здесь никогда никто не жил — только красиво существовал.
Я медленно шла по комнатам, чувствуя себя так, будто пачкаю всё вокруг одним своим присутствием.
В спальне у меня окончательно перехватило дыхание. Огромная кровать, гардеробная размером с мою квартиру, светлые стены и тишина. Такая тишина бывает только у очень богатых людей.
Я остановилась на пороге и нервно усмехнулась.
— Господи, Эвелин это уже перебор. Я не могу себе такое позволить.
Она посмотрела на меня слишком внимательно, а потом спокойно сказала:
— Можешь. Потому что квартира уже твоя.
Я нахмурилась.
— Что?
— Я её купила. Через траст и закрытые документы. Там даже твоего имени нигде нет, Эшли. Никто никогда не докопается, что квартира связана с тобой.
Внутри будто что-то оборвалось.
— Ты ебанулась?
Мистер Уолтер кашлянул. Очень тактично.
— Думаю, я оставлю вас ненадолго одних.
И исчез быстрее, чем я успела продолжить.
Как только дверь закрылась, я резко повернулась к Эвелин.
— Мы договаривались посмотреть варианты. Посмотреть, блядь, варианты, а не покупать мне квартиру за хрен знает сколько миллионов!
— Это не важно.
— Не важно?! Ты вообще слышишь себя?!
Она шагнула ближе.
— Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать.
— Не надо делать из меня благотворительный проект, Эвелин.
Её лицо дёрнулось.
— Я не делаю.
— Тогда что это?!
Она резко выдохнула — будто слишком долго держала всё внутри.
— Каждый день я думаю о том, что после смерти родителей ты таскалась по приёмным семьям, пока я жила как принцесса! Каждый чёртов день, Эшли! И если у меня есть возможность хоть что-то тебе вернуть — я это сделаю!
Я уже открыла рот, но она заговорила снова — быстро, горячо, почти с отчаянием:
— Джон дал мне деньги без вопросов. Просто дал. Сказал: «Бери всё, что тебе нужно».
И тогда я увидела кольцо.
До этого я, кажется, просто не смотрела ей на руку. Бриллиант на безымянном пальце вспыхнул в свете окна так резко, что у меня внутри всё похолодело. Огромный. Слишком дорогой. Слишком тяжёлый.
Не кольцо.
Клеймо.
Я уставилась на него, не в силах поднять взгляд.
— Он сделал тебе предложение, — тихо сказала я. — И квартиру оплатил тоже он.
Эвелин улыбнулась.
Господи.
Она выглядела счастливой. По-настоящему счастливой.
— Я хотела рассказать тебе сегодня за обедом, — мягко сказала она. — Красиво. Нормально. Отпраздновать с тобой.
Но я уже почти её не слышала. Смотрела только на кольцо, и у меня было чувство, будто оно блестит не бриллиантом, а лезвием у её горла.
Это не любовь. Это приговор.
— Нет, — выдохнула я.
Эвелин сделала шаг ко мне.
— Эш
— Нет, — повторила я уже громче, чувствуя, как внутри начинает подниматься что-то тёмное и горячее. — Ты вообще понимаешь, с кем собираешься связать жизнь? Он не бизнесмен, Эвелин. Не принц из твоей красивой сказки. Он чёртов мафиози. Выйти за такого — всё равно что добровольно надеть себе мишень на лоб.
Её лицо дрогнуло.
— Ты даже не пытаешься его понять.
Я коротко рассмеялась.
— А я и не собираюсь понимать мужика, который закидывает тебя грязными деньгами и покупает тебе преданность квартирами.
— Это не преданность. Это забота.
— Это власть, — сорвалась я. — И ты уже под неё легла, сама того не заметив.
Она побледнела так резко, будто я ударила её по лицу.
— Значит, вот как ты это видишь? — спросила она тихо. — Что я продалась?
Я стиснула зубы так сильно, что заболела челюсть.
Молчание между нами натянулось до предела.
— Я вижу, что ты влюбилась в человека, от которого пахнет кровью, — сказала я глухо. — И меня тошнит от мысли, что однажды этf кровь может оказаться твоей.
В её глазах блеснули слёзы.
Но вместе с ними вспыхнула злость.
— Ты никогда не примешь мой выбор, да? — резко бросила она. — Он всегда будет для тебя чудовищем, даже если делает меня счастливой. А я? Я тоже чудовище? Мои будущие дети? Вся моя жизнь?
— Не переворачивай.
— Нет, это ты не переворачивай! — её голос сорвался. — Хочешь и дальше жить как шлюха, продающаяся за копейки, — живи! Но я не позволю тебе оскорблять мужчину, которого люблю!
У меня внутри всё вспыхнуло.
На секунду в спальне стало так тихо, что я услышала собственное дыхание.
— Что ты сейчас сказала? — медленно переспросила я.
Эвелин будто и сама поняла, что перешла черту. Но было поздно. Слишком поздно.
— Я не это имела в виду
— Нет, именно это.
Я шагнула к ней ближе.
— Давай, скажи ещё раз. Скажи, как ты теперь смотришь на меня сверху вниз из своей роскошной жизни.
— Эшли
— Нет, блядь, скажи! — рявкнула я. — Ты думаешь, мне нравится такая жизнь? Думаешь, я мечтала танцевать перед пьяными ублюдками, чтобы просто выжить?!
— Я пытаюсь тебе помочь!
— Помочь?! — меня уже трясло. — Ты приводишь меня в квартиру за миллионы долларов, купленную твоим мафиозным женишком, и думаешь, что этим можно стереть всё дерьмо, через которое я прошла?!
— Потому что я чувствую себя виноватой! — закричала она в ответ. — Каждый день чувствую! Ты думаешь, мне легко было жить с мыслью, что тебя швыряло по приёмным семьям, пока меня растили как родную дочь?!
— Тогда не пытайся купить себе прощение!
Эвелин резко схватила стоявший рядом бокал с водой и со злостью швырнула его в стену.
Стекло разлетелось с оглушительным треском.
Мы обе вздрогнули.
Осколки посыпались на пол между нами, как лёд.
— Господи, да почему ты всегда всё разрушаешь?! — выкрикнула она уже сквозь слёзы. — Почему ты не можешь просто порадоваться за меня хоть раз?!
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри медленно что-то умирает.
— Потому что я вижу то, чего не видишь ты.
— Нет, Эшли. Ты просто завидуешь.
Эти слова ударили сильнее пощёчины.
Я даже задохнулась на секунду.
— Завидую? — переспросила я почти шёпотом.
Эвелин плакала, но уже не останавливалась.
— Да! Завидуешь! Тому, что меня наконец кто-то полюбил! Тому, что я смогла выбраться из всего этого! А ты так и осталась в своей грязи и теперь хочешь утянуть меня обратно!
Я почувствовала, как в груди что-то ломается.
С хрустом.
Окончательно.
— Пошла ты нахуй, Эвелин.
Она закрыла рот ладонью так резко, будто я ударила её.
Я никогда раньше не говорила ей этого.
Никогда.
Но остановиться уже не могла.
— Ты думаешь, он любит тебя? — продолжила я тихо, с ненавистью, от которой дрожал голос. — Мужчины вроде него никого не любят. Они владеют. Покупают. Ломают. И знаешь что? Когда однажды ты поймёшь, в какое дерьмо влезла, будет уже поздно.
— Уходи, — прошептала она.
Я усмехнулась.
Горько. Пусто.
— С удовольствием.
Я толкнула её в плечо, обходя, и вылетела из спальни прежде, чем сказала что-то ещё страшнее.
В коридоре у окна стоял мистер Уолтер. Он тут же повернулся ко мне со своей безупречной дежурной улыбкой.
— О, мисс Кросс, вы знали, что к квартире прилагается парковочное место в подземном гараже? Полностью автоматизированное, с системой распознавания номеров
Он осёкся, увидев моё лицо.
Наверное, потому что выглядела я так, будто только что кого-то убила.
Я ничего не ответила. Просто прошла мимо.
Дверь подъезда с тихим шипением выпустила меня обратно на улицу — в жару, шум, выхлопные газы и привычную грязь города.
Я шла быстро, почти не разбирая дороги, а в голове билась только одна мысль.
Это не любовь.
Это начало конца.
Глава 3
5 июля. Нью-Йорк, Бедфорд-Стайвесант, Бруклин
Я сижу перед зеркалом в прокуренной гримёрке. Лампочка над рамой мигает, бросая рваные блики на моё отражение. Я докрашиваю губы ярко-алой помадой и ещё раз осматриваю себя.
На мне белый корсет, туго стягивающий талию, и такие же белые стринги. В руках — пушистые заячьи ушки. Сегодня я выхожу в них.
Суббота — самый прибыльный день недели в «Алом Пламени», потрёпанном, но всё ещё цепляющем взгляд стриптиз-баре, где я зарабатываю себе на жизнь с пятнадцати лет.
Для этого района место выглядело почти вызывающе роскошным. Будто хозяйка из последних сил пыталась сохранить здесь дух шестидесятых: бархатные портьеры, латунные светильники, зеркальный потолок. Запах полироли смешивался с сигаретным дымом и терпкими духами танцовщиц.
Дверь в гримёрку открывается с тихим скрипом.
Входит Сильвия Дюваль, окутанная табачной дымкой. Её появление всегда напоминает выход актрисы в кульминационной сцене — эффектный, выверенный, такой, что все остальные будто сразу становятся фоном.
Благородная седина, уложенная в мягкие локоны, обрамляет лицо с холодной, властной красотой. Тёмные глаза с металлическим отблеском смотрят цепко, оценивающе. Так смотрят люди, привыкшие всё держать под контролем. Бордовая помада подчёркивает изгиб губ, на которых вечно прячется тень насмешки. В руке — длинный мундштук, который она держит с ленивой элегантностью, будто это не привычка, а часть её короны.