- -
- 100%
- +
Пролог
Случилось это тысячи лет назад.
Была Изель, Матерь всего сущего.
Сотворила Она планеты и звёзды.
И родились среди их яркой россыпи близнецы — Кира и Кир.
Темна была Кира, как ночь, но светел, как день, был Брат Её.
Стали Они солнцами, что вечно следуют друг за другом по небосклону,
Ибо столь сильно любили Они друг друга
И не желали расставаться ни на мгновение.
Но перед уходом породили Они Шестерых —
Богов, что создали мир таким, каким мы его знаем.
И были даны Им имена:
Бриллаар, Исхирия, Ольвидус, Вильтур, Алмос и Сиринея.
И поделили Они землю на два континента:
Верхнюю Теролану и подводную Сафирею.
Возлюбленный Владыка, Сияющий Ольвидус,
Девять дней и ночей создавал наши прекрасные Глубины.
Посмотрел Он на деяния рук своих и остался доволен.
Но некому было разделить радость Его.
И тогда заплакал Он, и рассыпались жемчужины из глаз Его —
Так появились первые мерфолки.
И было всегда у наших предков в достатке пищи,
Жили мы мирно и процветали.
Но позавидовали иные боги красоте и богатству Сафиреи.
Тогда собрались Пятеро и возвели над Сафиреей барьер.
Назвали его Пеленой и сказали Владыке так:
«Да простоит сей барьер до самого конца мира,
И да не пропустит наверх ни тебя, ни детей твоих, мерфолков».
Ласковый голос убаюкивал, но я изо всех сил боролся со сном. Я слышал эту историю по меньшей мере сотню раз и давно выучил наизусть, но всё равно просил маму рассказывать её. И она пела, ни разу не отказав.
За окном, расположенным почти под самым потолком, проносились юркие косяки серебристых рыбок. Они задевали стекло плавниками, и от этого по комнате разносилась тихая дробь. В моей крохотной спальне всё свободное пространство занимала узкая кровать. Когда мне было всего пять лет, я, вытянув руки в стороны, уже с лёгкостью мог дотронуться до противоположных стен. И всё же, спустя столько лет, она всё ещё казалась мне самым уютным местом в мире. В ней всегда царил полумрак — свет солнц не мог дотянуться до нашего дома, но потолок был усыпан светочными камнями. Я очень любил рассматривать их, представляя, что это настоящие звёзды с далёкой Поверхности.
— Мама, а почему Владыка спит?
Это было нашей игрой. Я задавал в нужные моменты одни и те же вопросы, а мама на них отвечала:
— Он ожидает, когда Пелена падёт, и мы снова сможем свободно странствовать по миру.
— Но как? Ведь Пятеро сказали, что Пелена нерушима!
— Легенда гласит, что однажды родится дитя двух миров, — эту часть мама всегда рассказывала с улыбкой, — и сможет свободно путешествовать между Сафиреей и Тероланой. Но верен он будет Владыке Ольвидусу и непременно найдёт способ разрушить нашу клетку.
— Понимаю. — Закрывая глаза, я задавал последний вопрос: — Мама, ты сказала, что мы появились из жемчужин?
— Да, милый, — миниатюрная рука невесомо перебирала мои волосы. — Вот почему после смерти мы, дети Ольвидуса, превращаемся в жемчуг: мы возвращаемся в своё первозданное состояние. По цвету и форме жемчужины всегда видно, какую мерфолк прожил жизнь: праведную ли, грешную ли, были ли чисты его помыслы и деяния.
Эта часть обычно была последней, которую я слышал, прежде чем провалиться в счастливый сон. В грёзах я видел себя тем самым избранным спасителем, тогда ещё не подозревая, что мне на собственной чешуе предстоит узнать, насколько порой фантазии отличаются от действительности.
Глава 1 (Кайриус). Выбор без выбора.
Запрокинув голову, я до рези в глазах всматривался в бесконечную толщу воды надо мной. Свет солнц сегодня был особенно ярок. Настолько, что смог разогнать мрак даже над Пустырём.
И почему вы не старались так раньше?
Устало прикрыв глаза, всего на мгновение, я заставил себя посмотреть вниз. Казалось, сейчас она протянет мне руку и улыбнется, как делала всякий раз, когда я возвращался домой.
За спиной раздался деликатный кашель. Я не обернулся.
— Вентус[1] Кайриус, — прошелестел голос. — Прощающиеся опаздывают?
— Больше никто не придёт, магус[2], — тихо ответил я. — Пожалуйста, дайте нам... мне немного времени.
Послышалось раздражённое бормотание. Подавив в себе чувство вины, я шагнул вперёд. Это последний раз, когда я вижу её, в конце концов! Магус подождёт. Весь мир подождёт.
Жадно впившись взглядом в родное лицо, я старался запечатлеть в памяти каждую мелочь: мерцание голубой чешуи на щеках и лбу, небольшой шрам над левой бровью, бледные тонкие губы, так часто дарующие нежную улыбку окружающим, тёмно-серая копна волос, слегка приподнятая вокруг головы. Дома она любила ходить с распущенными волосами, пользуясь защитой от воды, поэтому утром я расплёл её косы и решил оставить как есть.
Мои руки задрожали. С трудом опустившись на колено, я обхватил её холодную ладонь своими и поцеловал самые кончики пальцев.
— Прощай, мама, — прошептал я. — Да хранят волны твой покой.
Я давно потерял веру в богов, но она верила всегда. «Уважай чужие убеждения, даже если они кажутся тебе бессмысленными», — повторяла она каждый раз, когда я презрительно фыркал на любое упоминание её бога. «Слышишь ли ты песнь Ольвидуса теперь, мама?» — спросил я про себя, а вслух произнёс:
— Простите за задержку, магус. Можете начинать.
Я отошёл в сторону, уступая служителю дорогу. Священник, облачённый в свободную чёрную рясу с капюшоном, проскользнул мимо, только на мгновение сверкнув серебром глаз в мою сторону. Поверх его одеяния переливался тонкий осмиевый пояс, указывающий на статус выпускника Университета — единственная яркая деталь в облике мужчины. Он встал напротив ложа и закатал рукава до локтей, открывая взору широкие предплечные плавники.
— О Владыка, взываю к тебе! Дочь твоя, Адва, возвращается домой. В чертогах Твоих да обретет она покой. Да укроют её мягкие волны в Бесцветных Глубинах. Да защитит её голос Твой от бурь...
Он пел, простерев ввысь свои тощие руки, и я, прикрыв глаза, старался слушать, но сознание, как назло, ускользало далеко прочь.
Как странно. Я слышал, что мёртвые совсем не похожи на живых: меняется цвет кожи, выражение лица, даже чешуя тускнеет — в общем, ощущение, будто на куклу смотришь. Но мама выглядела так, словно всего мгновение назад просто прилегла отдохнуть.
Нерадостные размышления были неожиданно прерваны ощущением, что за мной наблюдают. Я распахнул глаза. Решил было, что служитель закончил молитву, и извинения уже почти сорвались с губ, но нет — песня продолжалась, магус не обращал на меня никакого внимания. Я беспокойно завертел головой.
За пёстрым коралловым рифом, отделяющим Пустырь от трущоб Ликириса, недвижно застыли четыре фигуры. Вдоль моего позвоночника пробежали мурашки. Было в этих фигурах что-то жуткое, неестественное. Длинные плащи полностью скрывали тела и лица, но я знал — они не сводят с меня глаз. Особенное беспокойство вызывала фигура, стоящая чуть впереди. Она была ниже и тоньше других, но интуиция подсказывала, что именно от неё исходит настоящая опасность.
Я привык доверять чутью, оно не раз спасало мне жизнь, поэтому рука сама потянулась к поясу и сжалась вокруг слепящего шара. Остался последний, но, если незнакомцы нападут, это позволит мне убежать достаточно далеко и...
— Вентус Кайриус!
Я вздрогнул от неожиданности. Магус закончил петь и выжидательно смотрел на меня. Судя по недовольному виду, звал он не первый раз.
— Простите, я отвлёкся, там... — я обернулся к тому месту, где ещё мгновение назад стояли фигуры, но взгляд наткнулся на пустоту. — Неважно, простите.
— Вы готовы? — поинтересовался он. Я неуверенно кивнул. — Ваши ладони, прошу.
Я немедленно выполнил просьбу. Любопытство во мне боролось со страхом. Я слышал, как проходит обряд, но ни разу не видел своими глазами и не до конца понимал, что надо делать. Боясь всё испортить, я весь напрягся в ожидании, стараясь пореже дышать и, на всякий случай, не моргать.
Магус взмахнул руками. Плавники прорезали воду над ложем, и тело моей матери засияло. Мгновение — и мои ладони ощутили тяжесть жемчужины. Серебряной с голубым отливом, безупречно круглой.
— Какая красивая душа… — пробормотал магус, но тут же неловко закашлялся, будто позволил себе неподобающую вольность. — Что ж, это всё.
— Благодарю. Я… — Слова застряли в горле. Я никак не мог оторвать взгляд от жемчужины.
Я вспомнил историю, которую мама рассказывала, когда я был ребёнком. «По цвету и форме жемчужины всегда видно, какую мерфолк прожил жизнь», — звучало эхом в моей голове. В горле запершило. До чего же легко и приятно снова представить себя маленьким мальчиком, с увлечением слушающим легенды перед сном...
Я одёрнул себя. Хватит! Чем быстрее я приму её смерть, тем лучше. Жемчужина и воспоминания — вот и всё, что мне осталось. «Со временем ты забудешь звучание её песен и внешность», — услужливо подсказал внутренний голос. Я сглотнул горькую слюну.
Магус, так и не дождавшись от меня окончания фразы, слегка склонил голову и, поправив рукава, развернулся, чтобы уйти. Спустя мгновение, видимо, передумав, подошёл ближе и положил ладонь на моё плечо.
— Если будете искать утешения, сын мой, приходите в храм. Этот скромный служитель готов выслушать и помочь.
Я скосил глаза на его руку, облачённую в чёрную перчатку. Последние, у кого я стану искать утешения, — это фанатики Ольвидуса. Разве он не понял, над кем проводил обряд?!
Нет, невозможно. Мерзавец точно знал.
Хотелось оттолкнуть его, выплюнуть колкое замечание в мрачное лицо. Но я не сделал ничего, просто продолжил молча стоять, прожигая взглядом его ладонь.
Магус сдался первым. Громко хмыкнув, он отступил.
— Вижу, вы хотите отказаться. Не спешите, хорошенько подумайте. Чувствую, мы ещё встретимся, и притом очень скоро.
Он ушёл, оставив меня в одиночестве. Я разглядывал жемчужину, утопая в тревожных мыслях. Кем были эти таинственные фигуры за рифом? Слова магуса оставили в моей душе неприятный осадок, но действительно ли в них крылась угроза? Или я, с накрученными до предела нервами, слышал и видел то, чего на самом деле нет?
* * *
Как добрался до дома, помню смутно. Ноги просто отказывались нести меня в нужное место. Дорога, которая утром заняла совсем немного времени, на обратном пути показалась бесконечной. Кажется, я кружил по узким переулкам, упорно избегая главной улицы.
В глубине старых кварталов царила разруха. Вдоль защитного купола тянулась вереница полуразваленных жилищ. Здесь медленно умирали первые каменные дома, построенные ещё до возведения Пелены. Куски стен осыпались прямо на дорожки, открывая взору темнеющие провалы комнат. Впрочем, ходить они не мешали: я легко перемахнул через них, не рискуя нарушить закон о допустимой высоте. Сенаторы приняли его совсем недавно, для контроля перемещений из трущоб в Средний город. «Для всеобщей безопасности», — так они сказали. Лично я считал, что это очередная возможность притеснить нас, жителей трущоб Ликириса. Низших мерфолков.
Многие дома пустовали, но в окнах некоторых я заметил нечёткие силуэты. Обитающие в них мерфолки, вероятно, ютились в оставшихся целых комнатах, на которые пока ещё можно было наложить защиту от воды.
Старые развалины наконец сменили знакомые постройки. Краем глаза я наблюдал, как соседи выходят на пороги своих покосившихся жилищ. Они провожали меня взглядами и перешёптывались между собой. Может, жалели, а может, злорадствовали. От нашего дома все шарахались, как от самой настоящей обители зла, а всякий раз, когда я выходил на улицу, они старательно делали вид, что меня вообще не существует. Жалкий, чудной, убогий — лишь начало списка прозвищ, которыми меня нарекли окружающие.
Что ж, истина в их словах была, этого я отрицать не мог.
Когда я переступил родной порог, уже наступила ночь. Меня встретила звенящая тишина. Я усилием воли подавил порыв произнести своё обычное «Я дома» и молча прошёл в комнату мамы. Положив жемчужину на её кровать, я опустился на колени рядом с ней и уронил голову на сложенные руки. Отчаянно, до головной боли, хотелось плакать, но почему-то не получалось.
Я разозлился на самого себя и ударился лбом об предплечья. Вот именно из-за таких вещей меня и сторонятся! Даже в такой ситуации я не способен вести себя как подобает!
Смерть мамы не стала неожиданностью. Она долго болела, и это был лишь вопрос времени, но я до последнего надеялся, что смогу ей помочь, и посвятил последние три года своей жизни этой цели, вступив в местную воровскую гильдию и став одним из Корифенов, как они... То есть, как мы себя называем. Я брался за любую работу и не гнушался никаких способов, чтобы выполнить её. Подрезать кошель у члена Сената на рынке? Легко. Забраться в спальню старшей дочери зажиточного купца и украсть ночную рубашку, чтобы у заказчика появился рычаг давления на её несговорчивого папашу? Запросто. Подкинуть окровавленный кинжал в личные вещи конкурента? Нет ничего невозможного.
Хозяйка хвалила меня за трудолюбие, другие воры недолюбливали, считая выскочкой, но всё это мало меня волновало. Главное, что я сумел скопить достаточно денег на лечение мамы, и не так давно я даже смог найти целителя из Университета, который согласился осмотреть её — само по себе неслыханная удача.
Её состояние, как я догадывался, было вызвано не столько телесным недугом, сколько душевным. Мама всегда была хрупкой, и жизнь в трущобах подтачивала её здоровье день за днём. Я ничего не замечал и ни о чём не беспокоился, пока был ребёнком, но когда немного подрос и стал понимать, о чём негромко говорят соседи, то начал задавать вопросы. Почему мы живём здесь? Где мой отец? Кто постоянно приходит в наш дом? Тогда она не ответила ни на один: разволновалась так, что слегла с лихорадкой и несколько дней не поднималась с постели. Я испугался и больше никогда об этом не заговаривал.
Однако неделю назад она рассказала почти всё. Помню, как положил голову ей на колени, точно как в детстве. Помню тепло её рук и изящные пальцы в своих волосах. Я слушал, не перебивая, о временах, когда она была одной из савиргий — жриц Ольвидуса, об изгнании в трущобы и отречении за моё рождение. Это стало ударом, который она несла в себе девятнадцать лет, но так и не оправилась. Сейчас я понимаю — она, скорее всего, чувствовала, что смерть уже близко. Но тогда я только пытался уложить всё в своей голове и не сойти с ума от спокойствия в её голосе. Будто мама рассказывала одну из множества легенд, а не историю своей жизни.
Я винил в её страданиях всех вокруг: отца, которого никогда не знал; сестёр-жриц, забывших её; Ольвидуса, за занятое в её хрупком сердце место. Но больше всех себя — за само существование. Часто я думал, что было бы с ней, если бы я не родился.
Ответ представлялся очевидным — сейчас мама была бы жива. Она бы продолжала служить в храме, купалась в любви сафирейцев и была счастлива.
Злость потихоньку угасала, сменяясь тупым безразличием. Что мне теперь делать? Выживание и воровство — вот и всё, в чём я хоть немного преуспел. Должен ли я и дальше оставаться с Корифенами?
Я ведь и правда больше ничего не умею. В наёмники или охрану не возьмут — слишком хилый. Какой ещё путь есть у парня из трущоб? Если бы только я не был таким упрямцем и признался ей, то мог бы стать одним из научников Университета.
Из горла против воли вырвался смешок. Кого я обманываю? Ведь дело было совсем не в упрямстве. Откройся я тогда, и меня бы забрали у неё. Мама бы осталась здесь совсем одна и, возможно, умерла раньше.
Её судьба просто не могла сложиться иначе. С того момента, как я появился на свет, она потеряла свой шанс жить долго и счастливо. И это моя вина. Моя вина! Моя!
Я кричал и смеялся, пока не свело судорогой мышцы лица, а в лёгких не кончился воздух. А после, наконец, заплакал. Но слёзы не принесли облегчение — они лишь стали свидетельством свершившегося. Простой и понятной мысли, в которой я пытался убедить себя ещё пару часов назад, но не мог до конца поверить — её больше нет. Я остался один.
Незаметно я успокоился и уснул в той же позе — на коленях возле её кровати. Может быть, боги и правда существуют. Чьей-то милостью той ночью мне не снилось ничего.
* * *
Я уверенно ступал по длинному широкому коридору. Звук шагов гулко разносился вокруг, эхом отражаясь от гладких серых стен.
Заслышав шипение, я остановился. Почему я решил, что стены серые? Они горели всеми оттенками оранжевого и красного: цвета сталкивались, сплетались в вихре и, отталкиваясь друг от друга, стекали вниз, застывая на полу чёрной бесформенной коркой. Я раньше видел подобное: на Хрустальной площади в фонарях плескался жидкий огонь. Но, в отличие от него, эта густая субстанция слепила и источала агрессивный жар. Что-то подсказывало, что касаться её нельзя, иначе от последствий меня не спасёт ни один целитель.
Я поднял глаза и заметил впереди женский силуэт. Сердце пропустило удар. Женщина медленно шла прочь от меня, и я, не раздумывая, сорвался с места. Но что-то было не так: чем быстрее я бежал, тем дальше она была от меня.
Что же произошло дальше? Сумел ли я догнать незнакомку сам, или это она замедлилась настолько, чтобы оказаться прямо передо мной? Я едва успел остановиться, чтобы не врезаться в неё, и теперь жадно хватал ртом раскалённый воздух, пытаясь восстановить дыхание.
Женщина обернулась и протянула мне руку. На мои глаза навернулись слёзы и защемило в груди — этот жест, знакомый до боли, поднял в душе что-то тоскливое, разбередил свежую рану.
Я потянулся к ней в ответ, но какое-то странное предчувствие кольнуло затылок, и я замер, так и не дотронувшись до неё. У неё было мамино лицо, волосы, фигура. Женщина выглядела совсем как мама, но я знал — это не она.
В незапно рот незнакомки исказил триумфальный оскал. Она впилась острыми ногтями в моё запястье и рывком притянула к себе. Я закричал, вырывая руку из хищной хватки, и отступил, не отрывая взгляда от жуткой улыбки, но женщина не собиралась удерживать меня. Миг — и она исчезла, а на том месте, где она стояла, зависла жемчужина, серебряная с голубым отливом.
Воздух стал вязким и горячим. Медленно, точно боясь спугнуть, я протянул руку и коснулся жемчужины когтем. В мгновение ока она почернела и осыпалась пеплом прямо в успевшую натечь со стен странную жидкость. И как это я не заметил, что стою в ней уже по колено?
За моей спиной раздался низкий довольный смех, и свет померк.
* * *
Я рывком сел на постели. Тело била мелкая дрожь, но я чувствовал облегчение. Всё хорошо. Это всего лишь сон.
Так прошла неделя бессмысленного существования. Первые дни я даже не находил сил подняться с постели. Я просыпался, чувствуя себя разбитым, и снова проваливался в сон. Забытье было даровано мне только в первую ночь. Потом его место занял повторяющийся кошмар, в котором я тонул каждый раз, как закрывал глаза.
Я услышал шорох в коридоре и, с трудом спустив ноги с кровати, развернулся к двери. Конечности от напряжения тряслись так, будто ими не пользовались целую вечность.
Кто-то остановился на пороге комнаты. Подняв голову, я увидел невысокого черноволосого парня с порванным ушным плавником. Он стоял, вздёрнув подбородок и плотно сжав губы. Из глубины памяти поднялось воспоминание: этот же парень неуверенно вошёл в главный зал убежища Корифенов, и советница хозяйки представила его как нового посыльного. Как его там звали? Кирус, кажется?
— Кайриус? — вместо приветствия произнёс он. Я кивнул. — Хозяйка ждёт тебя утром, дело есть.
Я снова кивнул. Сил отвечать не было. Он ещё немного помялся у двери, вероятно, ощущая себя не в своей тарелке из-за моего молчания. Я же почувствовал себя немного лучше, наблюдая за растерянностью на его лице. Не ожидал же он, что я предложу ему вина?
— Ну, если ты всё понял, я пойду? — то ли утвердительно, то ли вопросительно пробормотал он, разворачиваясь, чтобы уйти, но всё ещё не отрывая от меня настороженного взгляда.
Уже откровенно насмехаясь, я кивнул в третий раз, глядя прямо на него и не моргая. Представляю, что парень расскажет, когда вернётся в убежище. Если его сразу не поднимут на смех, то завтра я лично смогу услышать версию истории «Кирус в логове глубинного чудовища».
* * *
Рано утром, едва только лучи Кира заблестели на рыбьих спинах, я покинул дом для встречи с хозяйкой. Но у меня больше не было причин работать на неё, так правильно ли я поступал? С другой стороны, просто взять и исчезнуть я тоже не мог — в Ликирисе это возможно, только если выйти за защитный купол, а это равносильно смертному приговору. Я должен хотя бы попытаться договориться.
К счастью, по пути мне не встретилось ни одного знакомого. Я вошёл в убежище и тут же окунулся в царство веселья и лёгкой суеты. Несмотря на ранний час, здесь уже собрались почти все корифены. Они устроились за длинными столами, свободно расставленными по всему главному залу, расслабленно развалившись на лавках. Перед многими стояли кубки со змеиным вином, в дальнем углу двое мерфолков увлечённо играли в кости, собрав вокруг себя нескольких зрителей.
В самом центре помещения, под большим светочным камнем, собралась шумная компания. Среди толпы я заметил Кируса. Его лицо позеленело, оттенком слившись с чешуёй, покрывающей его тело. Я ощутил лёгкий укол вины — ведь это из-за меня над ним сейчас потешается вся банда. Но мгновение спустя он открыл рот, и я перестал жалеть о своих прежних решениях:
— Ничего я не выдумываю! — кричал посыльный, старательно заглядывая в лица окружающих. — Ни слова не произнёс, даже не поздоровался! Сидел только, лохматый такой, смотрел на меня этими своими жуткими глазищами. Жёлтый даже светился, клянусь!
В ответ грянул дружный смех и полетели подначивания: «Ну да, конечно, и почти превратил тебя в окуня! Ещё что расскажешь?», а я тяжело вздохнул. И эти туда же. Я думал, корифены не обсуждают мою внешность. Я наивно полагал, что здесь, среди изгоев, мое уродство не будет так сильно выделяться.
Проклятые глаза! Они были главной причиной, по которой со мной не хотели дружить другие дети, а взрослые смотрели с подозрением. Всё дело в их цвете: левый глаз был обычным для мерфолка, голубым, но правый, жёлтый, с по-наземному круглым зрачком, привлекал к себе нездоровое внимание. Соседи утверждали, что это проклятие Ольвидуса, мол, так он отметил кровь отступников, чтобы уберечь праведных мерфолков от опасности. А мама говорила, что так во мне проявилась кровь какого-то далёкого предка, и я вовсе не был ему благодарен за это: и почему только он не мог подарить мне синие, серые или хотя бы зелёные глаза?
Я понял, что вот уже несколько минут молча стою почти в центре зала, и только-только отступил к стене, собираясь незаметно проскочить мимо весельчаков, как вдруг:
— Опаньки, а вот и он! — воскликнул кто-то. Все тут же оставили Кируса в покое и повернулись в мою сторону.
— Пришёл, смотрите, кто пришёл! — летело со всех сторон. Гул всё нарастал и нарастал, и снова стало так же шумно, как и мгновение назад.
— Давненько тебя не видел, вентус Кайриус, — издевательски протянули сзади.
Ну конечно. Я еле удержался от того, чтобы не закатить глаза, и обернулся. В нескольких шагах от меня, закинув ногу на ногу, на столе восседал обладатель высокого капризного голоса.
Горцениус, любимчик хозяйки. Его невозможно было не заметить в толпе: красив, строен, высок, с чешуёй столь белой, что аж глаза слепит — ну прямо принц из сказки для шестнадцатилетних девиц. Среди корифенов ходили слухи, что фаворитом он стал вовсе не за свой талант к аферам, но вслух эту тему никто не обсуждал. Этот никогда не упустит шанса поддеть меня. Обычно, если я молча сношу его глупые нападки, то Горцениусу быстро становится скучно, и он переводит внимание на кого-то другого. Но, кажется, сегодня удача отвернулась от меня.
— Как поживаешь? — Он легко спрыгнул со стола и подошёл ближе, а затем опёрся рукой о стену рядом с моей головой.
Моя бровь непроизвольно взлетела вверх. Он думает, этот жест должен меня напугать? Или очаровать, как барышню из купеческого квартала?