Катарсис

Глава II, Пар дошёл до руки

Восьмое декабря (настоящее)

…если вода была бы тёплой, остался бы на два часа, стерпел бы даже остановку сердца. Вода была тёплой, горячей даже. Моим рукам было приятно, я чувствовал каждую каплю падающей на меня воды, как будто всё замедлилось. Было так спокойно. В душе влагу глаз не определить, она смешивается со всем, что там происходит. Хотелось остаться там вечно. Большая часть меня кричит, чтобы я включил холодную воду, но это лишь большая часть меня, а я привык прислушиваться к меньшинству. Идиотизм, но пока мне спокойно, я не хочу отсюда выходить.

Первая минута

Холодно, до жути. Холодно всё, кроме воды. Я смотрю на кафель, и мне становится холодно. Как будто я могу почувствовать текстуру кафеля во рту, точно знаю, какой он на вкус, какие мурашки он вызовет, если к нему притронуться, и какая у него температура. Он холодный, кафель холодный. Но я сюда не за кафелем пришёл, а чтобы принять душ и выйти. Душ я принимаю постоянно, возможно, чтобы успокоиться. Тут мне одиноко, и зная, что дверь заперта, чувствуешь что-то особенное, приятное и спокойное. Никто больше не сможет ворваться в эту дверь, ха! Что я несу. Пар поднимается очень медленно. Он поднимается до уровня руки. Пар дошёл до руки.Это индикатор, каждый раз, когда пар доходит до руки, нужно вспоминать о душе.

Вторая минута

У шампуня очень приятный вкус. Точнее — запах, очень приятный запах. Удивительно, как я умудряюсь мямлить даже у себя в голове? Или будет правильнее сказать «в мыслях, в раздумьях, в размышлениях». А есть разница, как сказать? Всё равно ясно же, о чём я думаю. Хотя, говорят, что «язык определяет мышление», нужно подбирать словечки получше. Так что не «словечки», а «слова». Не «получше», а «уместнее». Не «не», а «вместо». Например, вместо «не „словечки“, а „слова“» можно сказать «вместо „словечек“ — „слова“». Да, определённо лучше. Но вместо всего этого можно просто принять душ. Пар дошёл до руки.

Третья минута

Да, принять душ. Всё для этого есть. Странно представить сегодняшний день без горячей воды, без водоснабжения и прочего. Странно представить, что у некоторых в сегодняшнем дне этого нет. Несправедливо же! Хотя с каких это пор я борюсь с несправедливостью, это же неотъемлемая часть меня. Я несправедлив по отношению ко мне; чтобы я не делал, это мерзко, отвратительно, не заслуживает никакого внимания, и бессмысленно. Другие тоже относятся ко мне несправедливо, относясь ко мне как к антониму моего отношения. Хотя, может они и вправду справедливы? Может, мы оба справедливы? Может, только я справедлив? Нет, у всех нас личность настолько изуродована, что, пробуя разобраться в «справедливости» и прочем, я пачкаюсь, и снова приходится уходить в душ. Кстати о душе…

Четвёртая минута (31-47 секунда)

…я же должен о нём помнить? Я в прямом смысле нахожусь под прямым потоком воды, которая потихоньку перетекает на пол, и я начинаю на него смотреть. Я смотрю на плитку. Вот у неё вкус и текстура очень сильно отличаются от кафеля. Мой глаз крючком охвачен и заострен на дурацкой плитке. Глаз онемел, он застрял и хотел смотреть на плитку настолько долго, чтобы по сторонам другие вещи начинали терять свой цвет. У него это вышло. Глазу было больно. Мне больно. Как будто глаз хотели отверткой из меня выкрутить и ногой размазать её по всей плитке. Сетчатка глаза растворяется, она теряет свой смысл и я понимаю: я смотрю склерой. Мой глаз побелел. Но душ напомнил о себе, и спас меня. Или помешал, я не в силах отличать всё это. Пар дошёл до руки.

Пятая минута

Я то думаю в настоящем, то описываю происходящее, как будто это уже произошло. Я с собой говорю из будущего. Тут есть окно, если вдруг поплохеет, нужно обязательно его открыть. На улице 3°. Скоро Новый год. Я успел оттолкнуть от себя всех себе близких людей, и во всём виноват был только я. Я и мои импульсивные решения, которые от меня практически не зависят, но в этом случае это второстепенно. Я не учусь на ошибках, никогда. Я даже не считаю их ошибками. Я не принимаю ни ошибки, ни свою вину, ни слова и искренности других в свой счёт. Можно иметь немного самосознания, чтобы не поступать каждый раз как последний идиот. Мне этого очень не хватает. Пусть это будет мне уроком, чтобы я лучше относился к тем людям, которые подпустили меня близко к ним. Пар щекочет руку, я снова вышел из головы.

Шестая минута

Руке неприятно. Она хочет раздавить пар. У неё ничего не получится. Мой глаз застрял, странно. Странно, что я знаю, что он застрял, но ничего с этим не делаю. Так и со всеми явлениями в моей жизни; я отлично и подробно в курсе, что происходит, но себя в эту проблему не внедряю, и просто решаю остаться в сторонке. А можно ли решить проблему самому? Не знаю, не моих рук дело, хоть и дело напрямую касается меня. Особенно касается моих рук, как пар сейчас, и вызывает мурашки, оставаясь на коже.

Одиннадцатая минута

Три минуты остались незамеченными. Я забыл, что я делал все эти три минуты. Я думал? Мылся? Стоял и просто глядел на кафель? Не помню, но на мне уже грязные места от мыла. Что я делал эти три минуты? А нет, подождите, пять минут. Я не смог даже вспомнить то, что могу что-то забыть. Прошло пять минут, а не три. Впрочем, это ситуацию не улучшает. Пар дошёл до руки.

Двенадцатая минута

Пар дошёл до руки. Наконец рука поползла до шампуня. Я начал замечать шампунь, неужели! Так приятно держать что-то в руках, и не погружаться в мысли, а просто смотреть на шампунь и думать ничего, кроме полезности нанесения его на волосы. Скоро выйду из душа.

Тринадцатая минута

Но тут так приятно. Этот теплый поток счастья, который оберегает меня от реального мира, никак не хочет меня отпускать. Он окутывает меня в паутину, которая загнивает на теле, но оставляет приятные ощущения. Как будто вода целует мне кожу. Может вместо счёта времени и концентрирования на душе будет лучше просто помыться и выйти? Пар дошёл до руки, и наплевать.

Четырнадцатая минута

Я смотрю на ручку душа, смотрю на дырки в ней…оно похоже на пистолет. Я случайно даже поменял хват ручки и подержал её как Глок, вода разлилась по всей ванной. Пистолет, в первую очередь, — способ самозащиты, но он отлично выполняет функцию самоубийства тоже. Выходит, самоубийство — тоже самозащита? А пистолет, чтобы бороться с одиночеством. Пар дошёл…

Пятнадцатая минута

Сердцу больно. Оно стучит так быстро, будто я живой. Нужно переодеться и выйти на прогулку, мне нужен воздух, любой. В голове пар хуже, чем в ванне. Всё закрыло туманом, мне никак не убрать туман из головы. Нет, я вышел из душа, его больше нет рядом, и это хорошо. На улице всё было хуже. Я боюсь смотреть на прохожих, вдруг они тоже посмотрят на меня. А ещё больше боюсь НЕ смотреть на них, ибо упущу их взгляд. Одному гулять очень невесело. Невесело, потому что погружаешься в себя, и вот именно там всё и невесело. От моих осколков остался только клей, который их соединял, и мне теперь нужно найти новые осколки и собрать нового себя. Ужасная идея, я в этом уверен, но лучше, чем ничего. Меня напрягает всё, всё так сильно напрягает. Бровь дергается настолько быстро, что кажется; сейчас отвалится, сдерет с меня кожу, и оставит меня безликим. Моё лицо и так разделено на несколько частей, из которых только одно кажется приемлемым. Я поставил руку на сердце, и начал массировать, пока оно еще билось. Сердце — единственная вещь, которая бьет тебя на твое благо, его нужно хранить всеми силами.

Я не люблю диалоги. Монологи мне больше по душе. Они дают высказаться, а взамен ничего не требуют. Я плохой собеседник, я говорю только о себе, с надеждой, что мой лепет вызовет симпатию у переднего. С надеждой, что этот человек видит мир хотя бы капельку как я. Я бы не желал, чтобы все мир видели, как я, это было бы катастрофой, но и обратного тоже не желаю. Помните же, «люди проецируют свой внутренний мир во внешний», мне нужен мой внутренний мир во внешнем мире в виде другого человека. Этим другим человеком мог бы являться я, но мой внутренний мир и внешний никак не совпадают. Я могу думать и чувствовать всё самое лучшее, что человек может себе представить, но в действительности это никак не проявляется. Я неуклюжий, не умею говорить, не чувствую свое лицо и мимику. Мне всегда говорят, что у меня грустное выражение лица, а мне в это время кажется, что я улыбаюсь.

Я двуногое убожество, от слова «убогий» и «божество». Какого-либо рода божество из меня давным давно перетекло в случайную лужу на дороге, а «убогий» остался в строю. Глаза слезятся, я всего лишь гуляю и смотрю на деревья. Неужели я должен быть таким несчастным? Неужели это предрешено, и я и вправду с этим ничего не поделаю? Но я разобрался.

У меня слишком сильные моральные качества, которые ничего мне не дают. Не дают пользы, надежды, доброты и благоразумия. Я уже давно перестал давать отпор любому человеку. Я себя испоганю этим, но почему-то мне кажется, что это как человеку мне важнее. Именно не давать отпор. Это так глупо, наверное, но я и одновременно верю в это. Верю, что моими действиями можно показать бессмысленность происходящего. К счастью, я просто смеюсь перед такими людьми, и у них не остаётся сил в атаке, но дома-то я плачу. Плачу, потому что этот человек не поменяется от моего смеха. Поменяется только его и так лживое отношение ко мне, он останется таким, каким был раньше. А таких людей попробуй убеди в своей мизерности. Нет, пока они живы — они бессмертны, и полубоги. Полубоги, это ещё мягко сказано.

Не хочу я жить с такими людьми. Я бы предпочел остаться один-одинешенек и даже не задумываться о людях, о прошлом и завтрашнем дне, даже о настоящем. Ничего мне больше не надо, кроме свежего воздуха, и одного мгновения, которое тянется на всю жизнь. Вся жизнь в одной секунде. На каждый момент я могу смотреть как на маленькую бесконечность, но оно душит меня. Слишком много настоящего в этих моментах, я в них не выживаю.

Да и общество никогда не было радо моему счастью. Я понимаю сущность людей, да, но моё счастье тоже можно потерпеть. Я сильно связан с обществом, но я ни в коем случае не хочу стать его частью. Я играю в крайности, мне либо быть на самом верху, либо — внизу. Мне будет плохо в любом случае.

Лепесток упал на сапог. Это было лучшее, что случалось со мной за последние 4 года.

Одно единственное, но закрывающее всё небо облако накалилось красным цветом от падающего солнца сзади. Облако было злым, оно превращалось в человека. Никто не знает, что такое явление может выкинуть, то грозу, то дождь. А может вообще ничего не сделать, побыть красивым, и уйти. Оно в любом случае навредит мне, либо своей красотой, либо своим поведением. Такому человеку, как я, мешает даже красота неодушевленных вещей. Люблю только архитектуру, точнее — обожаю. Именно архитектуру домов, они хотя бы принимают тебя, в них можно жить. Другие вещи тоже дают пользу, только не мне. Мне всё вредит, кроме думающих людей. И говоря «думающие» «люди», я не имею ввиду хитрых, активных, заботливых, а про тех, кто копает в мире и находит его огромную бессмысленность. Потом, из-за этой бессмысленности, становятся спокойными, доброжелательными. Если бессмысленно абсолютно всё, то зачем выбирать плохое? Поэтому я и даю отпор лишь своенравными способами. Это и эффективнее, и заставляет человека задуматься, хотя бы малость.

У меня нет ничего, кроме крайностей. Мне ничего другого и не надо. Что находится посередине — скверно, смутно, непонятно, не заслуживает никакого внимания. Из-за этого и приходит моя саморазрушительность, я не могу быть в высшем спектре крайности, и падаю вниз. Становлюсь худшим явлением из всех, которые только могу представить. Всё это сопровождается наивысшим уровнем самосознания, я понимаю всё плохое, что делаю в мой адрес и адрес других. Я понимаю, как можно сблизиться с другими, но почему-то при реализации плана промахиваюсь, не соответствую своему же организму и его импульсам, меняю своё агрегатное состояние, и больше к этому человеку никогда не подхожу. Укажите мне любого человека на улице, и я в первый же день своим отстраненным проведением испорчу все шансы на какие-либо отношения с ним. При этом, когда мне комфортно с человеком, я становлюсь лучшей личностью в мире, но чтобы сосчитать таких людей, хватит одной руки, причем, она должна быть сжата в кулак. Раньше был такой человек, я всё испоганил.

Я знаю только одно: ЗАВТРА БУДЕТ ХУЖЕ.

Отвратительно. Моё сердце упало в ногу. Оно таращится, я хочу его выплюнуть. Хочу начертить на сердце поэму и съесть его назад, либо приложить кому-то на лицо и замазать его по щекам. Сегодня мне очень плохо, завтра будет хуже. «Завтра будет хуже, потому что ты сегодня сидел и плакал.» А. Вот и я наконец-то рехнулся. Даже если буду говорить с собой, то лучше обращаться на «Вы», я себе не близок и ближе не стану. Завтра будет хуже, потому что ты сегодня сидел и плакал… Враньё. Из меня давно не выходят слёзы, а если выходят, я их забываю как минуты в душе. Может, вода — причина моей периодической амнезии? Душ, слёзы, кружка с водой. Всё как-то запутанно. Как в жизни, кх-кх. Все проблемы — один большой лес, произошедшие от одного семени. Нужно найти первое семя. Найти, откуда этот лес начался, и сжечь это место, потому что вместо леса сейчас один сплошной сорняк. Если бы я умел любить сорняки, и принимать фактор самого их существования, то жизнь стала бы намного милее. У меня не получится, слишком много барьеров в голове, которые держат воду. Вода, вода, вода, вода…

Каждый день довожу себя мыслями до предсмертного состояния. Я не умею ладить с людьми, я жалок, я бессилен, а с людьми другие дружат из-за силы. У меня нет никакой силы. Моя доброта исходит из моей философии, и я знаю, насколько сильно я могу кого-то навязать на себя, а потом навредить ему, но я убиваю это в себе каждое утро. Может, эта злоба и помогла бы мне жить. Помогла бы чувствовать работу лёгких и сердцебиение в положенном для них месте, а не в ногах или вообще вне меня. Глаза бьются, я дышу шкафом спереди, а переваривание происходит в люстре, которая потихоньку увеличивается и проглатывает мою комнату. Я в свободном пространстве желудка моей же люстры. Моя люстра — это единственная люстра в мире, которая такая же бесполезная, как я. Я не вкрутил туда лампочки, она не подсоединена к электричеству. Просто висит на потолке. Разве такое можно назвать люстрой? Вряд ли. Этим же принципом страдальца нельзя назвать человеком.

Четырнадцатое июня. Завтра будет хуже, потому что я сегодня сидел и плакал. Я несу с собой все старые муки, каждое выражение лица человека, вздох, происшествие. Я создаю невидимое препятствие между мною и людьми, и не могу пройти через него. Подходя, чтобы поговорить с кем-то, подхожу с самым нейтрально-добрым выражением лица в мире. От меня сразу отходят. Неужели так трудно стерпеть 3 секунды приятной тишины. Почему от меня отходят? Почему со мной не говорят, когда я желаю людям только хорошего? Скоро всё это озлобит меня. Это желчь, она вместо пота выходит из моих ладоней и сжимает чужие руки. Рукопожатие — как способ самозащиты. Я сжёг чью-то руку. От этого стало больно нам обоим, рукопожатие не получилось, значит — не выйдет и всё остальное.

Какова детерминация моих действий? К чему я всё это веду? Почему я не могу замечать маленькие детали, но как только смотрю на всю картину, то сразу появляется странное чувство; как будто я всё запланировал задолго до того, как сам это понял. Если это и вправду так, то я гениальный планировщик. И я не строю конструкцию этими планами, я разрушаю то, что долгое время строилось до меня. Интроспективная бомба, которая свой внутренний разрушенный мир с легкостью помещает в других, и взрывается. Взрывает там всё, от способности говорить до мечтаний и надежд. Надеюсь, через полгода эти самокопания дадут свой результат.

Восьмое декабря (настоящее). Всё стало хуже…

Сновидения усиливаются, они снова включаются. За ночь видел два сна. Я не знаю, из-за чего это происходит, но я отчётливо помню сны, и могу их пересказать. Так вот…

Сон первый

На мою голову надели пакет и куда-то отправили. Музей, большой. У него был внешний вид, как будто архитектор со всей силой пытался показаться интеллигентным человеком с растрепанным мировоззрением и с хорошим визуальным воображением, но у него ничего не вышло. Меня это взбесило. Хотелось укусить камень, которым музей был построен, и пожаловаться о вкусе любому незнакомцу, пытаясь его и вправду убедить в серьёзности моей речи. Мы зашли в музей. Пакет не снимали, видимо было лень. Я его сам мог бы снять, но видимо было лень. Освещение было очень сильное, глазам больно к счастью не было. Хватаясь за эту оптимистичную мысль, я оставил пакет как солнечные очки. Ничего солнечного не предвещало.

Кто-то своей угрюмой рукой стянул с меня пакет, случайно содрав всю мертвую кожу с лица. Спасибо ему за это.

Освещение и вправду было сильным, я быстро к нему привык. Большие стекла, за ними картины не меньшего размера. Каждая картина чем-то отличалась от другой, каждая была особенной. Они были нарисованы от руки, правда в каждой картине сразу собиралось несколько стилей, собственно смею предположить, что на каждую картину работали несколько рук. Они все такие красивые, не то что музей. Мурашки по коже бегали как животные бегают от костра. Костёр не опасен, если его правильно использовать и потушить в конце. Мои мурашки не были потушены.

Что-то все эти картины связывало. Я не могу понять что. Под ними стояли гиды, мне показалось, что часть картин им и принадлежит. Гиды очень объективно объясняли картины. Мне стало неприятно. Я плюнул на одного из гидов, меня не выгнали из музея. Вместо этого в нём что-то поменялось. Я не смог определить что именно. Попробовал сделать это же с другим гидом. Что-то снова определенно изменилось. На третий раз всё осталось как было. Я успокоился.

Мои мысли определенно кем-то записываются.

Мне дали комнату в музее. Про родной дом просили не вспоминать, я согласился. Комната маленькая, но обустроенная. Кровать в размер двух кухонных столов, с правой стороны абстрактная лампа, которая постоянно меняла свой вид под моё настроение, и ванная с левой стороны. Еду они несли нам сами, жаловаться не могу, вкусно. Лампа меня раздражала, точнее — я раздражал лампу, что меня раздражало. Видимо стоит меньше смотреть на неё.

Я включил телевизор как белый шум и приступил к работе. К какой работе, я сам не знал. Передо мной стоял холст, много красок разных типов и кисти. Попросили нарисовать автопортрет. К счастью, рисовал я неплохо. Сел рядом с зеркалом, смотрел на себя и, не смотря на холст, махал кисточкой в разные стороны. Результат был намного лучше, чем я предполагал. Смотря на картину, можно было точно сказать — его нарисовал…кто-то. Видите ли, моё имя тоже попросили не вспоминать, и, честно говоря, мне только жить в гармонии и чтобы оставили в покое, и пусть делают что хотят. Своё имя я помню, но оно на краю сознания. Смогу выговорить, если захочу в любой момент.

Зачем мне в комнате оставили зеркало? Неужели человека можно попросить забыть свой дом или имя, но при этом внешний вид оставить в покое? Я же помню себя, пока могу смотреть со стороны.