Катарсис

К искусству в музее относились недоверчиво. Оценивали её, сравнивали с другими видами искусства, а сами картины — с другими картинами. Я завтра выйду из комнаты и буду кричать посередине музея свою речь, сегодня нужно подумать, про что нужно сказать. Нужно, сначала, тайком подметить их сущность («Слушайте, народ безнравственный…), потом заставить их задуматься (…неужели искусство настолько объективно, что…), или может лучше (…вы к картинам как к ЛЮДЯМ относитесь), да, думаю так лучше. В конце скажу (…на картину нужно смотреть со всех вероятных сторон, которые доступны человеческому разуму, и выбрать то, что вам показалось знакомым, либо понравилось, и хранить это до конца!»)

Завтра пришло. Я ничего не сделал.

Другой день. Снова холст и кисти. Вместо рисования я решил прогуляться…

Тут мой сон оборвался.

Был ещё один сон про Хемиуна (архитектор пирамид). Я бы хотел поместить его в отдельную главу, жаль, он был не очень длинным, но что есть, то есть.

Сон второй

Кх-кх, 4630 лет назад

«Ненавижу солнце, и Бога солнца. Как можно считать Богом то, что нам так сильно мешает. Засуха. Нет земли рядом, рядом ничего нет. Только приспешники, камни, и неутолимая жажда сделать что-то ради фараонов. К чёрту они мне! С моими способностями можно было столько сделать для нашей цивилизации. Моего друга ученого убили недавно. Много народу сразу на него набросилось. Я даже не уловил причину в моменте, потом мне объяснили. Объяснение не заслуживает даже того, чтобы я о нём упоминал.

Я трус. Я такой трус. Этим всем людям можно вернуть самосознание двумя предложениями. Либо нельзя. Я этого и боюсь. Что, если на меня все разом набросятся? Разве я могу быть уверен в благоразумии таких животных? Почему я к ним даже так хорошо отношусь? Почему я пробую помочь им, хоть и принимаю их абсолютную беспомощность?

Слишком много вопросов. Да и вопрос всегда лучше ответа. Его можно задавать себе в любое время, и приходить к разным ответам каждый раз. Меняешься ты — меняется ответ. А если сразу давать один ответ и так на всю жизнь, то станешь его заложником. Будешь под него подстраиваться. Потом пожалеешь, что вообще давал ответ, ибо новый предаст старый, то есть ты предашь старого себя. Я хочу предавать старого себя, ему от этого будет лучше.

Неужели люди и вправду строят всё это из-за страха? Неужели они не понимают, что если даже триста человек восстанет, то к ним присоединятся другие, и тогда против них ничего не сделаешь? У них и вправду нет какого-либо чувства свободы? Неужели быть свободным настолько отвратительно? Поймите меня, строить — отличное дело, особенно когда это что-то воистину красивое, но разве у человека не должно это быть вольным занятием? Собраться вместе, создать группу из индивидуумов, и с ними заняться чем угодно, что душа пожелает. Мой отец говорил — до нас также было. Возможно, всегда будет. Хотя я в это не верю. Не может всё человечество быть настолько жалким, как эти песчаные крысы.

Вот, одна огромная крыса бежит на меня, с лицом человека…

— Хемиун.

— Чего тебе?

— У нас проблема.

— Это у вас проблема, я в этом не участвую.

— Никто не хочет работать.

— В каком смысле?

— Посмотрите сами. Вы очень мало смотрите по сторонам, лежите себе на песке и непонятно чем занимаетесь.

— Я всегда занят.

— Чем Вы заняты?

— Делом.

— Что Вы делаете?

— Думаю.

Отлично ответил. Так постойте, они перестали работать? Неужели они поумнели?

Либо стали настолько глупыми, что кто-то крикнул «бунт» и они побежали за ним. Да, мне нужен бунт, но не результат, мне нужен процесс. Мне важно понять, как они пришли к этому бунту. Этот процесс изменит абсолютно всё. Если смотреть на конечный результат, то цель оправдывает средства. Но оказывается, что средства -это и есть цель.

— Так что скажете? — проговорил он под своим хоботком, видимо боясь моего ответа, — как нам поступить?

— Замечательно!

— Замечательно? — произнес еле еле, за всю жизнь впервые скривил рот криком, истерично — Что нам делать?

— Ничего не делайте! Хотя бы раз, прошу. У вас бездействовать получается так зрелищно. Сидите на песке, и считайте песчинки. Каждую из них. Увидите -построив пирамиды вы так же бессмысленно утратили бы свою жизнь. Сидите и думайте.

— Разве этим не Вы занимались?

— Занимался. И вам советую, по моему опыту.

— Хорошо. Я вообще-то для другого пришёл. Я с вопросом, и нет, со строительством не связано.

— Ну?

— Вам вообще знакомо понятие долга?

— Я зодчий. Как мне может это не быть знакомо. Может ты воспринимаешь долг как должное, я нет. Я вижу в этом будущее, и при этом ничего в этом не вижу…

— Не заговаривайтесь. Мне кажется, что Вы всё делаете для своего удовольствия. Меня это бесит, но хотел узнать ваше мировоззрение и понять наконец, как человек может делать две противоречивых вещи одновременно.

— Какие противоречия? Долг и удовольствие? Для многих это одно и то же, но, смотри: в нашем мире всё для этого есть. Да, может для тебя этого меньше, но каждый в любой момент может стать кем захочет, если приложит на это четырнадцать секунд раздумий, и тогда наслаждений и удовольствия будет тьма тьмущая. На чужие судьбы нам так и так наплевать, так что неважно, где ты находишься, среди народа или у власти. А для многих долг выполняет функцию самоудовлетворения. Выходит, долг — это ваше личное удовольствие, а ваше удовольствие — это ваш долг.

— Я ничего не понял. До свидания.

Отлично. Зачем ко мне заявляются вообще? Я даже не уловил момент, когда я согласился на разговор. С какой надеждой я вообще об этом говорю, или, что еще хуже — говорю ребусами. Нужно уметь просто не соглашаться на разговор, неважно каким способом, главное, чтобы мне от этого хуже не было.

Теперь мне кажется, что они лучше будут работать. Неважно наше будущее, неважн, как они думают, пусть лучше меня не донимают, особенно маленькими разговорами…

В пустыне жарко. Пот на лбу отвратителен. Пот на лбу хуже людей, но с ним ничего не сделаешь. С людьми ничего не сделаешь. В самое жаркое время дня даже оазис ничем не помогает, а в остальное время помогает очень слабо. Почему я так сильно забочусь о людях? Почему ещё сильнее о поте? Я не знаю. Я не могу знать, мне не дозволено. Нужно поговорить с братом, Кахентом. Он думает практически так же, как я, но как-то умудряется сохранять спокойствие! Как это у него выходит? Как можно разбираться в людях и не отчаиваться? Как можно вообще разбираться в людях? Разбираюсь ли я? Я так не считаю, мы слишком изуродованы, чтобы в нас можно было разобраться. Я не счастлив нашему существованию, но с Кахентом всё равно нужно поговорить.»

…

Но и этот сон закончился быстрее желанного. Пар дошёл до руки.

Пар дошёл до руки.

ПАР ДОШЁЛ ДО РУКИ.

ПАР ДОШЁЛ ДО РУКИ.

ПАРД ОШЕЛЬРУК

Сто двадцать первая минута

…