- -
- 100%
- +
— Понятно. Ладно, иди. Заберешь записи, поднимешься к нам.
Офис встречает тихим гулом компьютеров и запахом хорошего кофе. Секретарша Лена, узнав меня, вежливо кивает и улыбается:
— Максим Николаевич, здравствуйте. Алексей Владимирович у себя, но просил его не беспокоить. Впрочем, для вас, думаю, сделает исключение. Проходите.
Подхожу к двери кабинета, короткий стук, открываю.
Алексей сидит за массивным столом. Перед ним светится экран монитора. При моем появлении ни один мускул на его лице не дрогнул — он лишь шевельнул мышкой и поднял привычный, спокойный и глубокий взгляд.
Это был темноволосый мужик лет тридцати пяти, с короткой армейской стрижкой и пронзительными каре-зелеными глазами. Густые брови слегка срастались на переносице. Прямо под левой белел старый шрам — след от жесткой драки, когда кожа лопается от удара кастетом. Крупный нос с тонкой переносицей и легкой горбинкой делал его профиль благородным, почти орлиным. Четкую, тяжелую челюсть и подбородок с заметной ямочкой пересекали тонкие, бледные отметины от давних ножевых порезов. Эти шрамы сразу цепляли взгляд, но совершенно не портили внешность. Наоборот, без них он бы выглядел слишком вышколенно, как картинка из журнала. А так сразу видно: мужик прошел серьезную школу.
Обычно идеально выбритый, сегодня Чуткий щеголяет густой темной щетиной. Видимо, тоже выдалась непростая ночка. Но даже эта легкая небрежность в сочетании с дорогим, безупречно сидящим костюмом только подчеркивает его стать. Алексей худощав, но жилист: длинные сильные руки, отличная спортивная фигура. На его фоне я со своим намечающимся в тридцать девять лет животом и вечным недосыпом выгляжу как помятый кабинетный червь.
— Привет, Макс, — Алексей поднимается, легко распрямившись во весь свой огромный рост, и протягивает руку для крепкого рукопожатия. — Кофе, чай?
— Конечно, кофе.
Тяжело опускаюсь в глубокое кожаное кресло напротив стола, потираю воспаленные от недосыпа глаза и выдыхаю:
— Ну, ты ведь в курсе, наверное, про событие на Солнечной?
— Да, мне доложили. Официальный запрос от вас еще не пришел, но я уже распорядился, чтобы записи подготовили.
— Да, участковый как раз пошел вниз, заберет.
Чуткий нажимает кнопку селектора:
— Лена, принеси два кофе, пожалуйста.
Отпускает клавишу и тише спрашивает:
— С сахаром или без?
— С сахаром.
— Один с сахаром, — добавляет Алексей в динамик.
Через минуту секретарша бесшумно приносит поднос, и мы делаем по первому глотку.
Разговор с Чутким, вопреки моим опасениям, прошел как по маслу. Алексей не просто выслушал мою сбивчивую тираду — он воспринял ее со всей серьезностью. На его жестком, небритом лице не было и тени той насмешки, к которой я привык в отделе. Он смотрел на меня, кивал и вникал в каждую деталь.
— Слушай, Макс, я догадываюсь, что в наших структурах слишком часто, если не все, списывают на бытовуху, — глубоко произнес он, отодвигая пустую чашку. — Это проще. Если этот твой Кукловод действительно... Знаешь, я тебе верю. Бесит, что никто не верит, хотя, может, они и верят, да просто лень возиться — это полный пиздец, если он и правда есть. В общем, я на твоей стороне. Проверяй свою теорию. Если понадобится техническая помощь, люди, неофициальный пробив по моим каналам — звони мне в любое время. Чем смогу, помогу.
Я покидаю офис «Форпоста» с редким, давно забытым чувством облегчения. Наконец-то у меня появился умный, сильный союзник, готовый прикрыть спину.
Остаток дня пролетает в удушающей, серой ментовской рутине. В отделении мы с Саней часами отсматриваем привезенные записи с камер. На них у подъезда в районе трех сорока ночи мельком засветилась белая «Мазда» Кирилла — парень резко рвал с парковки, подтверждая версию побега. Все сходилось. Но самые нужные камеры не работали или выдавали плохую картинку. Предстояло еще отдать некоторые записи на доработку, но это вряд ли поможет. Мы заполнили тонны рапортов, написали запросы, отправили ориентировки в соседние регионы, оформили ответы для главка. Обычная, выматывающая следственная работа.
К концу смены, когда за окнами уже густели сумерки, я потянулся к городскому телефону. Надо звякнуть в окружной морг — узнать, привезли ли тело Надежды и назначено ли вскрытие на утро, ведь бумаги я еще днем отправил туда со стажером. К моему огромному удивлению, трубку взяли сразу. Оказалось, новенькая девчонка-эксперт, сменившая нашего старого выпивоху, мало того что не ушла домой, так еще и в одиночку полностью провела всю процедуру.
— Ушаков? — раздался в трубке ее резкий, уставший, но чертовски уверенный голос. — Я закончила. Жду вас. Если вам действительно нужно раскрыть это дело, а не просто закрыть галочку по бытовухе.
Через двадцать минут я уже вхожу в секционный зал. Пахнет сыростью, хлоркой и застарелой смертью. На стальном столе под лампами лежит то, что осталось от Надежды Величко. Над столом как-то неестественно возвышается Ольга Завьялова. Молодая, румяная, с собранными в жесткий пучок волосами и цепким взглядом профессионала. Заметив меня, она резко спрыгивает с подставки, на которой стояла, отчего сразу кажется совсем крошечной. Ее рост не больше полутора метров. По ее уверенным движениям я понимаю: она не просто делала свою работу. Она копала.
Оля швыряет на металлический столик планшет с актом вскрытия. Вздрагиваю. Но этот документ приводит меня в подсознательный, дикий восторг.
— Какая, к черту, бытовуха? — резко бросает она, срывая латексную перчатку. — Тот, кто это сделал, — конченый садист, такое не появляется в пьяной драке. Эту девушку насиловали.
Оля уставилась на лицо Надежды.
— Долго, изощренно, вагинально, анально, несколько часов подряд. Резали ножом, избивали. Это была настоящая пытка.
Быстро охватываю глазами убористые строчки акта. Оля нашла то, что наши слепые криминалисты на месте вообще не искали.
— Смотри сюда, — Завьялова подносит пинцетом к лампе прозрачный зип-пакет. — Чужие лобковые волосы. Сняла с тела. Я найду эту скотину. Мазки собрала настолько полно и подробно, насколько это вообще возможно. Там куча биоматериала ублюдка, я уверена. Под ногтями тоже кое-что есть. Но самое странное — она почти не сопротивлялась. В бытовой драке ты часто видел, чтобы жертва не отбивалась? Чтобы хотя бы просто не закрывалась или не хватала ублюдка за руки, когда он ее душит?
Оля яростно показывает жестами, как пытается схватить пальцами воображаемые руки на своей шее.
— Соседи говорят, криков почти не было, — бормочу я, чувствуя, как по спине побежали мурашки.
— Конечно, не было, — зло усмехается. — Причиной смерти послужила асфиксия, но перед этим — сильнейший отек гортани. Ей методично, профессионально сжимали горло каждый раз, когда она пыталась кричать. Она физически не могла этого сделать. Только хрипела.
Смотрю на Ольгу и понимаю: у меня в руках наконец-то появилось настоящее, убойное оружие. С этим актом, списком изъятых биологических следов и волосками убийцы начальство больше не сможет назвать меня параноиком. Теперь у меня есть железное юридическое основание для официального расследования по делу Кукловода. Шефу придется назначить генетическую экспертизу по ДНК и поднять из архива образцы по прошлым делам. А ведь у меня есть еще один союзник — Алексей Чуткий с его огромными ресурсами.
Петля на шее серийника начала затягиваться. Улыбаюсь Ольге, беру ее за плечи и горячо целую в лоб.
Охота началась.
Глава 4. Жажда беса
Дверь закрылась. В кабинет вернулась тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом офисной техники.
Опускаюсь в кресло, чувствуя, как пиджак липнет к взмокшей спине. Передо мной только что частично разложили факты моей одержимой деятельности, деятельности беса, тут, прямо за этим столом.
Легкий стук, дверь приоткрылась. Заглядывает Лена:
— Алексей Владимирович, я посуду…
Указываю жестом закрыть дверь. Исчезла.
Смотрю на чашку Макса на столике, в теле знакомый легкий озноб. Страх. Но не тот, рациональный страх тюрьмы или суда. Нет, это старая, детская запуганность. Дрожь разоблачения. Ощущение, как в детстве, когда отец был близок к обличению моей лжи.
В нашем доме ложь была единственным доступным средством защиты. Я научился виртуозно врать лет с пяти, если не раньше. Врал превентивно, на опережение, без видимой причины. Сам не знал зачем.
Ложь была опаснее правды. Но человек, даже такой маленький, живущий в страхе, врет по наитию. Никакой из вариантов не мог уберечь меня от тяжелого армейского сапога.
По звуку шагов в коридоре я определял степень опасности. По тому, как он опускал руку на спинку стула, понимал — бить будет сегодня или завтра.
И сейчас, сидя перед следователем Ушаковым, я занимался ровно тем же самым. Сканировал его зрачки. Ловил микродвижения пальцев, барабанящих по столу. Социальный фасад сработал идеально, Максим купился.
Делаю глубокий вдох. Хватит. Отца давно нет, а я — больше не испуганный пацан. Но даже приход следователя и его рваная исповедь не заглушили голод беса закончить серию. Жаль.
Перевожу взгляд на кресло, в котором только что сидел Максим, и вижу, как в нем сидит отец.
Это не галлюцинация, я сам это визуализирую. От страха, что он и сам однажды начнет являться. Его образ никогда по-настоящему не покидает меня. Он продолжает жить в моей голове, как неизвлекаемый осколок.
Человек, который ломал меня, но которому я — парадокс вывернутого наизнанку стокгольмского синдрома — до сих пор подсознательно пытаюсь доказать, что достоин его пресловутой «выучки». Что я не брак. Что я сильнее.
Призрак полковника в пустом кресле произносит:
— Две невинные жизни, пацан.
Поднимаюсь, встряхивая головой. Делаю круг по кабинету. Снова сажусь. Так.
Следак ушел в полной уверенности, что обрел союзника. Это удача, не знаю, чем я ее заслужил, но не воспользоваться — грех. Хотя он не выдал никаких фактов. «Кукловод», значит. Ну, в принципе, подходит. Связал «Кукловода» с убийством трех девчонок и четырех гнид. За пять лет. Если дело откроют, найдет, возможно, еще три серии за этот период. Суррогатов четыре. Все найдены, но не связаны.
Что мне делать с этим? Да ничего, буду помогать мужику, но без самодеятельности. Пусть поймает беса. Странный он, этот Максим Ушаков, у него свой бес внутри. Усмехаюсь. Чуйка феноменальная, сам не знает, что она привела его к его же «Кукловоду».
Вытаскиваю из кармана мобильный. Экран моргает, высвечивая снимок удаляющегося бампера. Ревность, затихшая на время, снова подняла голову, обжигая внутренности.
Разворачиваюсь к монитору. Пальцы быстро стучат по клавиатуре, всплывает окно зашифрованной базы. Вбиваю в поисковик зафиксированные данные.
— Ну же, тварь, покажись...
Колесико загрузки крутится бесконечные тридцать секунд. Сердце тяжело бьет по ребрам, пульс растет. Наконец экран обновляется, выкатывая полную информационную карту владельца автомобиля. На меня смотрит холеное, уверенное лицо мужика лет сорока.
Впиваюсь глазами в строчку с именем и должностью, чувствуя, как дыхание перехватывает. Готов увидеть кого угодно — авторитетного бандита, теневого воротилу из окружения Глеба Разина или высокопоставленного чиновника. Кого-то, чья тьма соответствовала бы моим требованиям.
Но система выдает сухие, до банальности пресные данные.
Карпов Игорь Николаевич. Сорок два года. Генеральный директор местного предприятия по производству упаковочных материалов. Никакого намека на криминальные связи. Чистая биография. Женат, двое детей — образцовая анкета для доски почета. Обычный, сытый, рядовой обыватель.
Откидываюсь в кресле, выдыхая. Внутри все клокочет от абсурдного, извращенного непонимания.
Зачем он говорил с ней? Почему она подошла к его машине?
«Да какая разница?» — отвечаю сам себе. Но меня не отпускает. Когда я так ревновал? В пятнадцать лет. Девочка Яна. Первая любовь и первая одержимость. Я тогда еще не знал, чего мне надо на самом деле. Догадывался и боялся. Но жажда раздавила страх.
В том, как она доверительно и просто похлопала этого Карпова по плечу, в улыбке, сквозило узнавание. Они наверняка давние, хорошие знакомые. Возможно, бывшие одноклассники, соседи или просто друзья. Обычная, теплая человеческая связь, в которой нет места моему мороку. Но иррациональные мысли не отпускают. Не отпускают.
Закрываю базу данных. Холодный свет монитора гаснет, оставляя меня в полумраке кабинета. Ревность нарастает. Бес требует задушить этого Карпова прямо сейчас. Да что ж такое!
Я не стану трогать этого мудака. И не буду за ним следить.
Убивать из-за вспышки ревности — это удел импульсивных дебилов, которых Максим Ушаков щелкает как орехи. Сейчас особенно косячить нельзя. Правила игры изменились. Он подобрался слишком близко и умнее, чем считает его начальство, чуйка безупречная. Любое лишнее движение, любая спонтанная смерть в моем секторе — и начнет складывать пазл в верном направлении.
Использовать ресурсы «Форпоста» для пробивки Карпова уже было риском. Больше я к базам не прикоснусь. Никаких камер, никаких неофициальных патрулей моих парней, никаких цифровых следов. Слишком опасно.
Медленно подхожу к окну, смотрю на серый проспект. Воспоминания о том, как Рида улыбалась, как похлопала по плечу этого мужика, стоят перед глазами пеленой. Понимаю, что накручиваю себя, но не могу ничего поделать. Кто она такая?
Сегодня стена, за которую ее спрятал, дала трещину. Мне нужно узнать ее имя. Где она живет, где работает, чем дышит. Время пришло. И я выясню это сам. Старыми проверенными методами живой слежки. Тем более на хвосте менты. Вполне возможно, это последний шанс. Настоящая охота на Риду начнется сегодня. Суррогатов больше не будет.
Жму селектор и спокойно произношу:
— Лена, отмени встречу с начальником оперслужбы. И все остальное, что было на сегодня. Я уезжаю. Буду завтра.
Выхожу на парковку, сажусь в машину, несколько минут просто смотрю на руль, прислушиваясь к себе в надежде, что морок отпустит. Тяжело вздыхаю, завожу мотор и направляюсь к небольшому гаражному кооперативу на окраине.
Здесь, в боксе, стоит старая, ничем не примечательная «девятка» блекло-серого цвета. Никаких отслеживаемых спутниковых систем, никаких связей с «Форпостом». Очередной транспорт для выхода за контур.
Тут же, в гараже, переодеваюсь. Потертые джинсы, простая темная толстовка с капюшоном и старые кроссовки. Смотрю в осколок зеркала, прикрученный к стене. Из темноты на меня таращится абсолютно серый, среднестатистический человек, которого никто не запомнит в толпе.
Сажусь за руль и еду к автобусной остановке. Паркуюсь чуть дальше по улице, пешком возвращаюсь. Встаю под козырек, натягиваю капюшон пониже и жду.
По логике вещей, сейчас разгар рабочего дня. Мои трехлетние наблюдения дали мне четкую сетку ее графика: домой она всегда возвращается между пятью и шестью вечера. Утром — одна. Вечером — за руку с маленькой девочкой лет пяти.
Значит, утром ребенка в сад увозит отец. Муж. К этому человеку не испытываю абсолютно никаких чувств. Никакой ярости, никакой ревности. Картонка. Картонки не вызывают эмоций. Они просто существуют где-то на периферии чужих жизней.
Но один вопрос не дает мне покоя. Почему она вообще ездит на автобусе?
Мой взгляд четко калькулирует детали. Одежда Риды, ее обувь, ткань пальто, качественная кожаная сумка, общий вид — все это бескомпромиссно демонстрирует обеспеченность. Не напыщенную броскость, а дорогую, благородную ухоженность. Женщины такого круга не толкаются в душных маршрутках. Так в чем же дело? Неужели ей просто нравится этот процесс? Или, вопреки внешнему лоску, у нее все же нет средств на личный автомобиль?
Я ни разу не провожал ее до дома. Сознательно запрещаю себе. Знаю: как только выясню, где находятся ее окна, застряну у них навсегда. Буду ночевать под ее стенами, проникать внутрь, ложиться на ее кровать…
Неподвижно стою безликой серой тенью. Время переваливает за пять вечера, ползет к шести и к семи. Поток прохожих иссяк, Риды нет.
Через ледяную броню контроля гейзером прорывается паника. Судорожно пытаюсь дышать, сунув руки глубоко в карманы.
Лихорадочно уговариваю себя успокоиться. Такое ведь могло быть и раньше! Ты ведь не караулил ее каждый день, соблюдал осторожность, делал перерывы в недели, в месяцы… Все в порядке. Она просто поехала другой дорогой. Или муж забрал ее прямо с работы. Да, это логично, это абсолютно нормально.
Но внутренний хронометр вопит об обратном. За все время редких, выверенных набегов здесь никогда не было промахов. Она всегда появлялась. Всегда на этом самом пятачке асфальта. Утром — одна, вечером — с ребенком. Всегда.
А где это — «должна быть»? Где ее дом? Где ее работа?
Разум взрывается от страшного, беспощадного осознания. Я ничего о ней не знаю. Видел только здесь, на этой проклятой остановке. Упивался своим «профессионализмом» и только сейчас понимаю, насколько одержим ею.
«Боже, какой же я больной… Какой же я ничтожный, больной ублюдок, конченый псих…» — мысли жгут мозг, как раскаленное железо.
Иллюзия, державшая на плаву, трескается, осыпаясь грязной штукатуркой. Контроль, ЧОП, маски — все сгорает за долю секунды. Мир схлопывается до размеров душной, черной могилы.
— Где она?.. Где ты, сука?! Рида!.. — хриплый, чужой выдох превращается в сдавленный стон.
Срываюсь с места. Больше нет расчетливого Алексея Чуткого. Бегу по темнеющей улице, не разбирая дороги. Кроссовки с плеском вязнут в грязных лужах, капюшон слетает. Истерика накрывает с головой, ломая грудную клетку изнутри. Глаза жгут позорные слезы. Бес под кожей хохочет в голос, празднуя мою полную потерю контроля.
Добегаю до машины. Руки трясутся, роняю ключи в грязь, с трудом получается открыть заклинившую дверцу. Мотор взревел, врываюсь в вечерний город, трясясь в лихорадке. Пытаюсь выстроить в голове логическую цепочку и успокоиться.
Рида никуда не делась. Это просто совпадение. У нее сдвинулись планы параллельно с моим отходняком и приходом следака. Это не первая моя паничка, и наверняка не последняя.
Но граница между здравым смыслом и безумием уже размыта.
Сегодня второй день серии, и я не могу оставить его без следующей жертвы. Спячка беса и возврат в норму наступят после завершения.
Разум идет вразнос. Контроль рассыпался, уступив место чистой мании. Это и есть толерантность: раньше я патологически наслаждался каждым этапом, сейчас — просто голодная гонка.
Бес диктует свою абсолютную истину.
Внушает, что Рида исчезла с остановки не просто так. Это знак: я убил двух невинных, но до сих пор не принес искупительную жертву. Воспаленное сознание упрямо, до кровавой пульсации в висках, твердит одну и ту же мысль: «Продолжи серию. Как только весы качнутся, Рида вернется. Она снова встанет под козырек остановки, и мир обретет прежние контуры».
Логика, которая годами спасала меня от тюрьмы, затуманена этим бредом. Это не сулит ничего хорошего, но я не могу больше сопротивляться. Бес полностью перехватил управление.
Больше нет дела до слепых зон камер или выверенных графиков. Безумие гонит меня вперед, требуя немедленной крови виновного.
На часах около одиннадцати вечера. Самый разгар клубной жизни. Опасность, которая раньше заставила бы меня затаиться, сейчас только раззадоривает. В кармане привычно лежит подарок отца — небольшой нож, которым он порезал мое лицо, когда мне было четырнадцать, посчитав его слишком девчачьим. Сжимаю его пальцами, по телу разливается горячее чувство предвкушения.
Паркуюсь в двух кварталах от флагманского клуба «Неон». Музыку отсюда не слышно, но буквально кожей чувствую, как бетонные стены здания пульсируют той самой гнилью, которой Разин пичкает этот город.
— Ну что, гнида, — шепчу я, выходя в прохладу, натягивая капюшон на глаза. — Дождался меня.
Быстрым, уверенным шагом направляюсь к арке черного входа: через три минуты охранник на двери отлучится на перекур. Бес ликует.
Арка встречает меня темнотой. Как я и рассчитывал, охранник отошел за угол — покурить и залипнуть в телефон. Проскальзываю мимо камеры, мазнув по ней быстрым взглядом. Этот жест не даст четкой картинки, но время на возню у оперов заберет. Пробираюсь на закрытую служебную парковку.
Бронированный внедорожник Разина стоит в самом углу, скрытый от уличных фонарей. Массивный, черный, уверенный в своей безнаказанности. Так же, как и его хозяин.
Вскрыть замок такой машины для обычного угонщика — задача на час. Для меня, имеющего в кармане дубликат мастер-чипа от всех охраняемых «Форпостом» автомобилей, это занимает три секунды. Каждый такой ключ зарегистрирован в системе, но мой имеет мощный магнит и нераспознаваемый код. Дверь бесшумно поддается. Скольжу на заднее сиденье, пахнущее дорогой кожей и элитным парфюмом, притворяю дверцу, замирая в засаде.
Ждать приходится недолго. Минут через десять слышу тяжелый, уверенный шаг, и водительская дверь распахивается. Разин садится за руль, тяжело отдуваясь, швыряет на пассажирское сиденье телефон и тянется к кнопке зажигания.
Подаюсь вперед.
Нож прыгает в руку сам. Разин чувствует чужое присутствие слишком поздно. Инстинктивно вскидывает голову, и в зеркале заднего вида наши глаза встречаются. На долю секунды в его расширившихся зрачках отражается удивление — он узнает меня, своего надежного защитника, Алексея Чуткого. Но это знание уходит вместе с его жизнью.
Намертво перехватываю его за подбородок левой рукой, запрокидывая голову назад, правой с силой провожу лезвием по горлу. От уха до уха.
Ткани расходятся с тихим, трескающим звуком. Кровь хлещет мощным, горячим водопадом, заливая руль и приборную панель. Разин судорожно дергается в моих тисках, пытаясь вдохнуть, но из разрезанной трахеи доносится лишь булькающий хрип. Смотрю на его агонию и свое отражение в зеркале, где видно, как мой собственный взгляд с тяжелого сменяется на затуманенный удовольствием и облегчением. По телу проходит волна пикового наслаждения.
— О да, — шепчу ему в ухо.
Его тело еще пару раз дергается и обмякает. Внедорожник, стоивший миллионы, теперь изнутри напоминает скотобойню.
Разжимаю пальцы. Голова Разина тяжело падает на грудь.
Первая ступень пройдена. Весы качнулись. Вытираю окровавленное лезвие о дорогой пиджак покойника, отправляю в карман, натягиваю капюшон и бесшумно оставляю салон машины. Это было грязно и быстро. Но логика молчит. Бес хрипит в экстазе.
Спешно, но без суеты покидаю парковку, растворяясь в полумраке. Адреналин глухими ударами бьет в виски. Осталось еще трое, но прямо сейчас меня ведет только одна мысль. Слепая, навязчивая. Я должен ее увидеть. Просто увидеть. Бес обещал.
Сажусь в машину и на полном опустошении, словно робот, гоню обратно к автобусной остановке. На часах около полуночи. Город шумит, но остановка в спальном районе тихая и тусклая. Фонари кажутся блеклыми, размытыми пятнами.
Паркуюсь на том же месте. Сердце стучит ровно, монотонно. Пальцы все еще хранят фантомное ощущение скользкой от крови рукояти ножа. Не свожу глаз с бордюра под козырьком. На часах полночь — нет, конечно же, ее здесь быть не может.
Но тут туман разрывают два мощных луча галогеновых фар. К обочине пустой остановки плавно подкатывает иномарка Карпова. Дверь со стороны пассажира открывается, из салона выходит она. Моя Рида. Поворачивается к машине, наклоняется к открытому окну Карпова и снова… снова, улыбаясь, что-то тихо говорит ему. Карпов кивает, иномарка плавно трогается и тает в темноте.
Рида остается стоять на остановке одна. Ночью. Поправляет воротник пальто, поворачивается в мою сторону. Меня обдает ледяным потом. Расстояние слишком большое, в салоне темно, но ее взгляд направлен точно на меня. Она не уходит. Стоит под фонарем и, кажется, ждет именно меня.
Резко вдыхаю, распахивая глаза.
С лобового стекла веет сонной прохладой. Никаких галогеновых фар. Никакой иномарки Карпова. Остановка абсолютно пуста. Лишь грязный пластиковый стаканчик лениво перекатывается ветром.
Это был сон. Тяжелый, воспаленный кошмар, рожденный моим уставшим, больным рассудком. Часы показывают два ночи. В горле пересохло.