- -
- 100%
- +
– Мам, тебе, наверное, приятно было смотреть, как твой сожитель выгонял меня жить в стайку? – с обидой сказала Любка, настроение у нее упало. – Ты так быстро забыла, как к нам пришел этот дом… Ну пускай, я придумала, а как ты объяснишь, что мы столько раз были на волосок от смерти и выжили? Однажды они могут не простить.
– Кто? – мать тоже рассердилась.
– Духи, – бросила Любка, отворачиваясь.
Мать с минуту молчала, пережевывая пирог с квашеной капустой. Но Любка заметила, что она не откусила, после того, как проглотила, а сидит и не двигается.
И молчала она долго.
– Ну ладно я, понимаю, не от хорошей жизни придумываешь, мне самой иногда лезет всякая чертовщина в голову… Но другие-то не поймут! – она отложила пирог и отодвинула кружку с чаем. – Это ж надо так нафантазировать! – удивленно произнесла она, не обращаясь на этот раз к Любке, уставившись в пространство. – Только фантазии, Любка, нас не накормят, к жизни себя надо готовить.
– А конфеты? – смягчилась Любка. – Волшебники, но можно сказать духи… Что-то общее между ними есть.
– Стащила у кого-то, как теперь людям в глаза смотреть? – снова рассердилась мать, выходя из задумчивости и хлопнув ладонью по столу. Теперь она смотрела на Любку и видела в ней преступный элемент.
Любка от досады готова была взорваться. Мать была уверена, что конфеты ворованные, забрала все до одной и начала у всех спрашивать, кому такие давали. У Тани спросила, у соседки, у Инги, когда та пришла с мешком вещей для Николки. А потом спрятала, мучая подозрениями ее и угрызениями совести себя. Но с другой стороны, понимала она, у кого Любка могла их стащить? Сначала Любка даже испугалась, а вдруг кто-нибудь возьмет да скажет: «ну да, мои!» – и мать отдала бы, как деньги – целую пачку, которую нашла в печке. А могла бы себе взять, а потом сказать, что не видела. Нарочно или по случайности бросила кассирша сберкассы деньги в печь, а только всегда так, у матери никогда ничего не задерживалось. Могла бы сказать, что затопила и не посмотрела.
– А портфель в первом классе я тоже стащила? – разошлась Любка.
– Опять придумывает… – всплеснула мать руками и словно ни о чем таком не говорили, тут же перевела тему: – И зайди в столовую, говорили, газировку привезут, возьми Николке.
Спорить с матерью бесполезно – Любка взяла сумку и вышла, с силой хлопнув дверью.
На улице было морозно и уже взошло солнце. И на мгновение замерла, когда заметила покрытую изморозью и припорошенную снегом рябину, которая в свете солнца, взошедшего красновато-желтым шаром и зависшего над домами с высокими столбами дыма, искрилась миллионом разноцветных искр. Любка потопталась на месте, наслаждаясь сказочной красотой. Запомнить бы, но запоминать такие красивые вещи у нее не получалось, образы словно бы падали на дно глубокого колодца. Слушая хруст снега под ногами, она все еще продолжала мысленно спорить с матерью – и в этом ее разговоре побеждала не мать, а она.
На душе как-то сразу стало легче, дурные мысли вылетели вон.
В конце концов, куда они денутся от нее эти конфеты? А платье можно у Тани попросить, Надя ей привезла много одежды. Конечно, одевать чужое себе дороже – однажды попросила у Вали Иволгиной платье на танцы, а потом весь вечер пришлось краснеть. Валя не перестала повторять всем и каждому, что платье это ее, и что одевала она его всего лишь несколько раз, и рассказывала, откуда она его взяла, и сколько стоит. А еще при всех несколько раз одернула, чтобы не порвала или не запачкала. После того раза Любка чужое носить зареклась крепко-накрепко, уж лучше в школьном платье – но ведь Новый год не каждый день, один вечер можно и потерпеть…
По дороге она зашла на почту, купила открытку со снегирями и надписала для Инги.
На почте было тихо – ни одного человека, оператор и кассир пили чай и со скучающим видом что-то обсуждали, позволив ей перерыть всю коробку с открытками, разглядывая каждую подолгу. Поднялась на второй этаж, внезапно вспомнив, что ее там ждут.
В доме быта, наоборот, толпились клиенты. На новый год заказов было много, последние две недели швеи работали до поздней ночи, а приходили на работу раньше матери, которая топила печи. И теперь народ торопился получить заказ до обеда, пока дом быта не закрылся. Швеи тоже люди, объявление висло на дверях и внизу. Постояла у открытого шкафа с множеством готовых нарядов, перебирая их в руках, дожидаясь, пока ее заметят.
Сама шить Любка не умела, и у матери так красиво не получалось. В доме быта одежду шили по журналам, а материал заведующая, она же закройщица, совсем молоденькая, наверное, лишь на год или два старше Сережи, привозила из города. Иногда материал приносили с собой, тогда платья получались еще красивее. Как это, от которого Любка не могла оторвать глаз. Черная основа, а поверх красные тюльпаны и желтые языки пламени по низу. А рядом костюм и белый полушубок…
Любка задумалась, представляя себя в брюках из серебристо-серого материала и в полушубке из козы на молнии, у которого был капюшон. Дороговато, но оно того стоило, такие наряды в магазине не продавались.
И тут же вздрогнула.
– Кыш, не мешайся под ногами, – выгнала ее заведующая, забрав и черное с тюльпанами платье, и полушубок, и брюки. – Не до тебя, иди отсюда…
Любка оглянулась и вздрогнула… Сильно пожалев, что вообще сюда пришла.
За нею стояла Нинка и ее мать. А на стуле сидел тот самый десятиклассник, Мишка Яшин, который с интересом рассматривал Нинку и ее наряды, которые теперь она держала в руках. Он взглянул на Любку лишь краем глаза.
Любка покраснела до кончиков ушей, вылетев из дома быта пулей…
На улице она остановилась. Лицо и уши у нее горели, будто на нее плеснули серной кислоты, сразу стало жарко. И надо же было так попасть, чтобы ее выгнали ни в какой другой день, а именно в тот момент, когда сидел он и рядом стояла Нинка со своей подлой матерью…
А она-то, она-то! Зачем натянула на себя двое штанов и пришила черную пуговицу на синее пальто, которая со светло голубыми пуговицами смотрелась, как позор, который она только что испытала на себе?
Понятно – ни в какой клуб она не пойдет…
Она представила, как все веселятся, а она сидит дома – и чуть не разревелась от досады. Настроение сразу снова испортилось. Ну а как без штанов-то и без пуговицы? Она сильно пожалела, что не перебрала старую одежду в сундуке. Наверное, не обязательно синие, лишь бы одинаковые были… Шесть пуговиц! В магазине их тоже не продавали… давно уже…
Любка с силой стукнула себя по лбу – зато в доме быта были!
Она постояла на дороге, дожидаясь, когда Мишка Яшин выйдет, но он не торопился. А когда вышел, был раздет – покурил и вернулся. Любка сразу догадалась, что это надолго, значит, что-то не понравилось и переделывают, а он будет сидеть до конца, пока не получит заказ.
Слава богу, что Нинка с матерью ушли…
Инга с родителями Новый год собирались отмечать в столовой. Ее родители купили входной билет в учительской. Билеты продавали только взрослым, и тем, кто работал в администрации совхоза или сельсовета.
Про вазу Любка и заикаться не стала, заметив на столе сразу четыре точно такие же хрустальные вазы, наполненные салатами. Отец и мать Инги встретили ее навеселе, уже начав праздновать.
Заметив, что отец собирается встать, чтобы усадить ее за стол, Любка быстро ретировалась. Сергей Юрьевич то хвалился собой, то возбужденно вскакивал и начинал вышагивать с угрожающим видом, то пытался выпить водочки, а его всей семьей уговаривали повременить до вечера. Ингины родители были ничем не лучше отчима, разве что не буянили. Слушать стариковские поучения радости мало – одного раза Любке хватило за глаза, в присутствии пьяных людей ей сразу становилось не по себе.
На улице она вспомнила про газировку, свернула в столовую. Народу там было не протолкнуться. Для покупателей оставили небольшой зал, в котором располагался буфет. Общий зал уже закрыли – его украсили, поставили елку. Развесили блестящие гирлянды, серпантин, дождь, гирлянды из разноцветных ламп, снежинки. На столы, покрытые белыми скатертями, расставляли салаты. Вкусно пахло выпечкой. На плите жарились котлеты, запекалась мясо. А еще газировка – ее отложили прямо в ящиках в сторону, рядом с двумя ящиками конфет и печенья, тремя ящиками с вином, шампанским и водкой. В углу Любка заметила приготовленную музыкальную аппаратуру: электрогитары, барабаны, ионику.
Значит, Мишки в клубе не будет…
С одной стороны, она почувствовала облегчение. После позора в доме быта встретить на дискотеке десятиклассника ей не хотелось. А если не будет, то вроде как можно сходить. Но с другой стороны, сердце вдруг больно кольнула игла и осталась – увидеть его еще раз хотелось, пусть бы краешком глаза. Думать о том, что он встретит Новый год с Нинкой и ее матерью, было невыносимо.
Когда ее очередь подошла, газировку уже выдавали по две бутылки в одни руки.
Любка расстроилась… Разве что отстоять еще одну очередь, как делали все? Она ужаснулась – конец очереди стоял на улице, все в малом зале не поместились. Наверное, она провела в столовой часа три.
Завезли бы баллон газа, сироп и воду…
Те, кто приехал из города, рассказывали, что там газировку продают на каждом углу в специальных автоматах, куда можно бросить мелочь и пить ее, сколько влезет.
Ладно, не маленькая, время было половина первого, мать, скорее всего, ее уже потеряла.
После столовой зашла в магазин – там народу было поменьше. Купила трехлитровую банку сливочного сока и трехлитровую банку маринованных яблок. Яблоки и сок были не хуже газировки. Еще ей нравилась сладкая маринованная капуста, но без того было тяжело, лучше потом сходить еще раз. И неожиданно перестала переживать о пуговице – ей сегодня здорово везло… Она уже давно поняла, что быть честным человеком – обречь себя на вечный позор.
Теперь из магазинов исчезло даже то, что было раньше. Любку это злило. Когда есть, не замечаешь, думая лишь о том, чего нет – а исчезло, начинаешь понимать, что это было нужное.
На плечиках в зале висело точно такое же пальто, с точно такими же пуговицами. Любка залезла в карман и сразу обнаружила целлофановый пакетик с заплаткой и запасной пуговицей. Не раздумывая, забрала пакетик и сорвала три пуговицы, висевшие едва-едва на одной нитке, с самого пальто – на рукавах пуговиц уже давно не было, так что и запасная не помешает, а когда заметят, пришьют новые. Даже совесть промолчала, когда она уходила из магазина, там всем было не до нее.
К тому времени, когда она проходила мимо здания дома быта и почты, обида на домбытовских как будто притупилась. Обижаться долго у нее не получалось. Она зашла на почту, оставив сумки в сортировочной, разделась. Почта пришла, в ящиках почтальонов лежали не рассортированная районная газета «Звезда», а сверху стопки писем. Возле одного из столов стояли три неоткрытых мешка, которые открывали, но почему-то вынимать содержимое не стали.
Любка потыкала в них пальцем. Два мягких и один зашуршал.
От Деда Мороза…
Обрадоваться бы, но никакой радости она не испытала. И не было ни одной умной мысли, чтобы объяснить свое состояние. Жизнь откупалась от нее дешевыми конфетами.
«Ладно, я могла и этого не иметь, – успокоила себя Любка. – В конце концов, я на чужой планете, где каждый подумывает о том же!»
Вспомнив, что она инопланетянка, усмехнулась.
Какая она инопланетянка, если как все люди. Только глаза у нее такие голубые, каких ни у кого в селе больше нет. Ей об этом все говорили.
Она постояла у мешка с подарками и представила, что наколдовала себе много газировки, красивое платье и шерстяные гетры, а еще бурки с молнией. И умные мысли в голову Леонида Ильича Брежнева, который уже едва мог разговаривать, но никому не уступал место, развязав какую-то войну в далекой стране.
Длинный стол нарыли в комнате, в которой раньше стоял коммутатор. Он и сейчас там стоял, но им давно никто не пользовался, разве что играл Николка, втыкая в дырки гвоздики. Теперь телефонная станция находилась в райцентре. Народу собралось много – все почтовские работники, работницы дома быта и монтеры. Малышня кружилась вокруг елки, срывая аплодисменты. Ребята постарше сидели за столом, с аппетитом уничтожая угощение. Кто-то принес холодец и колбасу, кто-то печенье «хворост», кто-то маринованные грибы и салаты.
Любка села возле матери, которая позвала ее.
– Ты много не ешь, еда чужая, – предупредила мать, когда Любка потянулась за винегретом.
– Мам, я только попробую… – попросила Любка, заметив, что она тоже почти ничего не ест. – Что теперь, смотреть, как другие едят?
– Кто будет тебя после этого звать? – укорила ее мать тихим голосом, чтобы слышать ее могла только она.
– Я не напрашивалась, я могу уйти… – огрызнулась Любка.
Пробовать еду на столе ей расхотелось. Настроение ее было безнадежно испорчено. Ей вдруг захотелось крикнуть матери: «Закрой свой поганый рот!» – но она сдержалась, крепко сжав зубы, в глубине души понимая, что ничего иного мать не могла сказать. И она вдруг поймала себя на мысли, что мысль пришла к ней, как будто не ее, устрашив и зачем-то внезапно обозлившись на мать, которая ничего худого не сказала, разве что, как обычно унижалась, чтобы решить проблему одиночества. Но и пожалеть мать не получилось. Стол ломился от угощений, которые принесли для того, чтобы его ели всем миром.
– Можно подумать, от того, что ты стараешься всем угодить, тебя часто в гости зовут… – заметила Любка ровным голосом, не показывая обиды, которая была написана на ее лице. – Ты говорила, кто-то спрашивал меня… Я домой пошла.
Мать словно бы не заметила, что руки у Любки дрожат. Взглядом нашла заведующую, дождалась, когда та закончит весело болтать с одним их монтеров, и только после этого обратилась заискивающим голосом.
– Ольга Ивановна, вы спрашивали про Любку… Она это… ей домой надо, печку я забыла закрыть, – соврала мать, не моргнув глазом.
Любка про себя ядовито усмехнулась. Мать была как камень, который не давал поднять голову. Ей было проще, когда она никому не мозолит глаза. Но, возможно, мать была права, интуитивно чувствуя, что в ее присутствии люди становятся агрессивнее, раздражаясь по пустякам. Разговаривать о чем-то с домбытовскими расхотелось, первая половина дня обернулась позором, вторая началась не лучше, ничего хорошего сказать они не могли.
– Ой, забыла совсем, – спохватилась молоденькая заведующая, выбираясь из-за стола. – Я ж вам, Тина Ивановна, еще зарплату не выдала. Не спросили бы, не вспомнила бы!
Втроем поднялись по скрипучей лестнице. Ольга Ивановна открыла дверь, и внезапно обернулась, слегка покраснев.
– А Сережа пишет?
– Ну… было одно письмо, – растерялась мать. – С открыткой.
– Ой! – вспомнила Любка. – Теть Оль, а вам тоже письмо пришло… Только я не поверила, что от Сережи! Я сейчас…
Она бросилась вниз, на одном дыхании перепрыгивая через ступени, через несколько мгновений вернувшись с белым конвертом без марки, на котором в обратном адресе была указана Сережина часть. Фамилию Сережа написал криво, указав лишь инициалы, видимо, рассчитывая, что его почерк не опознают. И на миг заметила, как в лице Ольги Ивановны мелькнула радость. Мать, наверное, подумала о том же – она как-то сразу расслабилась, словно внутри ее распрямилась пружина, выпрямилась, заулыбалась, засветившись и изменившись до неузнаваемости.
На Ольгу Ивановну Любка взглянула с любопытством. Симпатичной, с мягким голосом и, в общем-то, веселая…
Вряд ли заведующая хотела ее обидеть, возможно, просто произнесла первое, что пришло в голову. День был ответственный. Если у Ольги Ивановны была с Сережей любовь, Мишка Яшин не мог об этом не знать. Взрослые всегда все знали друг про друга, встречаясь в клубе и танцуя парами. Тогда он мог подумать, что она обратилась к ней, как к свояченице.
От сердца отлегло. В какой-то момент Любка даже испытала гордость.
– Я тут вещи привезла для своих девочек. Любка сегодня заходила, но народу было много. Толпа такая набежала… Мы их потом выложить решили, после нового года. Тина Ивановна, может, вам тоже что-то подойдет?
– Ой, а у меня денег-то хватит? – расстроилась мать.
– Да не волнуйтесь, – Ольга Ивановна улыбнулась. – В этом году на заказах много заработали, премия у всех больше зарплаты будут. В магазинах-то пусто давно уже. А не хватит, так я вам в долг продам.
– Опять в долг… – мать тяжело вздохнула, но в каморку, где хранился сейф, с Ольгой Ивановной пошла, и через какое-то время они вышли. У матери настроение резко изменилось, лицо ее выглядело радостным. Потом Ольга Ивановна закрыла входную дверь, сходила в склад, в котором хранили материальные ценности, принесла три мешка, вываливая их на стол.
Любка и мать не поверили глазам.
Чего здесь только не было! И вязанные гетры, и свитера, и водолазки, и халаты, и варежки и перчатки с узорами, и вязанные шапки, три шерстяных спортивных костюма, и куртки…
– В райцентре два новых цеха открыли. В одном вяжут, в другом обувь шьют на заказ. Пока для своих и наших, но, думаю, полегче будет, если в Москву не отправят. Смешно, едем в столицу, чтобы купить то, что производят у нас. Кому это надо?
Ольга Ивановна еще раз сходила в склад и вернулась, волоча за собой еще один мешок, такой огромный, как она сама, открывая его. Он едва прошел в дверь. С бурками. Именно с такими, о которых Любка и не мечтала, потому что в магазине их не продавали. С замочками и сбоку, и спереди, и на каблуке, и с кожаными вставками, и даже сапоги на меху из настоящей кожи… Обычно за обувью ездили или в Пермь, или в Ижевск, которые были от села так же далеко, как другая планета. Ехать туда надо было сначала до райцентра на автобусе, а потом на поезде или на электричке не меньше четырех часов. Для матери и для Любки и райцентр был другой планетой. Мать ездила туда, если только работников почты вызывали на учебу и на собрание. Или в больницу, как однажды с Любкой, которая райцентр увидела впервые, поразившись огромному двухэтажному универмагу и поездам, которые с грохотом, сотрясая округу, ползли по рельсам, как черви. Каждая такая поездка была огромным событием.
– Можно выбирать? – озабочено поинтересовалась мать.
– Я себе что ли это все достала? – рассмеялась Ольга Ивановна.
– Любка, иди, меряй, – торопливо позвала мать, рассматривая ценники. – А ты мне материал не продашь дешевенький? – осмелела она. – У меня постельного белья совсем нету. И матрас бы, а то спим на одежде.
– Дак закажи! – Ольга Ивановна пожала плечами. – Работаешь в доме быта уж столько лет, а все как будто чужая, сторонишься девок не спросишь никогда.
– Не-а, вы больно дорого дерете, сама сошью, – подсчитала мать, перебирая вещи. – Матрас, разве что. Я видела, у тебя вата есть. Мне бы полуторку. А про девок… Это с тобой можно договориться, а когда Мирослава Яковлевна заведующей была, лишний раз на половицу ступить не позволяла. Мне без работы-то куда? Где ее у нас в деревне найти?
– Сошьем мы тебе матрас и на белье материал в следующий раз привезу, – согласилась Ольга Ивановна, с интересом рассматривая Любку. – Любка, а ты чего так в школу тихо ходишь? – внезапно поинтересовалась она и, обращаясь к матери, объяснила. – Мы тут смеялись с девками. Встанет на дороге, тихо сама с собою разговаривает, туда головой покрутит, сюда… Чего ты там все время рассматриваешь? Ты хоть раз в школу вовремя пришла? – она снова повернулась к матери. – Нет, выходит она вместе со всеми, порой и раньше… Но этот маленький промежуток, – Ольга Ивановна кивнула в сторону окна, откуда между домами просматривался участок центральной дороги, – пятнадцать минут идет. Мы специально засекали.
– Ну… просто… – покраснела Любка. – На восход смотрю, на снег, на дым из труб…
Мать с досадой махнула в ее сторону рукой.
– Чем попало голова забита… Выбрала что-то, нет? – разворачивая гетры и примеривая на рост. – Сколько стоит, дорого?
– Нет, это нам к Новому году отправили, как для своих работников. Тебе надо будет расписаться. То, что останется, будем продавать с наценкой, а своим по себестоимости. Поэтому бери больше. И себе бери. Ни в одном магазине за такую цену не купишь.
Ольга Ивановна сунула матери под нос накладную с ценами. Мать какое-то время изучала ее, потом внезапно оживилась, откладывая в сторону всего понемногу. Когда она закончила, перед нею накопилась значительная стопка, на которую Любка смотрела с вожделением, не сразу поверив, что все это она собиралась купить. Тут были по две пары синих и черных гетр, и свитер, и бурки, которые подошли Любке. И сапоги с кожаным низом и замшевым верхом, которые мать взяла себе. Любка затаила дыхание, нога у матери была маленькая, тридцать шестого размера, почти как у нее. Отложила в сторону халат и внезапно передумала, поменяв его на три пары колготок – две для Любки и одну для себя. После этого позволила Любке выбрать варежки и вязанную шапку с пушистым шариком, которую Любка уже не смогла выпустить из рук.
Остальное Ольга Ивановна сложила обратно в мешки, в том числе и спортивные костюмы, который Любке не подошли, оказавшись на размер меньше.
– А Николке ничего не возьмешь? – напомнила Ольга Ивановна.
– А, у него есть пока, – махнула мать рукой.
Настроение у нее снова испортилось – и Любка ее понимала. Деньги как пришли, так и ушли. Долгов у них было много.
– Слушай, у меня тут платье есть… – задумчиво проговорила Ольга Ивановна, смерив Любку взглядом. – Нам его заказали, а потом не стали выкупать. У тебя девка ходит, в чем попало. Она ведь уж не маленькая. Сейчас все так красиво одеваются… девочки все такие модные, красивые. Я бы на твоем месте заказала ей из хорошего материала юбку, чтобы не мялась и не ноская, а лучше и брюки, и блузку. Можно с запасом на вырост.
– Ой, что ты… дорого… – испугалась мать.
– Да не придумывай! Материал разве что… Ну, я бы не сказала… Посмотри, – она подвела мать к стенду с образцами. – Рулон бракованный, по краю порвано, я специально его взяла, людям-то какая разница? Цену мы на него не поставили, гоним по той же, как синий и черный… Расплатишься, когда деньги появятся. А, – махнула она рукой, – сама буду шить, скидку и на шитье сделаю.
– Материал хороший, – согласилась мать, щупая коричневую материю. – Ну ладно… Может, будешь понемногу вычитать? Платье-то покажи. Там внизу все такие нарядные, а она у меня в школьной форме…
– А самой тебе ничего не надо? – Ольга Ивановна начала перебирать готовую одежду в шкафу.
– Не-а, – махнула мать. – Нам на почте выдают. Сегодня привезли зимнее пальто и валенки на резине, а для меня еще костюм… Буду теперь тоже модная, как стюардесса. Боюсь, поди, размер не подойдет, ростом-то я маленькая… – мать ткнула в Любка. – А эта дылда в кого растет, не знаю…
Любка недовольно поморщилась. Да, за лето она еще вытянулась, теперь мать едва доставала ей до подбородка. Но самой высокой в классе она не была.
– Приноси, ушьем, – предложила Ольга Ивановна, вынимая плечики с синим платьем. – Да, она у тебя высокая… – согласилась она. – И не похожи вы совсем. Волосы черные и вьются, а глаза какие голубые… Не по-человечески.
– В детдоме ее синичкой за глаза звали, – приглядываясь к Любкиным глазам, вспомнила мать.
Выглядело платье строго, но умопомрачительно. Наверное, в нем можно было даже в школу прийти – и на танцы… Утром Любка его не заметила, не пропустила бы такое. Воротник – сначала стойка, а потом отворот с красивой вышивкой из серебряных нитей с люрексом по углам, с пуговицами впереди один в один с цветом платья. На груди карманы, тоже с элементами вышивки главного узора. Рукава не короткие, ниже локтя, с отворотами манжет и тоже вышивкой. А еще карманы, вшитые на подоле полусолнце. Именно такое платье Любка видела в журнале, который назывался «Burda» – она узнала его сразу.
– О-о-о, – восхищенно выдохнула Любка. – Тетя Оля, ты тоже волшебница!
– Что-что? – рассмеялась Ольга Ивановна.
– Волшебница! – повторила Любка.
– Да не слушай ты ее! – торопливо выпалила мать, испугано дернув Любку за волосы. – Совсем ополоумела? Еще тут начни, что попало болтать!
– Иди, меряй, – расхохоталась Ольга Ивановна.
Любку не надо было заставлять.
– Я за него до конца жизни не расплачусь! – услышала она испуганный голос матери. – Вон, сапоги какие дорогие взяла… Дак не в чем ходить. Маленько сыро и в валенках не пойдешь уже. Ты бы еще резиновые привезла.
– Сама-то не болтай… вышивка дорогая, но уж ладно, сама вышивала… Это Римма Давлатовна заказала для дочери. Мы уже почти сшили, а взяла и передумала, свой материал притащила. Совсем зажралась, будто у нас тут швейная фабрика. Я с нее неустойку удержала и то, на заказ, дороже поставила, так что дорого не выйдет.
– Она вас не засудила? Она жаловаться побежит, я ее знаю! Она в магазине работает, всегда может людей обмануть, – согласилась мать.