- -
- 100%
- +
– А пусть жалуется! – усмехнулась Ольга Ивановна.
Любка навострила уши – опять Нинка со своей матерью! Наказание какое-то… Радость омрачилась, Нинка сразу всем начнет рассказывать, что платье заказывали для нее… Ну, нисколько черное платье с тюльпанами и языками пламени не лучше, чем это. Любка пощупала материал. Правильно, тот же самый, не марковитый и не мнущийся, из которого Ольга Ивановна предложила ей заказать брюки и юбку. Только тот темно-коричневый, а этот был синий, как глубокое летнее небо. Если мать согласиться купить платье, да еще заказать юбку и брюки, разоденется она не хуже той же Нинки.
Она сняла школьную форму, примеривая обновку. Смотрелось платье обалдеть как красиво. Едва узнала себя в зеркале, переживая, что Мишка ее не видит. Такую красавицу еще поискать!
А глаза у нее и, правда, под цвет… Синие-синие…
– Ну вот, совсем другое дело! – всплеснула руками Ольга Ивановна. – И не снимай, так иди…
– Ладно, берем, – согласилась мать. – Мы тебя, наверное, сильно задержали.
– Мерки только с нее сейчас сниму… – Ольга Ивановна открыла блокнот, достала сантиметровую ленту, быстро измерила Любку вдоль и поперек. – Какую будем заказывать.
Любка закрыла глаза и представила. Такую юбку она уже видела, в том же журнале – с карманами, прямую, зауженную к низу, с молнией на боку и средней ширины поясом. И брюки, не совсем чтобы клеш, подметать брюками тротуар, как делала вся школа, она не собиралась. И тоже с карманами. На блузку материал у них дома был, мать купила метров восемь дешевого уцененного шелка с вискозой, который долго лежал в магазине. Сам он был бледновато зеленый с серым узором, но теперь Любка думала о материале иначе. На стенде материал платья смотрелся обычно, а пошитое платье внезапно изменило ее до неузнаваемости…
– Месяца через два, не раньше, – предупредила Ольга Ивановна. – Люди уже на восьмое марта делают заказы.
– Мне раньше почему-то казалось дорого. В голову не приходило, что можно заказать, – призналась мать.
– Раньше в магазине можно было купить, а сейчас ничего нет, – с недовольством бросила Ольга Ивановна. – Или за людей нас не считают, или люди стали жить хорошо – сметают все и сразу.
– Ты ведь коммунист! – ехидно заметила мать. – Разобралась бы!
– А от меня что-то зависит? – рассмеялась Ольга Ивановна. – Нас, коммунистов не спрашивают, деньги платим и ладно.
На первом этаже веселье было в самом разгаре. Начальница почты, Алина Федоровна, раздавала подарочные наборы. Почтальоны выбирали себе синие пальто с металлическими пуговицами и белые валенки. Домбытовские плясали под гармонь возле елки и пели похабные частушки.
Когда Любка вошла в новом платье, все ахнули, рассматривая и щупая его. Особенно заинтересовала вышивка, которая смотрелась как ручная.
– Это я еще в училище баловалась… Машинка стоит, никто не заказывает, – как бы между делом похвасталась Ольга Ивановна.
– Вы у нас мастерица, – согласились домбытовские.
Все обновы уложили в почтовскую сумку. Мать еще ненадолго осталась, а нагруженная Любка, после того как поела и выпила газировки, отправилась домой. На этот раз мать сама наложила ей всего понемногу, помогла собраться, попросив взять в баню вещи и ее, и Николки. Николка пока ходил в баню в женское отделение, но на будущий год должен был мыться самостоятельно. Мать его приучала париться и обязательно намыливаться два-три раза, чтобы потом он не забыл, как это делать.
Мороз на улице крепчал, начиналась небольшая метель. Сок, маринованные яблоки и сумку матери Любка до дому дотащила кое-как, отдыхая через каждые двадцать метров. Но до дому было недалеко. Времени до вечера в клубе оставалось не так уж много. Сначала концерт, потом праздничная лотерея, потом хороводы и розыгрыши, а в одиннадцатом часу клуб закрывался, чтобы люди шли встречать Новый год у себя дома или в столовой. На ночную дискотеку клуб должен был открыться в час ночи, не раньше. В запасе было еще часа четыре.
Любка быстро собрала полотенце, мыло, шампунь и сменное белье, не задерживаясь, понимая, что народу в бане будет много, вернулась, предупредив мать, что займет очередь. Народ с почты расходился, она уже тоже собирала Николку, помогая почтальонам прибрать за собой, собирая посуду, которую домбытовские принесли из дома.
Но на удивление очереди в баню почти не было. Основная часть успела помыться с самого утра – случай небывалый. Любка купила три билета, предупредив, чтобы пропустили мать с Николкой, заняла для них шкафчик и два тазика. Один спрятала в шкафчик, а два взяла с собой.
Мать пришла даже быстрее, чем она ее ждала. В отличие от Любки, Николка париться не любил, вырываясь их рук матери, когда она начала его хлестать веником. И как только она его отпустила, позорно сбежал.
– Как ты один будешь мыться, грязнуля! – бросила ему Любка вслед, поднимаясь и укладываясь на скамейку.
Баню Любка любила. «Любила» – не то слово, отдавала ей всю себя, иногда засыпая в парилке глубоким сном, очнувшись, когда ей совали под нос нашатырь. Тело становилось слабым и безвольным, тянуло каждую мышцу, наваливался сон. Вот и сейчас она блаженствовала, вытянувшись в полный рост, пока никто не просил уступить место.
– А-а, ой…
– Хи-хи, Любка… ты чего…
– Девчонки, отстаньте… – разморено произнесла Любка, узнав оба голоса. Один принадлежал Наташке Григорьевой, а второй Кате Снигиревой, круглой отличнице, которая с первого класса шла на золотую медаль.
– Любка, слазь, угоришь! Ты не собираешься встречать Новый год с нами?
Любка заинтересованно повернула голову, сползла с полки, присаживаясь рядом на ступеньку, облилась ковшиком холодной воды.
– В смысле, как с вами? Вы разве не дома? Где это – с вами?
Наташка изумленно приподняла брови, округлив глаза.
– Так в клубе же собираемся! На втором этаже, где регистрируют молодоженов. Все… Кроме Ленки Сабуровой и Ленки Решетниковой. Ну, еще Таня Веденеева, возможно, будет у себя дома, все же у нее сестра приехала… Но вообще-то сначала она тоже хотела с нами. Валя Иволгина и Надя Бушуева собирались прийти.
– Хи-хи-хи, – тоненько захихикала Катька. – И ходить никуда не надо, разбились по парам и переженились!
– А мне никто ничего не говорил! – заинтересованно протянула Любка, нахмурившись.
– А ты куда пропала-то? – Катька повела плечом. – Мы вчера целый день решали, кто что принесет. Ребята уже вино купили и шампанское. Яблочное. И газировки. И даже торты. Вот!
– Я это… Мы переехали в новый дом, мне некогда было, устраивались на новом месте. А какие ребята? – заинтересовалась Любка.
– Да все… наши… Игорь, Саня… Как обычно. Ну, мы там будем!
– Они деньги собрали на вино, на шампанское, на торты. Привезли из райцентра на машине дяди Игната. А мы должны, кто что сможет, что-то на стол. Девчонки с утра салаты готовят.
– А кто разрешил? – изумилась Любка.
– Ха! Ромка! – все же, у Катьки был слишком писклявый голос. – Еще Виталик будет и несколько одноклассниц Ромы. Вообще-то, это они решили собраться, чтобы отметить вечер встречи, а раз Новый год, сказали, что чем больше народу, тем лучше.
Ромка… или Роман Егорович, Наташкин двоюродный брат, учился в одном классе с Сережей. В прошлом году они окончили школу. Рому в армию не взяли, зато он поступил заочно на режиссера в Московский театральный институт. Об этом все знали. Все праздники в клубе давно готовились под его руководством и по его сценариям. Дискотеки проводил он же, собирая музыку отовсюду. И ансамбль при доме культуры существовал благодаря ему. Егор Иванович, физик, отец Ромки и Витальки, считался заслуженным учителем, и даже ездил принимать экзамены в институте. Его давно переманивали, но он не уезжал, что было немного странно. Сразу по окончании школы Ромка, а теперь уже Роман Егорович, стал работать в доме культуры официально, а на первое октября его назначили директором.
Теперь в клубе было весело, постоянно проводились какие-то вечера, клуб работал почти каждый день до одиннадцати часов, а в пятницу и в субботу до двух или даже до трех часов ночи, если народу было много. И сразу после этого Виталька, который пока учился в девятом классе, стал ди-джеем. Возле его стола с магнитофоном и огромными колонками постоянно толпилась молодежь. Он тоже выступал в ансамбле, в котором играл на гитаре и пел Мишка Яшин, имя которого Любка боялась произносить вслух, чтобы не дай Бог не догадались, что она о нем думает. Голос у нее почему-то срывался, дышать становилось тяжело. А если будет Виталька, то и Мишка придет, они всегда и везде шлялись вместе.
Не хватало только, чтобы ее еще и из клуба выставили на глазах у Мишки…
– А нас возьмут? – засомневалась Любка.
– Ну… Если все там будут… Новый год же!
– Только надо будет выйти и подождать на улице, пока все разойдутся. Чтобы чужие ушли, а то набегут.
– Пароль: «Вы, случайно, не дед Мороз?» Ответ: «Нет, я снегурочка!». И заходить не с центрального входа, а с обратной стороны. Центральный вход закроют.
– Интересно, а парням так же надо отвечать? – Катька снова противно захихикала.
Ничего смешного в ее вопросе Любка не увидела. Понятно, что их не спросят.
– У них свои пароли, – Наташка легонько стукнула ее по голове, но не удержалась и захихикала тоже.
Задумавшись о своем, Любка поддала жару. Значит, и газировки у нее будет много.
Это что же за день такой? Зря она так мало загадала… Не иначе, волшебники были где-то поблизости. Такой ответственный момент… Как будто собиралась ступить на запретную территорию… Любка еще никогда не справляла праздники с взрослыми школьниками и… ребятами и девушками, которые теперь учились кто где или работали.
– С ума сошла! – взвизгнули в голос Наташка и Катька, пулей вылетев из парной, закрывая лица руками.
Любка проводила их взглядом…
Конечно, вместе веселее. Дома тоже неплохо, но в большинстве семей радостный праздник быстро становился печальной драмой, почти как у Любки. Кого ни возьми, у каждого в доме были какие-то проблемы, как у Инги. Только все это тщательно скрывалось и выходило на поверхность, только когда посторонний смотрел на жизнь глазами дома. У кого-то умерла мать, а отец привел мачеху. Как у Вовки. У кого-то мать гуляла так, что могла при живом муже привести хахаля, и лечь с ним спать, не стесняясь ни детей, ни того же мужа, который валялся в стельку пьяный. Как у Ваньки. У кого-то была мания величия, у кого-то наоборот, сильно заниженная самооценка, кто-то хватался за ремень по любому поводу, кто-то паскудно учил пакостить, приучая брать все, что плохо лежит, а кто-то просто спаивал, потому что поесть в доме, кроме браги, было нечего.
Там, дома, была одна жизнь, а когда собирались – другая.
И для многих эта другая жизнь была отдушиной, когда они могли дышать…
Взять, к примеру, Катькину мать… – зверюга страшная! Хуже, чем ее мать. Иной раз она врывалась в избу Наташки, при всех хватала Катьку за длинные волосы и волокла домой, угрожая всем милицией. Завидев ее мать из окна, Катьке кричали «шухер», и она пряталась в подполье или лезла под кровать. Но под кроватью мать ее обычно находила сразу же, будто чувствовала носом. Однажды и Любке перепало. Катьке она сочувствовала, рука у матери ее была каменная. В гости к Катьке никто никогда не заходил, нельзя было. Только однажды Любка согласилась и ненадолго, а убегать пришлось огородами.
Как с нею встречать Новый год?
Или та же Наташка. Останется дома, новый год получится нерадостный. Мать у Наташки была какой-то незаметной, а сама Наташка в одиночестве чувствовала себя тоскливо, переставала быть веселой и внезапно открывалась с другой стороны. У Наташки часто собирались – и мать ее тихонько сидела на кухне и не высовывалась, или стояла посреди избы, заложив руки за спину. В общем-то, ничего плохого не делали. Слушали пластинки, или ждали, когда начнутся танцы, а потом шли в клуб дружною толпою. Или просто бродили по селу, а потом заходили погреться. Иногда девочки втихаря курили. И Любка попробовала, но ей не понравилось. Или пили красное яблочное вино.
С одной стороны, на улице холодно, а тут в тепле и под присмотром.
Но хорошо ли это было?
Приведи она такую толпу к себе, да сиди до полночи, мать бы с нее шкуру спустила. Ведь не ляжешь спать. Кровать у Наташки в доме тоже была одна, а домик как тот, в котором остался жить отчим. Старшие девочки – Таня, Лена, Валя, Люда и сама Наташка – бывало, сидели у парней на коленях и даже в открытую целовались, а Наташкина мать и ухом не вела, не останавливала, не делала внушения, как сделала бы ее мать.
Ее мать за парней убила бы…
Конечно, не всем парням разрешалось приходить – Виталик был двоюродным братом, заходил не столько к Наташке, сколько якобы проведать тетю, но разве непонятно, что это был лишь предлог? А с Виталиком приходили два его друга – тот самый десятиклассник, Мишка Яшин, и Игорь Березин.
Но разве была бы не права?
В конце концов, почему-то в клубе дружба заканчивалась, там и Антон, и Игорь, и Виталик, и Ромка, и Сашка, и Борис дружили с другими девочками. Кроме Мишки, который не сводил с Вальки Иволгиной глаз, а она как будто его не замечала – она часто гуляла по селу с девятиклассником Данилой Васильевым из интерната. Два раза на дискотеке Мишка и Данил подрались. До крови. Просто ужас какой-то! И Данил оказался сильнее.
Не сказать, чтобы избил Мишку, но не уступил.
Сама Любка этого не видела. Не так часто она бывала у Наташки, к ней она забегала погреться, когда караулила отчима. Наташа жила напротив пекарни, и территория из ее окна просматривалась, как на ладони. Подружились как-то вдруг и стали не разлей вода, когда ее, Наташу, Лену и Катю выгнали с дискотеки. За то, что не достигли дискотечного возраста. В отличие от других, глядя на Наташкину мать, Любка отчего-то чувствовала неловкость. И не сказать, чтобы Любке нравилось бывать у Наташки, и там она внезапно почувствовала себя лишней, но ноги сами туда шли…
Так ему и надо!
Мишку Яшина не трогали миллионы Катькиных слез, которая любила его хуже Любки, не умея этого скрыть, часто присаживаясь напротив воркующих Мишки и Вали, и тихо плакала, глотая чистые крупные слезы, которые обрывали Любкино сердце. Наоборот, Мишка после этого обошелся с ней жестоко – перестал разговаривать. И Любка решила, что ни жалеть себя, ни унижаться перед Мишкой она не будет – и пусть мир остается в неведении относительно ее любви, и при первой возможности лучше уж она выберет себе другой предмет обожания.
Но сердцу не прикажешь, оно продолжало ее истязать. И билось, и радовалось, и внезапно начинало умирать, и дико ревновало его к Вале Иволгиной, то к Катьке Снигиревой, или как утром, к Нинке Дерендяевой, на которую упал его взгляд.
Наверное, тем, кто видел его только на сцене, было еще хуже…
Заглянула мать.
– Долго собираешься сидеть? Мы уходим.
– Да-да… – пробормотала Любка, словно бы очнувшись от раздумий. В парной теперь было много людей.
Она вышла в помывочную, сполоснулась, собрала вещи, собравшись домой.
Глава 20
На улице уже было темно. Началась настоящая метель. Зато стало чуть теплее. Где-то в вышине с воем и свистом метался ветер и стелился поземкой по земле, быстро наметая сугробы.
– Избу-то, поди, выстудило, – озабоченно забеспокоилась мать, шагая торопливо рядом с Любкой, держа за руку засыпающего на ходу Николку.
– Ну… буржуйку протопим, – равнодушно пробормотала Любка, раздумывая, что взять с собой в качестве входного билета.
– Зря мы столько денег потратили, могли бы дрова купить. А теперь еще за тебя платить придется.
– Мам, носить тоже что-то надо. Ольга Ивановна права, я уже выросла.
– Куда выросла? – фыркнула мать. – В длину или в уме?
– Я, наверное, Новый год буду отмечать в клубе, – сообщила Любка.
– Что, бездомная что ли? – мать ненадолго остановилась.
– Там все будут.
– Кто это все?
– Все, с кем я дружу.
– Ну, иди, думаешь, держать буду? – мать пожала плечом, наклонив голову, потащила Николку дальше.
– А ты не боишься? – Любка нагнала мать.
Мать сразу поняла, о чем зашла речь.
– Его сегодня нету, он на дежурстве, я узнавала.
– Ладно, – Любка немного удивилась, как легко отпустила ее мать.
Наконец, Любкина мечта исполнилась. Жаль, что в доме не было большого зеркала, в котором едва помещалось лицо и до блеска начищенные зубным мятным порошком зубы. Она собрала шаньги и пироги, завернула в чистые тетрадные листы, и бегом бросилась к Тане, у которой в шкафу имелось встроенные зеркало. Смотреться в нем можно было во весь рост.
Таня и Надя, уже одетые, красили ресницы и подводили губы…
На Наде было необыкновенное черное платье из мягкого шелка и жемчужные бусы, уложенные в два ряда. Она, можно сказать, была уже взрослой, в этом году заканчивала училище. И очень много зарабатывала – ее наряды, которые она привезла с собой, едва помещались в большом чемодане. Половину одежды она собиралась оставить Тане. Все свои вещи Надя покупала в Москве – и шубу, и шапку, и сапоги. В ГУМе, куда девчонки из училища часто ездили. От Иваново до Москвы на автобусе, по ее словам, было часов пять, а скорым поездом часа три. И она нисколько при этом не зазнавалась, обращаясь к Любке по-свойски, тоже подкрасили ей глаза, наложили на веки тени, а на щеки румянец, поделилась с нею новогодними украшениями, повязав на шею.
Таня в Надиных брюках и красивой красной блузке с широкими манжетами, а еще с вышитым поясом смотрелась не менее эффектно. Пожалуй, Любка в ее новом платье сразу стала менее заметной. Но она восхищенно охнула, прищелкнув языком, оценивая ее наряд.
Встречать Новый год Таня и Надя решили дома, но со всеми своими друзьями, которые встречали Новый год в клубе, тоже хотели посидеть, и в качестве входного билета взяли с собой сало, холодец и колбасу, которую Надя купила во Владимире.
Любке отрезали небольшой кружок, чтобы попробовать. Настоящую колбасу, из магазина, она попробовала впервые. Вкус у нее оказался необыкновенный, ни на что не похожий. А потом привкус долго держался во рту.
Вот такую колбасу люди ели в Москве!
Любке стало грустно, стоила она недорого. Они с матерью могли бы покупать хоть каждый день, если бы продавали. Там, далеко, наверное, люди жили богато, а про них как будто забыли. У них все было дефицитом, даже клеенка на стол. Всегда в магазине можно было купить лишь страшные коричневые сандалии, конфеты «Дунькина радость» и водку. В последнее время и с хлебом начались перебои. По весне и по осени хлеб стали выдавать по карточкам, или по булке хлеба на человека. Куриц кормить стало нечем. Как-то раз в магазине закончились спички и соль, так теперь их обязательно держали про запас.
В клубе народу было много, не протолкнуться. Новогодний концерт смотрели стоя. Потом прямо в зале началось представление, где проходили дискотеки – разыгрывали шампанское, петь и танцевать заставляли зрителей. Многие пришли в масках, за костюмы тоже награждали. Взрослые с таким же удовольствием, как дети, возле елки водили хороводы и горланили во все горло «В лесу родилась елочка».
А в одиннадцатом часу, когда люди постепенно начали расходиться, началась дискотека, которая почти сразу же закончилась. Клуб закрылся даже раньше, в половине одиннадцатого.
Те, кто собирался встретить Новый год в клубе, тоже поначалу разошлись, прогуливаясь неподалеку. В столовой вовсю гуляли, там горели окна и постоянно кто-то выбегал на улицу, чтобы запустить петарды, возле крыльца толпились раздетые гости, курили, о чем-то весело переговариваясь. В столовой народ лишь только начинал празднование, частично переместившись из клуба. Народ в столовой веселили массовики-затейники, приглашенные из райцентра. Можно было услышать взрывы хохота и громко играющую музыку…
Любка прислушалась…
И не узнала голос, внезапно остановившись, как вкопанная.
– Любка, ты чего? – налетела на нее Наташка.
– А там кто? Ну, поет… – срывающимся от волнения голосом спросила Любка.
Теперь прислушивались все.
– Надо пойти узнать, – предложил кто-то.
– А вам какая разница, – усмехнулась старшая девушка, которая приехала в гости с училища к Надиной подружке.
– Красиво поет, – не растерялась Любка. Катька уж как-то слишком подозрительно на нее взглянула. Наверное, она все же догадывалась о ее любви к Мишке Яшину. От Катькиного взгляда ей стало не по себе. – Можно Ингу позвать, она там.
– У тебя какие с Ингой дела? – внезапно спохватилась Ольга, которая встречать собиралась дома, но решила прогуляться со всеми. – Я вас уже не единожды видела вместе.
Около Любки сразу стало как-то пусто. Теперь остановились все, и все взгляды были устремлены на нее.
– Ну… – Любка покраснела, прикусив язык.
Дернул черт ляпнуть. День был и счастливый, и несчастливый одновременно. Уж как-то слишком…
– Уже месяца полтора… Даже сидят иногда вместе за партой, – пожаловалась Катька.
– Ой, ну ты-то бы молчала, можно подумать не дружила с Ингой, – бросила Любка с презрением. – Я пока со всем классом воевала, ты со мной даже не здоровалась. Она сама подошла, интересная девчонка. У нее книги есть, которых в библиотеке не достать.
– Ты знаешь кто? Ты предатель! – обвинила ее Ольга, с неменьшим презрением, вдруг изменившись в лице.
Теперь и Таня, и две Лены, и Валя, и Люда стояли за спиной Ольги, внимательно ее изучая. Наташка и Катька колебались, топтавшись посередине.
– У нас что, какие-то военные секреты? – произнесла Любка давно заготовленную речь, волнуясь. – Или мне надо было ведро на голову одеть, чтобы она больше ко мне не подходила? Извинилась, сказала, что нам нечего делить и пригласила в гости. Обыкновенная, как все. Две руки, две ноги и городской себя не считает.
– Это она к тебе после того подошла, как про ее отца все узнали? – брезгливо бросила Лена.
Ну, в общем-то, так оно и было. В интернате Инге появляться, наверное, стало стыдно. Перед самым Новым годом из воспитателей ее отца выгнали совсем, но рисование и черчение в старших классах он еще вел, частенько прогуливая.
– Давайте запишем ее в паскудную нечисть за то, что отец алкоголик, – насупилась Любка, сообразив, что ее сейчас запросто могут побить. Это понимали уже и Катька с Наташкой, переметнувшись на другую сторону, оказавшись позади всех. – Мы тут все жертвы, а она шпион, лазутчик…
– Ты ее защищаешь? – Ольга вдруг дернула Любку за шарф, с перекошенным лицом.
Любка здорово испугалась. Так неожиданно перессориться со всеми…
– Так, стоп! Вы драку решили устроить? – теперь на Любку и на Ольгу наступали старшие девушки, которые уже давно не учились в школе. Надя, Юля, еще одна Надя и Марина с Ириной.
– Блин, отойдите, пусть подерутся! – захохотали еще две старшие девушки, которые решили не принимать ни ту, ни другую сторону, отодвигая тех, кто успел подойти.
– Да перестань ты, – оттолкнула Марина одну из девушек. – Вам чего не хватает? – спросила она Ольгу.
– Я просто не считаю, что надо драться со всем классом, чтобы Ольга не считала меня предателем, – не столько пожаловалась Любка, сколько решила быть твердой до конца. – Ну да, ей плохо. Она подошла. Сама. Мне надо было плюнуть, чтобы быть, как все, кто меня бьет?
Если уж на то пошло, то и Ольга не была ей подругой, она дружила с Таней, и когда они было втроем, то Любка была как бы третей лишней. Ольга была авторитетным лидером – с нею не просто дружили, к ней прислушивались. Все, даже старшеклассницы. Кроме Катьки и Наташки, которые были как бы сами по себе, но со всеми, охотно принимая и Любку. Там, где была Ольга, посторонним вход воспрещался. Она умела сделать общество закрытым, обрезая концы. Даже Зина, которая была лидером среди старшеклассниц, в присутствии Ольги становилась тихой и охотно уступала ей во всем, хотя была старше.
В школу Ольга пошла в восемь лет, по причине болезни, поэтому от девочек по возрасту она отставала всего лишь на год. У нее даже парень был, старший брат Лены, который водил ее в кино, дарил цветы, катал на мотоцикле, приходил в гости, когда приезжал домой из военного училища. Он тоже многим нравился – и как Мишка Яшин, никогда не смотрел на других девчонок. Ольга уже сейчас знала, что он будет офицером-десантником, а она врачом, чтобы не сидеть без работы в военной части. Неизвестно, куда их могли послать. Слова «предатель» и «шпион-разведчик» для Ольги значили больше, чем для всех остальных.
Наверное, она ее недооценила.
Но и Ингу вряд ли можно было считать настоящей подругой. Встречались они не так часто, а разговоры теперь были сухими. Любка видела, как Инга переживает, замыкаясь в себе. Инга просто ходила рядом и молчала, а Любка не мешала ей думать о своем.
– Мало тебя били, – с сожалением бросила Ольга, прищуриваясь.