Бес. Стой смирно, девочка

Глава

Аннотация

— Хорошо бегаешь, ёжик. Но не туда.

Разочарованный стон вырывается из груди. Он поймал меня. Ровное мужское дыхание обжигает моё лицо.

— Отпустите, пожалуйста, — шепчу, задыхаясь от страха и холода. — Я не хочу быть вашей вещью.

— А кто сказал, что ты будешь вещью? Впрочем, да. Ты — вещь, но только моя. Ещё раз попытаешься уйти от меня — найду. Верну. И буду наказывать тебя до тех пор, пока не поймёшь, что твоё место — рядом со мной. Тебе не понравится этот процесс, ёжик.

— Пожалуйста, — мой голос срывается на кашель, — отпустите.

— Нет, — Бес наклоняется ближе, и я чувствую его горький древесный запах, — Я же сказал тебе: больше не отпущу.

— Вы такой же, как он, — цежу сквозь зубы.

Бес убирает волосы с моего лица.

— У тебя будет возможность сравнить, — он наклоняется ещё ближе, почти касается моей щеки губами. — Со временем.

Я должна бояться. Я должна бежать. Ещё раз. Но когда он рядом, я не хочу ничего, кроме его рук, его голоса, его власти надо мной.

Она — живой долг брата. Её тело — цена его жизни. Она пыталась бежать. Но сбежать из города, где почти каждый работает на Захара Вавилова, местного «хозяина», невозможно. Теперь она — живая посуда для бандитского ужина. Выхода нет. Кроме одного — того, который приведёт её в руки человека, которого боится даже Захар.

Он — криминальный авторитет, который не должен был выжить, человек, перед которым на колени ставят даже хозяев. Он думал, что забирает её, как трофей, не догадываясь, что сам уже попал в ловушку.

Ведь даже бесов можно укротить.

Вот только кто кому подчиниться первым?

История не является лайтовой! Пожалуйста, рассчитывайте свои силы и берегите себя.

Дисклеймер автора

В произведении присутствуют сцены эротического характера, включая описания интимной близости; ненормативная лексика и нецензурная брань; триггерные темы для некоторых читателей (описание токсичных отношений, манипуляций, доминирования и принуждения, деструктивных моделей поведения, психологических травм, в том числе сцен совершения преступлений); элементы моральной неоднозначности и морального выбора на грани; сцены противоправного поведения, жестокости и насилия, сцены распития спиртных напитков и курения.

Автор не считает допустимым и однозначно осуждает подобное поведение, не романтизирует, не пропагандирует его, а использует как художественный приём, который служит исключительно художественным целям:

— раскрытию сюжета, характеров персонажей, их отношений и внутренних конфликтов, демонстрации последствий;

— исследованию поведения, взаимоотношений, эмоций и чувств персонажей произведения;

—созданию атмосферы произведения и языковой характеристики персонажей;

— отображению развития персонажей и осмыслению их поступков;

—демонстрации разрушительных для личности последствий противоправного поведения и деструктивных отношений;

— утверждению через контрастную демонстрацию традиционных семейных и общечеловеческих ценностей, в том числе нравственности, соблюдения закона, уважения личных границ личности и отношений, основанных не на силе и манипуляции, а на свободном согласии и уважении.

Произведение является художественным вымыслом, носит развлекательный характер. Любые совпадения с реальными людьми или событиями случайны.

Все сцены в произведении являются художественными приёмами, не романтизируются и не пропагандируются.

Никакая часть произведения не является инструкцией, руководством, призывом к действию.

Чрезмерное употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

Курение табака или употребление никотиносодержащей продукции вредит вашему здоровью.

Приступая к чтению, читатель подтверждает, что достиг совершеннолетия и осознаёт специфику произведения.

Пролог

Аня

Я лежу на стеклянном столе. Полностью обнажённая. Ноябрьский ливень монотонно колотит по стеклу, будто пытается пробиться внутрь.

На моей груди — горячее мясо. На животе — соус, липкий и жирный, он растекается по бокам. Чьи-то пальцы привычно раскладывают маринованные овощи вдоль внутренней стороны бедра. Слишком близко. Слишком интимно.

— Не шевелиться. Не издавать звуков. Не закрывать глаза. Не реагировать на слова и прикосновения. У вас нет имени. Нет прав. Вы — посуда, живой стол. Не более, — голос женщины ледяной и ровный, как лезвие ножа.

Я смотрю в потолок и считаю рейки. Пятьдесят семь.

Закрываю глаза и думаю о нем. О том, кого видела один раз. Кто прижал меня к стене и хрипло бросил: «Не попадайся мне больше».

Я попалась.

Только не ему.

Глупо. Безумно. Но в этой чудовищной реальности, когда чужие руки скользят по моему телу, я представляю, что это его пальцы, тёплые и уверенные. Что это он сейчас уберёт всю эту дрянь с моей кожи. Что это он придёт и вытащит меня из этого кошмара.

Бес

Я увидел её впервые вчера утром.

Худющая, бледная, с огромными глазами и синяками под ними. Не спала, наверное. Или плакала. Но все равно была красива. Очень. Впрочем, таких много. Вот только я не мог отвести от неё взгляд. Тело напряглось, как перед дракой. Или перед чем-то другим.

Чёрт.

Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами. И в них не было того привычного страха, который я видел сотни раз. Не было подобострастия, желания угодить, спрятаться, извиниться. Да, она шептала мне: «Простите». Но в её голосе не было сожаления, а взгляд горел решимостью, злостью, готовностью бороться до конца. И это не было связано со мной.

Её голос дрожал, но она не отворачивалась, не ломалась.

«Ёжик», — подумал я тогда.

Маленький колючий ёжик, который свернулся в клубок, но иголки торчат во все стороны. Погладить его нельзя — уколешься. А если наступить, то взвизгнет и убежит. Не догонишь. Хочется развернуть и добраться до мягкого животика, но чтобы сама позволила.

Я присмотрелся внимательнее. Молодая. Слишком юная, слишком неопытная для такого, как я. Она напряглась под моим взглядом. Не знала, чего от меня ждать. Правильно. Не должна была.

Но лицо… в нем было что-то, что цепляло. Не только красота. Что-то другое. Стержень. Она не сдавалась. Даже когда стояла на четвереньках.

С удовольствием наблюдал, как девчонка боролась с собой, как любопытство и желание спорили с гордостью. Победила гордость. Попытки девушки поцарапать и ударить меня были смешными и бесполезными. А ненависть в её глазах заводила похлеще самого крепкого алкоголя. Будоражила до боли в паху. Я держал её и не хотел отпускать.

И это вызывало ярость, интриговало, заставляло хотеть ещё сильнее. Я почти не мог контролировать себя. Отпустил. Не захотел пачкать её собой. И тушить огонь в её глазах тоже не захотел. Девчонке, наверное, лет двадцать, а мне — тридцать пять. Я таких не трогаю. Не порчу своей грязью.

— Не попадайся мне больше на глаза. В следующий раз не отпущу, — бросил ей и пошёл в ванную.

Стоял в душе под ледяной водой и матерился сквозь зубы.

Тогда.

А теперь эта девушка кажется мне единственным, что имеет значение в этом грёбаном городе. Я не должен думать о ней. Но я думаю.

Почему? А хрен его знает. Застряла под рёбрами. Там, где уже пусто много лет. Последний раз там что-то шевельнулось, когда мне было двадцать пять. Потом я научился не чувствовать. Но это мелкая пигалица в форме горничной выдернула мертвеца из гроба. И теперь меня трясёт. Хочу разнести в щепки невинность в её глазах. Что со мной, мать его, не так?

Бесит!

Бесит больше, чем Захар с его крысятничеством и бунтом.

Я закрываю глаза и снова вижу её: растрёпанные вьющиеся волосы, до крови искусанные губы, затравленный, но не сдающийся взгляд. И этот бейджик на груди, который только притягивал внимание.

Аня.

Чёрт возьми, я не запоминаю имена. Вообще никогда. Для меня существуют «он», «она», «они». Но имя девчонки врезалось в память.

Сегодня заберу её. Себе. Как трофей. Как напоминание: всё, что принадлежит Захару, на самом деле принадлежит мне. И если я захочу взять его новую игрушку, я это сделаю.

Просто потому, что могу.

Потому что хочу.

Потому что девчонка нарушила правило — попалась мне на глаза.

Теперь — она моя. И скоро узнает об этом.

Глава 1

За несколько дней до событий пролога

Аня

Всё произошло быстро. Ещё минуту назад я переворачивала картошку на сковороде, а теперь стою посреди кухни, сжимая в руках принесённые братом платье и бельё. Полупрозрачные, почти неприличные, которые одновременно царапают и обжигают мои пальцы.

— Ты сдурел? — мой крик, наверное, слышат все соседи. Но мне плевать.

Антон не двигается.

— Ты понимаешь, что сделал? Ты меня продал! — отталкиваю его с такой силой, что брат ударяется спиной о холодильник.

— Ань, не тупи, — он поднимает руки перед собой ладонями вперёд. — Это шанс. Захар тебя не обидит. Это же просто секс, сестрёнка. Тебе пора уже начинать.

Захар. Разум цепляется за это имя. Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Вавилов. Тот, чьё имя в этом городе произносят шёпотом, когда думают, что никто не слышит. Нет, только не это. Хозяин города.

— С тебя не убудет, Анют. Даже понравится. Нам нужны деньги. Ты же знаешь.

Я закрываю уши ладонями и трясу головой. Нет. Нет. Нет. Мой брат не может так поступить со мной.

— Так заработай, если они тебе нужны! — кричу ему. Слёзы уже текут, я их не вытираю. — Тебе двадцать два года, а ты никогда и нигде не работал! Сейчас на мою зарплату живём!

— Аня, ты не понимаешь! — он кричит в ответ, и в его голосе появляется страх. — Я Захару бабло должен. Он прощает долг, если ты… Если ты ляжешь под него. Ещё и сверху денег дал и ещё даст. Тебе же поступать надо, деньги нужны.

Я замираю. Его слова острыми кинжалами вонзаются в мозг, заставляя окончательно осознать, что брат продал меня. Вернее, моё тело.

— Я никуда не пойду, — произношу холодно, вытирая мокрые щёки. — У меня проблем нет. Я ни во что не ввязывалась. Свои проблемы решай сам, но не за мой счёт. Я тебе не вещь.

— Анют, нас грохнут…

— Это тебя грохнут, — перебиваю брата. — Как ты мог? Он же…

— Да. Захар не прощает долги. В прошлом месяце его люди бросили под поезд парня, который должен был в десять раз меньше, — Антон смотрит на меня в упор.

Мои ноги немеют. Я знаю этот взгляд. Это взгляд человека, который уже всё решил.

— Надо идти в полицию, Антон!

— Не будь наивной дурой, — брат делает шаг ко мне, и я отступаю к плите. — Если бы он не захотел тебя, я бы даже не дошёл до дома.

— А как он вообще про меня узнал? — шепчу, словно мы не одни в квартире. — Где он мог меня видеть?

— Я уже сказал тебе. В казино проиграл. Захар — его хозяин. Меня прессовать начали, а тут ты позвонила, — он достаёт телефон, показывает экран. Там моя фотка. — Вот, увидел. И сказал: «Хороша. Хочу, чтобы подо мной была». Я пытался отказаться, а он приставил пистолет к моему виску. Понимаешь?

Я не понимаю. Не хочу понимать.

— Я сказал ему, что ты домашняя, стеснительная, невинная ещё, — Антон продолжает, и каждое его слово врезается в меня камнем, оставляя синяки на душе. — Он обещал аккуратным быть. Ты в этом платье и белье должна завтра к нему прийти. В ресторан «Ривьера» к пятнадцати ноль-ноль. И побрейся там везде. Захар сказал, что гладких любит.

Антон сжимает челюсть и отворачивается. Швыряю платье и бельё, которые все ещё держу в руках, ему в лицо. Ткань разворачивается в воздухе, на секунду закрывает брата, и я вижу, как он вздрагивает.

— Я не пойду. Сам разбирайся. А завтра мне на работу надо. Я две смены взяла. Буду до шести утра дежурить. Выкручивайся сам.

Пытаюсь пройти мимо него к выходу из кухни. Мне нужно в свою комнату. Закрыться. Спрятаться. Не видеть его лицо. Знать его больше не хочу. И больше ни копейки ему не дам. Пусть живёт, как хочет. А мне нужно о себе думать. На репетитора копить нужно.

Антон хватает меня за руку. Его пальцы жёстко смыкаются на запястье, оставляя бурые следы.

— Ты никуда не пойдёшь. Тебе больше не нужна работа. Вернее, теперь твоя работа — Захар.

— Пусти.

— Аня, ты не понимаешь, — он тащит меня в коридор, я упираюсь, но он сильнее. — Он убьёт нас!

— Пусти, я сказала!

Я кричу, бью его свободной рукой по плечу, по груди, но он не отпускает. Тащит в мою комнату, распахивает дверь, вталкивает внутрь. Я лечу вперёд, больно ударяюсь животом о стул и падаю на пол.

— Сиди здесь.

— Антон, не смей!

Я вскакиваю, бросаюсь к двери, но брат уже захлопывает её. Я слышу щелчок. Он поворачивает барашку на двери и закрывает её. С той стороны. Снаружи. Блин! Дверь открывается только снаружи. Никогда не думала, что эта особенность сыграет со мной такую злую шутку.

— Открой! — ору и колочу ладонями по дереву. — Антон, открой сейчас же!

Он молчит. Я слышу за дверью его тяжёлое и частое дыхание.

— Прости, сестрёнка, — его голос глухой и растерянный одновременно. — Так будет лучше.

— Ты не имеешь права. Выпусти меня.

— Завтра выпущу, примешь душ, приведёшь себя в порядок, и поедем к Захару.

— Антон, пожалуйста, не поступай так со мной.

— Ты мне спасибо ещё скажешь. Я же хочу как лучше. Ань, ты слышишь меня? Завтра Захар заберёт тебя. Ты видела его баб? Они же в золоте ходят. Понимаешь? А главное — тебя никто пальцем не тронет. Не посмеют.

Я слышу, как он уходит. А через минуту уши начинают болеть от громкой музыки, раздающейся из комнаты брата.

Стою у запертой двери, стуча по ней уже без сил. Потом сползаю по косяку на пол. Всхлипываю, закусываю губы, чтобы не завыть. Но рыдания всё равно вырываются из груди, и я не могу их остановить.

Что же мне теперь делать?

Глава 2

Аня

Сижу на полу у запертой двери и сжимаю виски ладонями. Музыка за стеной грохочет так, что вибрируют стены.

Как он мог?

Он же всегда заботился обо мне, поддерживал, защищал. Раньше мы были заодно. Я помню, как он учил меня плавать, как тайком подкладывал шоколадку под подушку, как рвал для меня черешню у соседа в деревне и потом был наказан за это. Я была уверена в том, что Антон понимает меня, любит, жалеет. Что вдвоём против всего мира легче, что я нужна ему.

Всё изменилось после ухода родителей. Брат стал приходить домой поздно или совсем не приходил. Я уже привыкла ужинать одна, но каждый раз, открывая дверь, всё равно ждала, что он дома. Теперь мы часто ругаемся. Без причины. Оказалось, мир не так страшен, как тот, кто живёт с тобой под одной крышей.

Прокручиваю в голове этот вечер снова и снова, будто надеясь, что концовка изменится. Закрываю глаза, прислоняюсь головой к двери и позволяю воспоминаниям ожить.

Я как раз почти закончила готовить ужин, когда входная дверь с грохотом распахнулась. Так открывает только Антон — с размаху, будто дверь ему лично должна. В коридоре раздался шум, шуршание пакетов, тяжёлые шаги. Я не обернулась, но спина напряглась сама собой. Пальцы сжали лопатку сильнее, чем нужно.

— О, картоха! — голос Антона звучал слишком весело. — Я запах ещё в подъезде учуял.

Он ввалился на кухню с пакетами. В одном я увидела коробку с тортом, бутылку дорогого спиртного, что-то в вакуумной упаковке. В другом — одежда. Дорогая, судя по пакету.

— А я с гостинцами, — брат чмокнул меня в щёку.

Я скользнула взглядом по нему. Новые джинсы. Новый кашемировый свитер. Новая кожаная куртка. Антон выглядел так, будто сошёл с рекламного щита. Это испугало меня сильнее, чем если бы он пришёл пьяный и в крови. Поведение и одежда брата предвещали только одно — беду.

— Ты куда снова влип? — мой голос прозвучал глухо, словно из-под земли.

Антон ухмыльнулся и поставил пакеты на стол.

— Не бузи, сестрёнка. Мне зарплату выдали.

Он достал из кармана куртки пачку денег. Толстую. Перетянутую резинкой. Положил на стол рядом с плитой.

— Видала? И это не всё. Ещё будут.

Я не спросила, откуда он взял деньги. Побоялась услышать ответ. Да и зачем что-то выяснять? Всё и так понятно. В нашей стране зарплату валютой не выдают.

Антон энергично выкладывал из пакета продукты: сыр с плесенью в красивой коробке, оливки в банке, мраморную говядину, фрукты, какую-то рыбу, икру…

Я крепко зажмурилась, пытаясь взять себя в руки. Моих трёх зарплат не хватило бы, чтобы это всё оплатить. А ещё нужно платить за квартиру, за еду, за очередные хотелки брата. Репетитора я снова не смогу себе позволить.

— Антон…

— А это тебе, — он протянул мне пакет с одеждой. — Примерь.

Я на автомате взяла пакет, не думая о его содержимом. Вытащила мягкую, струящуюся между пальцами ткань. И замерла. С широко распахнутыми глазами и абсолютной невозможностью пошевелиться.

Платье. Алое. Блестящее. Полупрозрачное. Почти ничего не скрывающее, только более плотные вставки материала прикрывали самое необходимое. Второй рукой я достала чёрное кружевное бельё. Тонкое и невесомое.

— Ты с ума сошёл? — мой голос сорвался на крик. — Я не ношу такое!

— Ты померь. Анюта, тебе девятнадцать лет, а ходишь как бабка старая. Ты же красивая девка. Надо принарядиться.

— Кому надо, Антон?— я впилась в него взглядом, пытаясь понять, о чем он думает.

Я всегда чувствовала, когда брат недоговаривал. Знала, когда врёт. В такие моменты он отводил глаза и переминался с ноги на ногу.

— Ань, тут такое дело… — брат пожал плечами и сунул руки в карманы джинсов.

Картошка начала пригорать. Я выключила газ, отодвинула сковороду, повернулась и внимательно уставилась на Антона.

— Понимаешь… Я проигрался.

Тишина рассыпалась вокруг нас осколками битого стекла. Я смотрела на брата. Он смотрел в сторону и переступал с ноги на ногу.

— В казино. В покер, — слова вылетели быстро, будто он боялся, что я перебью. — Мне везло по-страшному. Я почти миллион выиграл. А потом всё проиграл. И сверху ещё миллион.

Сердцу в груди стало тесно.

— Сколько? — переспросила, надеясь, что ослышалась.

Брат не ответил. Только уставился в пол.

— Антон, ты дурачок? Что нам теперь делать? Квартиру продавать? А где мы жить будем?

Я всхлипнула. Руки начали дрожать, я сжала их в кулаки, чтобы брат не заметил.

— Не надо ничего продавать! — он почти выкрикнул, и в его голосе появилась та самая нервозность, которую я ненавижу. — Там другой вариант.

Антон снова переступил с ноги на ногу. Посмотрел вниз, потом на меня, потом снова вниз.

— В общем… К тебе один человек присмотрелся. Надо, чтобы ты к нему в гости пошла.

Он подошёл ближе, обнял за плечи, погладил по спине. От него пахло дорогим парфюмом. Я не понимала смысла его слов. Или не хотела понимать.

— Зачем? — спросила тихо.

— Ну, поужинаете, поговорите, — голос брата стал ласковым, вкрадчивым, как в детстве, когда он сбегал по ночам и просил меня прикрыть его перед родителями. — Понимаешь? Анют, он заплатит. Хорошо заплатит. Нам же на жизнь надо. Сколько можно уже выживать? А? Сестрёнка…

Как же у него все просто, когда платят другие.

***

Не знаю, сколько времени уже прошло. Может час, может два, может больше.

Я всё ещё сижу на полу, поджав колени к груди и прислонившись спиной к косяку. Вскидываю голову и прожигаю глазами дверь. Жаль, что на самом деле не могу сжечь это поганое дерево.

Басы вибрируют, отдаются в голову, в позвоночник, в зубы. Стены дрожат, пол дрожит подо мной. Соседи стучат по батареям. Раз, два, три, четыре, пять. Потом снова.

Мысли вертятся по кругу. Что мне делать?

Звать соседей бесполезно — не услышат. Да и толку. Эти самые соседи уже приходили. Я слышала, как ругался дядя Вова. А теперь они лишь стучат.

Позвонить в полицию? Не могу. Антона жалко. Он же мой брат. Не верю. Ну не может он в самом деле продать собственную сестру! Хотя уже… Но, может, одумается? Самому же будет плохо. Возможно, к утру перебесится, успокоится и сам будет прощения у меня просить.

Закусываю губу до крови, чтобы не закричать. Нельзя плакать. Нужно думать.

Резко встаю, отбрасываю волосы с лица и вытираю глаза.

Хватит. Больше никаких слёз из-за него.

Я разворачиваюсь к двери и смотрю на замок. Маленький, круглый, без отверстия под ключ, только барашка снаружи. Внутри — гладкая металлическая пластина, никакой скважины. Только снаружи можно открыть. Родители поставили такие, когда мы с братом были маленькими, чтобы закрывать нас в комнатах, если мы не слушались.

Тогда я злилась.

Теперь ненавижу.

Кручу ручку: дёргаю вверх, вниз, на себя, от себя. Бесполезно.

Отхожу на несколько шагов. Разбегаюсь. И прыгаю на дверь плечом.

Глава 3

Аня

Разбегаюсь и прыгаю на дверь плечом. Удар тут же взрывается невыносимой болью в руке, отзывающейся также в шее и спине. Сжав зубы, терплю. Пробую ещё раз. И ещё. И ещё раз сильнее. А дверь даже не скрипит.

Я прислоняюсь лбом к косяку и закрываю глаза. Постепенно моё дыхание успокаивается, но легче не становится. Сердце внутри дрожит, заставляя ощущать неприятную вибрацию во всем теле.

Около недели назад Антон впервые принёс деньги. Не мелочь, а нормальные купюры. Подумала, что он наконец-то нашёл работу. Одумался, успокоился.

— Откуда? — спросила тогда у него.

Антон лишь отмахнулся.

На следующий день он принёс ещё деньги. Я снова спросила. Он сказал: «Не лезь не в своё дело». Потом начал покупать себе вещи Я смотрела на его обновки и чувствовала, как внутри разрастается холод.

— Антон, раз ты устроился на работу, давай пополам платить за продукты и за квартиру. Мне поступать весной! Я хочу немного собрать на всякий случай.

Он закричал, что я вечно ною, что он устал, что я дура неблагодарная, и вообще бабе не нужно образование. В конце добавил, что бог и так меня щедро одарил, а я не пользуюсь тем, что мне досталось бесплатно.

Смысла его слов я тогда не поняла, да и понимать особо не пыталась. Думала, очередной бред. Антон всегда истерил, когда ему было что скрывать.

Открываю глаза и снова дёргаю ручку. Знаю, что бессмысленно, но все равно пытаюсь открыть дверь. Музыка все ещё грохочет.

— Антон! — кричу, прислушиваясь, — Антон, ты слышишь меня?

Ничего не меняется. Лишь стук соседей по батареям прорывается сквозь гул музыки. Полицию никто не вызывает, видимо, жалеют нас.

— Антон! Я в туалет хочу!

Со всей силы бью кулаками по двери. Что он там делает? Заснул? Или сделал вид, что заснул? Ему плевать на меня. Вот тебе и старший брат, который должен присматривать за мной.

Взгляд мечется по комнате. Она кажется мне ловушкой, из которой не выбраться. Стены давят, воздух становится слишком плотным.

— Думай, Аня, думай, — шепчу себе. — Должен быть выход.

Подбегаю к окну и упираюсь руками в подоконник. За стеклом бродит чёрная осенняя ночь. Ветки старой липы раскачиваются на ветру, ударяясь об оконное стекло, царапают его.

В детстве мы с Антоном часто спускались по этому дереву. Ветки были толстые и надёжные, легко выдерживали детский вес. Мы лазали по ночам, когда родители не видели. Я жутко боялась высоты, но Антон держал меня за руку, показывал, куда ставить ногу.

— Не бойся, — говорил он. — Я тебя не брошу. Ты же моя любимая сестрёнка.

Я верила и ничего не боялась рядом с ним. Ногти впиваются пластик, оставляя глубокие борозды на подоконнике. В груди всё стягивается в маленький упругий узел, не дающий вздохнуть.

Вернуться бы сейчас в детство. Жаль, что в жизни нет функции перемотки.

Открываю окно. Холодный ветер, смешанный с дождём, бьёт в лицо. Острые ледяные капли летят на кожу. Я вдыхаю и чувствую запах мокрой коры, прелых листьев, сырой земли. Четыре этажа внизу. И темнота.

Изучаю ветки. Они мокрые, скользкие, но толстые и находятся очень близко к окну. Мои сорок девять килограмм должны выдержать.

Решаюсь.

Быстро собираю рюкзак. В него летит только самое необходимое — документы, белье и спортивный костюм. А, и зарядка для телефона. Кстати, где мой телефон? Нахожу его под кроватью — вылетел из кармана халата, когда Антон втолкнул меня в комнату. Деньги. Чуть не забыла.

Снимаю со стены бабушкины часы, тяжёлые, с деревянным корпусом и причудливой резьбой. Они всегда висели в этой комнате, сколько я себя помню. Их тиканье было фоном моего детства.Сейчас они просто замерли, будто время для них остановилось. На секунду прижимаю их к груди, затем переворачиваю.