Архип Чудин и мастерская невозможного

Глава 3. Недоделки выходят погулять

Архип держал ладонь на чертеже так крепко, будто мог закрыть не бумагу, а всю молодость разом. Под пальцами ещё светились линии и подпись, которую он не хотел видеть: «Сердечный двигатель».

Мастерская вокруг него тихо гудела. Банки с гайками звякали на полках, старая лампочка под потолком мигала, а брезент в центре комнаты едва заметно шевелился, хотя ветра не было.

— Чудин, — сказала Агафья, — убери руку. Бумага тебе не враг.

— Не трогайте ничего, — ответил он.

Филимон у порога поправил каску с надписью «Не трогать руками».

— Я лично уже ничего не трогаю. Меня помещение само тронуло и выдало защиту на голову.

Прасковья заглянула через плечо Агафьи.

— А что за двигатель-то? Сердце чинит или, наоборот, окончательно портит?

Архип резко обернулся.

— Прасковья.

— Всё, поняла. Вопрос семейно-технический.

На верхней полке что-то щёлкнуло. Потом шевельнулась пыльная тряпка. Из-под неё выкатился медный прибор с проволочными усиками и двумя маленькими сеточками по бокам. Он потряс усами, будто проснулся не вовремя, и взлетел над верстаком.

Следом ожила коробочка с циферблатом. За ней по доске покатилась самоварная трубка, круглая штуковина с мутным стеклом и пара старых валенок. Валенки прыгнули на пол и сразу выбрали Филимона.

— Нет, — сказал Филимон. — Я обувь уважаю, но отношения заводить не готов.

Один валенок ухватил его за штанину. Второй подскочил к Прасковье и попытался натянуться на её калошу.

— Отстань, шерстяной нахал! — Прасковья стала трясти ногой. — Я сегодня не в приключениях, я в наблюдателях.

Агафья поймала валенок за голенище и дёрнула. Валенок возмущённо пискнул.

— Архип, командуй своим хозяйством.

— Это не хозяйство. Это опытные образцы.

— Опыт у них плохой. Людей за ноги хватают.

Медный прибор с усиками подлетел к Прасковье, щёлкнул возле её уха и рванул к двери.

Архип побледнел.

— Словолов.

— Для чего? — спросила Агафья.

— Для потерянных слов.

— У нас слова не теряются, — сказала Прасковья. — У нас они быстро находят слушателей.

Словолов выскочил наружу. За ним прыгнул будильник, покатилась самоварная трубка, а добромер стукнулся о порог, звякнул и тоже выбрал свободу. Валенки, не сумев обуть Филимона целиком, поскакали следом.

— Закрывай дверь! — приказала Агафья.

Архип захлопнул дверь. Щеколда сама поднялась, дверь вежливо открылась обратно. На внутренней стороне проступила надпись мелом: «Работа не завершена».

Филимон снял каску и поклонился двери.

— Уважаю. Вредничает, но с объяснением.

— Лови валенок, — сказала Агафья.

— Почему я?

— У тебя каска.

Филимон понял, что спорить поздно, и бросился во двор.

Снаружи уже начиналось представление. Бурчик у яблони смотрел на самоварную трубку, которая примерялась к его радиатору и выпускала пар с видом делового мастера. Трактор фыркнул, попятился и заглох от возмущения.

— Не смей к нему лезть! — рявкнул Архип.

Трубка обиженно пыхнула и покатилась к улице.

Генерал Громыхало выскочил из-за сарая.

— Неучтённые предметы покинули помещение! Требую построения!

Один валенок развернулся и попытался обуть петуха. Громыхало подпрыгнул так высоко, что едва не сел на забор.

— Отставить нападение на командный состав!

Агафья на секунду прыснула, но сразу взяла себя в руки.

— Чудин, куда они бегут?

— Куда хотят.

— Замечательно. У тебя приборы как подростки.

Архип смотрел на улицу и чувствовал, как внутри поднимается вина. Каждая железка была его. Он придумал их для пользы и смешной помощи, потом бросил. Теперь они вырвались наружу, будто обиженные дети.

— Надо собрать, — сказал он.

— Надо. Только сначала поймём, что они делают.

Понять помогла сама деревня.

У колодца возле Нининого дома два ведра вдруг поднялись с земли, ухватили коромысло и пошли к срубу. Нина выбежала на крыльцо в фартуке.

— Вы куда?

Вёдра не ответили. Одно подцепило ворот, второе подставилось под цепь. Через минуту оба стояли полные воды.

— Агафья! — позвала Нина. — У меня вёдра хозяйничают!

— Радуйся, — отозвался Филимон. — У многих мужики так не помогают!

У магазина ожил половик. Он подпрыгнул, свернулся рулоном, потом развернулся и начал выбивать из себя пыль. Пыль оказалась не простая. Из неё вылетали обрывки старых разговоров.

— Я ей тогда говорила…

— А он вроде бы заходил…

— Огурцы у них подозрительно крупные…

Прасковья застыла.

— Это что такое?

Агафья посмотрела на неё.

— Похоже, половик выбивает пыль из сплетен.

Филимон уважительно присвистнул.

— Прасковья, если он дойдёт до твоего коврика, деревню завалит архивом.

Прасковья открыла рот для ответа, но словолов сел ей на плечо и радостно щёлкнул.

— Нина сегодня прямо как сирень у клуба, — сказала Прасковья.

На улице стало тихо. Нина у колодца расправила фартук и покраснела.

— Спасибо, Прасковья.

Прасковья схватилась за рот.

— Я не это хотела! Я хотела сказать, что она опять красуется!

Словолов щёлкнул ещё раз.

— И фартук у неё чистый, аккуратный, всем бы так.

Филимон согнулся от смеха.

— Дайте мне этот прибор. Я хочу увидеть конец эпохи.

Прасковья сдёрнула словолов с плеча и сунула ему.

— На. Посмотрим, что ты выдашь.

Филимон взял прибор двумя пальцами, расправил плечи и посмотрел на Прасковью с нарочитой важностью.

— Прасковья Шептунова является важной частью деревенской связи. Без неё новости теряют скорость, а жизнь — хруст.

Он сам удивился.

— Хруст я не планировал.

Словолов щёлкнул у него под ухом, и Филимон добавил уже тише:

— И ещё ты ворчишь так много, потому что за всех переживаешь.

Прасковья выхватила прибор обратно.

— Всё. Нельзя людям такое выдавать. Это не устройство, а позор с крылышками.

Агафья посмотрела на Архипа. Он стоял рядом, но будто провалился куда-то в свои полки. На улице смеялись, бегали, ловили валенки, а он видел не смешную суету, а молодые руки над медными усиками словолова. Видел, как когда-то хотел помочь людям сказать нужное вовремя. Сам не сказал.

— Чудин, — позвала Агафья.

Он вздрогнул.

— Что?

— Соберись. Твои железки деревню воспитывают.

— Я их не для этого делал.

— А для чего?

Архип не ответил. Словолов в руках Прасковьи тихо щёлкнул, и Агафья поняла: если прибор подлетит к Архипу, разговор может начаться раньше, чем он выдержит.

По дороге вдруг побежали старые письма. Они вылетали из почтового ящика возле бывшего сельсовета, хлопали клапанами и расходились по дворам. Один конверт сел на крыльцо Нины. Другой ткнулся в окно Филимонова дома. Третий долго кружил над Прасковьей, пока она не подняла руку.

Письмо легло ей в ладонь. Прасковья посмотрела на почерк и замолчала. Без прибора и лишнего театра. Просто замолчала.

Агафья отвернулась. Не всякая правда для улицы.

Будильник признаний забрался на лавочку у магазина и звякнул. Негромко, но так, что у людей сразу менялись лица.

Нина повернулась к соседке через забор.

— Мария, я тогда твою лопату брала. Не мыши утащили.

Мария медленно поставила таз на землю.

— Восемь лет прошло.

— Вернуть хотела.

— Лопату?

— Сначала её.

Мария помолчала и фыркнула.

— Начинай с лопаты. Дальше видно будет.

Филимон восхищённо развёл руками.

— Великолепный прибор. Бьёт по хозяйству и душе одновременно.

Добромер выкатился на середину улицы и остановился перед Громыхало. Стрелка дёрнулась, подумала и показала среднее значение.

Петух расправил крылья.

— Прибор клевещет на командование!

Он клюнул добромер. Стрелка опустилась ниже.

— Не надо было спорить с техникой, — сказала Агафья.

Архип наконец шагнул вперёд.

— Так. Словолов ко мне. Будильник тоже. Добромер не клевать. Валенки поймать. Трубку убрать от Бурчика, пока она ему печку не устроила.

— Командует! — обрадовался Филимон. — Вернулся человек.

— Не радуйся. Лови правый валенок.

— Почему правый?

— Потому что левый ловит тебя.

Филимон обернулся с опозданием. Валенок вцепился ему в штанину, затянул невидимую шнуровку и потянул к мастерской.

— Архип! У твоей обуви стратегическое мышление!

— Это ещё не мышление. Это набросок.

Агафья ловила словолов полотенцем. Прибор уворачивался, но далеко не улетал, словно ему нравилось слушать, как люди делаются добрее против своей привычки. Прасковья шла следом и всякий раз, когда собиралась сказать колкость, выдавала комплимент.

— Нина, у тебя огурцы в этом году красивые… ой, чтоб тебя, медная зараза! Я хотела сказать, что ты ими хвастаешься.

Нина светилась.

— Спасибо, Прасковья.

— Не привыкай!

Словолов щёлкнул.

— Хотя заслужила.

Агафья наконец набросила полотенце на прибор и прижала к себе. Словолов бился под тканью, но не зло. Скорее нетерпеливо.

Архип поймал будильник признаний и зажал кнопку. Звон прекратился. Он сунул прибор в карман, но тот продолжал тихо тикать, как укор.

Это тикание он помнил. Когда-то он собирал этот будильник после письма, которое так и не отправил. Хотел сделать вещь, которая напоминала бы сказать важное до того, как станет поздно. Сделал корпус, стрелку, пружину и бросил. Теперь брошенное ходило по деревне и требовало смелости с других.

— Чудин, — сказала Агафья уже рядом. — Ты бледный.

— Пыль.

— Пыль снаружи, а бледный ты внутри.

Он хотел отшутиться, но со стороны дороги послышался знакомый аккуратный голос.

— Прошу всех сохранять относительное спокойствие.

К ним шёл Мирон Перьев. В руках он держал набитую листами папку. Рядом шагала Алёна. По её лицу было видно: ведомственное объяснение она уже выслушала и готова перевести его на человеческий.

— Относительное? — спросила Агафья.

— Полное спокойствие в Заворотино статистически недостижимо, — ответил Мирон. — Поэтому прошу хотя бы относительное.

Алёна оглядела улицу: вёдра у колодца, половик со сплетнями, Прасковья с мучительно добрым лицом. Дальше хватало одного взгляда: Филимон в каске, Бурчик рядом с самоварной трубкой, Громыхало перед добромером.

— Бабушка, у вас тут снова местный обычай или уже беда?

— Пока обычай, — сказала Агафья. — Беда обычно приходит с бумагами.

Мирон поднял папку.

— Поэтому я здесь. Межмировое ведомство зафиксировало активацию незарегистрированного частного узла исправления судьбы.

Филимон остановился с валенком в руках.

— Красиво сказано. А по-нашему?

Алёна вздохнула.

— У Архипа проснулась мастерская и чинит людей без записи.

— Не людей, — резко сказал Архип. — Приборы просто работают.

Мирон открыл папку.

— Первичные показания говорят о вмешательстве в незавершённые слова, бытовые связи и личные сожаления.

Прасковья оживилась.

— Личные сожаления? Это у кого?

Словолов под полотенцем щёлкнул. Прасковья тут же побледнела.

— Я хотела сказать: пусть каждый бережёт своё, конечно.

Алёна посмотрела на полотенце.

— Это оно с ней сделало?

— Да, — сказала Агафья. — Полезная штука, но Прасковья против лечения.

— Я не против лечения. Я против, когда меня лечат наружу.

Мирон сделал пометку.

— Побочный эффект: принудительное речевое смягчение.

— Не пиши так, — сказала Алёна. — Напиши: «Прасковья временно говорит хорошее, деревня держится».

— Это не служебная формулировка.

— Зато честная.

Архип молчал. Чем больше Мирон говорил, тем сильнее его тянуло обратно к мастерской. Там, под брезентом, оставался большой агрегат. Он словно не выходил наружу только потому, что ждал своего часа.

— Приборы надо вернуть, — сказал Архип.

— И закрыть мастерскую? — спросил Мирон.

Архип дёрнулся.

Агафья сразу встала между ними.

— Сначала вернуть, потом думать. У нас тут валенок трактор обувает, а вы уже до закрытия дошли.

Бурчик фыркнул. Самоварная трубка, успевшая снова подъехать к его радиатору, пыхнула в ответ и покатилась к мастерской.

Все двинулись следом. У открытой двери приборы будто сами потеряли прыть. Словолов выскользнул из полотенца и сел на полку. Будильник выскочил из кармана Архипа и встал рядом. Добромер закатился под верстак. Валенки прыгнули в угол, где и нашли друг друга.

Филимон остановился у порога.

— Значит, набедокурили и домой. Хорошая система. Мне бы такую в молодости.

— Тебе бы сарай мал был, — сказала Прасковья.

Словолов щёлкнул, и она добавила:

— Но человек ты всё равно нужный.

Филимон даже каску снял.

— Прасковья, осторожнее. Я к хорошему не привык.

Мастерская встретила Архипа тихим звоном банок. Приборы успокоились, но не уснули. Они будто ждали, что хозяин наконец скажет, зачем бросил их недоделанными.

Мирон остановился у порога.

— Архип Петрович, если активность продолжится, ведомство потребует ограничения доступа.

— Печать повесите? — спросил Архип.

— Это одна из возможных мер.

С потолка сорвалась маленькая гайка и упала прямо на папку Мирона. На верхнем листе буквы сами перестроились.

Алёна прочитала:

— «Не лезь с печатью, пока люди разговаривают».

Филимон восхищённо присвистнул.

— Вот это документ. Коротко и с характером.

Мирон смутился.

— Ведомственные материалы не должны менять содержание под воздействием помещения.

— Скажи это помещению, — посоветовала Агафья.

Архип не слушал. Он увидел у стены новый предмет. Маленькая стрелка на круглом основании. Похожа на компас, только без сторон света. Стрелка дрожала, потом повернулась.

Стрелка ушла мимо двери, полки и словолова.

Она указала туда, где под брезентом стоял большой агрегат.

Архип шагнул к стрелке. Та отъехала на полшага и снова указала на брезент. В мастерской стало так тихо, что слышно было, как тикает будильник признаний.

Агафья посмотрела на Архипа.

— Это тоже твоё?

Он не сразу ответил. За брезентом будто дышало железо, память и слово, которое он много лет не произносил.

— Моё, — сказал Архип. — Только лучше бы оно дальше спало.

Под брезентом тихо шевельнулось железо.

Глава 4. Машина потерянных слов

Утром следующего дня словолов сидел на верхней полке мастерской и делал вид, что он простая железка. Выходило плохо. Медные усики время от времени подрагивали, сеточки по бокам шевелились, а изнутри доносилось тихое щёлканье, будто прибор пережёвывал вчерашние разговоры.

Прасковья стояла под полкой, сложив руки на груди. После вчерашнего она смотрела на словолов как на личного врага, который знает чересчур много хорошего.

— Чудин, убери эту блоху обратно в детство, — сказала она. — Я с утра уже три раза хотела сказать нормальную правду, а выходила благотворительность языком.

Архип сидел у верстака и ковырялся в корпусе будильника признаний. Он делал вид, что занят только винтами, но на словолов поглядывал часто. Прибор за ночь изменился: стал крупнее, под ним появилась воронка, а к боку приросла катушка медной проволоки. Такого Архип не собирал. Или собирал, но не успел признаться даже себе.

— Он не должен был расти, — пробормотал Архип.

Агафья, которая протирала с полки пыль старой тряпкой, сразу подняла голову.

— А он знал, что не должен?

— Железо обычно не спрашивает.

— У тебя железо обычно ещё и обижается, если его не похвалили.

Словолов щёлкнул, словно согласился.

Филимон подошёл ближе, но держался на безопасном расстоянии. Каску с надписью «Не трогать руками» он снова надел, потому что считал её официальным допуском к чудесам. На всякий случай руки держал за спиной.

— Может, он вырос от питания сплетнями? Тогда Прасковья виновата. У неё ресурс неисчерпаемый.

Прасковья повернулась к нему.

— Филимон, ты сегодня выглядишь бодро и даже почти прилично, — сказала она и тут же схватилась за рот. — Вот! Вот опять! Я хотела сказать, что на тебе каска сидит как крышка на пустой банке.

Филимон просиял.

— Поздно. Первую версию я уже запомнил.

Словолов спрыгнул с полки. В воздухе он раскрылся, как медный цветок. Сеточки разошлись шире, воронка вытянулась, из катушки сама выползла проволока и впилась в старую жестяную коробку на верстаке. Коробка дрогнула, раскрылась, и оттуда высыпались мелкие бумажные полоски.

На каждой полоске было по фразе. Одни слова едва читались, другие выступали свежо, будто их написали минуту назад.

Агафья взяла ближайшую полоску, прочитала и нахмурилась.

— «Прости, я тогда тебя ждала». Это чьё?

Мастерская ответила тихим гулом. Словолов повернулся к Прасковье.

— Нет, — сказала Прасковья. — Не моё. У меня все извинения учтены. Почти.

Прибор щёлкнул. Бумажная полоска поднялась и сама легла Прасковье на ладонь.

Прасковья прочитала ещё раз. Лицо у неё стало сердитое, но не обычной сердитостью. Так сердятся, когда больно, а показывать нельзя.

— Это сестре, — буркнула она. — Было дело. Сто лет назад. Она уехала, я гордая осталась. Всё, обсуждать нечего.

— А прибор считает, что есть чего, — сказал Филимон.

— Прибор пусть сначала своих родственников найдёт.

Словолов поднялся выше. Его сеточки завертелись быстрее, и в мастерской зашуршали голоса. Не громкие, не чужие. Скорее забытые. Они цеплялись за доски, за банки с гайками, за воротники людей.

Прасковья вдруг повернулась к Агафье.

— Агафьюшка, ты иногда так держишься, будто одна всю деревню на плечах несёшь, а ведь мы рядом. Просто шумные, бестолковые и часто не вовремя.

Она сама испугалась сказанного и отступила.

— Всё. Я ухожу. Меня сейчас окончательно испортят.

Агафья смотрела на неё с неожиданной мягкостью.

— Не уходи. Раз уж начала, потерпи.

— Тебе легко говорить. Ты если добро скажешь, все решат, что температура поднялась. А я теперь как сироп без банки.

Филимон хмыкнул, но не стал шутить. Прибор повернулся к нему.

— Ко мне не надо, — сказал он. — Я человек простой. У меня слова не теряются, они сами разбегаются от стыда.

Словолов подплыл ближе. Филимон отступил, упёрся спиной в верстак и поднял руки.

— Не подходи, медная совесть. Я в каске.

Каска на его голове звякнула и сама повернулась надписью к прибору: «Не спасает».

Агафья фыркнула.

— Хорошая каска. Честная.

Словолов завис перед Филимоном. Воронка тихо втянула воздух. Из прибора вылетела бумажная полоска и прилипла к его рукаву.

Филимон снял её и прочитал. Улыбка с него сползла не сразу, а осторожно, будто боялась ушибиться.

— Ну? — спросила Прасковья, уже жалея, что спросила.

— Ничего.

— Раз ничего, показывай.

— У тебя командный тон вредный.

— Это не тон, это забота без бантика.