Архип Чудин и мастерская невозможного

Архип ушёл в мастерскую первым. Не сбежал, как сказала бы Агафья, а именно ушёл: медленно, с чашкой недопитого чая в руке, будто нёс не чай, а доказательство, что ещё держится.

Агафья видела, как он поставил чашку на верстак и долго смотрел на пустое место у стены. Там уже не было женской тени, не стоял стакан в подстаканнике, но воздух будто запомнил чужое присутствие.

— Чудин, — сказала она от порога, — тебе бы поесть.

— Потом.

— Потом у тебя обычно изобретения ходить начинают.

— Сегодня уже ходили.

— Значит, тем более поешь, пока не побежали.

Он почти улыбнулся, но улыбка быстро ушла. Агафья не стала давить. С самоваром она поняла главное: в этой мастерской нельзя каждую закрытую вещь тянуть наружу силой. Иногда у старого железа память острее, чем у человека.

Филимон, наоборот, вошёл бодро. Каску он так и не снял. На лбу у каски красовалась надпись «Не трогать руками», и Филимон явно считал её не предупреждением, а званием.

— Предлагаю провести инвентаризацию опасного барахла, — объявил он. — Сначала чайное, потом словесное, потом то, что может укусить за душу.

Прасковья выглянула из-за его плеча.

— Тебя бы первым на полку поставить. С табличкой: «Открывать только в крайней скуке».

— А ты рядом. «Хранить в шумном месте».

Агафья подняла руку.

— Всё. Ссориться будете снаружи. Здесь вещи обижаются и потом воспитывают.

На верхней полке что-то тихо тикнуло.

Все сразу замолчали.

Тикнуло снова. Не как обычные часы. В звуке было лёгкое заикание, словно время споткнулось о половицу и решило не падать при свидетелях.

Архип поднял голову.

— Нет, — сказал он.

— Уже да, — ответила Агафья.

На полке между коробкой с медными кольцами и старым фонарём лежал круглый предмет под тряпкой. Тряпка сама сползла вниз. Под ней оказались часы странного вида: корпус от будильника, крышка от карманных часов, маленькое колесо от велосипеда сбоку и стрелка, сделанная из вязальной спицы.

Филимон восхищённо присел.

— Красота. Если такие поставить на кухне, обед будет приходить сам?

— Не трогай, — сказал Архип.

— Я смотрю глазами. Глаза пока не запрещали.

Прасковья фыркнула.

— Твои глаза уже столько бед видели, что им пора отдельный запрет выдать.

Архип подошёл к полке. Лицо у него стало закрытым. Он взял часы осторожно, двумя руками, как берут старую семейную фотографию.

— Я их делал из отцовских карманных часов, — сказал он. — И будильника. Колесо потом приделал. Хотел, чтобы время не стояло, а хоть чуть-чуть догоняло человека.

— Зачем догоняло? — спросила Алёна, появившаяся у двери вместе с Мироном.

Мирон хотел войти, но увидел часы и остановился на пороге. После вчерашних приборов у него выработалось уважение к чужим полкам.

— Чтобы успеть сказать то, что не сказал, — ответил Архип.

Прасковья скрестила руки.

— Опять ваши слова. Вчера машина говорила, сегодня часы догоняют. Чудин, у тебя в молодости нормальные табуретки были?

— Были. Но они не сохранились.

— Повезло табуреткам.

Филимон наклонился ближе.

— А заводятся как?

— Никак, — резко сказал Архип. — Не заводятся. Я их не доделал.

Но Филимон уже заметил маленький ключик сбоку. Не со зла заметил, а по природной беде: руки у него тянулись к смешному раньше, чем голова успевала оформить запрет. Он крутанул ключик всего на пол-оборота.

Часы звякнули.

Мастерская исчезла.

Филимон стоял у старого клуба. Не у нынешнего, подлатанного и привыкшего к чудесам, а у прежнего: краска на дверях облезла, афиша танцев висела криво, из окна тянуло гармошкой. Солнце било в глаза. На нём были не тёплая куртка и каска, а тесный пиджак. Волосы, непривычно гладкие, липли ко лбу.

Перед ним стоял парень лет двадцати. Серьёзный, чисто причёсанный, с лицом человека, который ещё верил, что приличное поведение спасает от одиночества.

Филимон узнал себя и испугался сильнее, чем если бы увидел лешего с бухгалтерской книгой.

— Батюшки, — сказал он. — Какой я был скучный.

Молодой Филимон нахмурился.

— Вы кто?

— Твоё будущее. Не лучшее, но живучее.

— Вы пьяный?

— Пока нет. И слушай сюда, гладкий страдалец: сейчас ты зайдёшь в клуб, увидишь, как Колька Еремеев споткнётся на сцене, и скажешь первую гадкую шутку. Все засмеются. Тебе понравится. Потом ты решишь, что если смешить людей первым, они не успеют смеяться над тобой.

Молодой Филимон побледнел.

— Я не говорю гадостей.

— Пока. Вот поэтому я и пришёл. Не начинай с больного места. Шути, конечно, без шуток ты засохнешь как прошлогодний укроп. Но не делай человека ступенькой для смеха.

Из клуба вышел молодой Колька с гармошкой. Он волновался, споткнулся о порог и едва не упал. У молодого Филимона уже дрогнули губы. Нынешний схватил себя за грудки и притянул ближе.

— Скажи про порог, — прошипел он. — Про порог можно. Порог не обидится. Колька обидится.

Молодой Филимон сглотнул, повернулся к Кольке и выдал:

— У нас клуб такой гостеприимный, сам артистов обнимает.

Колька рассмеялся первым. Потом засмеялись остальные. Смех вышел лёгкий, без укуса.

Филимон почувствовал, как его отпускает. На миг ему стало обидно до смешного: выходит, можно было иначе. Не всю жизнь, конечно, но первую минуту можно было повернуть мягче.

Клуб, Колька и молодой он сам поплыли, как отражение в ведре. Филимон хотел ещё сказать себе что-то умное, но успел только гаркнуть:

— И Прасковью слушай! Она вредная, но дело говорит!

Мастерская вернулась рывком. Филимон сидел на полу, держал часы двумя руками и смотрел на них так, будто они укусили его за детство.

— Живой? — спросила Прасковья.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.