Книга 13. Следствие ведут духи. Вода по четвергам

Глава 1. Три удара

В первый четверг июля я проснулась от грохота вёдер. Они сталкивались во дворе Настасьи Петровны, пока хозяева выстраивали их у калитки. За окном уже было светло, в домике стояла жара, а из открытого крана над раковиной не падало ни капли. Воду обещали включить в восемь, но деревня начала готовиться к этому событию ещё до семи.

Я вышла с двумя канистрами и обнаружила у калитки Олесю. В одной руке она несла таз, в другой — пакет цветных прищепок. Солнечные очки она надела раньше, чем солнце поднялось над сараем.

— Зачем прищепки? — спросила я.

— Для порядка. Белая — одно ведро, синяя — два, красная — человек уже ругался и временно лишён права говорить о справедливости.

— А чёрная?

— Для председателя очереди. Но председатель пока не выжил.

У старой колонки собрались жители деревни и дачники из соседнего садоводческого некоммерческого товарищества. Две женщины спорили, можно ли считать детскую ванночку одной ёмкостью. Мужчина в майке доказывал, что его бочка не участвует в очереди, потому что стоит на тележке. Тележка заняла половину дороги.

Настасья Петровна подошла к колонке, нажала на рычаг и прислушалась. В ответ из трубы вышел только воздух.

— До включения ещё двенадцать минут, — сообщила я.

— Поэтому и слушаю сейчас. После включения все начнут объяснять.

Олеся уже цепляла прищепки к ручкам вёдер. Первые возражения появились сразу.

Женщина в соломенной шляпе потребовала четыре прищепки, потому что два ведра набирала для соседки с повышенным давлением. Мужчина с бочкой объявил, что давление сейчас у всей очереди, а воды нет вторую неделю. Настасья Петровна напомнила про прошлый четверг. Мужчина признал, что вода была пятнадцать минут и закончилась, пока он разворачивал шланг.

— Значит, шланг у вас длиннее графика, — сказала Олеся и прикрепила к бочке две синие прищепки. — Больше двух ёмкостей за один подход не набираем.

Мужчина перестал спорить и занялся колесом тележки. Оно застряло в выбоине, бочка накренилась, а очередь отступила. Благодаря прищепкам пятеро не промочили обувь ещё до появления воды.

Я поставила канистры возле забора и достала телефон. Хотела записать время запуска. После прежних дел я записывала всё, что казалось обычным до первой неприятности.

— Разговоры не записывай, — сказала Настасья Петровна. — Трубу послушай.

Сначала я услышала далёкий шум насоса. Он доносился со стороны СНТ, из-за огородов и полосы кустов. Затем металл под рукой дрогнул.

Первый удар прозвучал близко и ясно. Через короткую паузу пришёл второй. Третий прозвучал позже и оказался глуше; звук пришёл с другой стороны — не от насосной, а от старой дороги вдоль деревенских участков.

Очередь на секунду замолчала. Потом вода с плеском ударила в подставленное ведро, и все сразу вспомнили, зачем пришли.

— Опять три, — сказал невысокий пожилой мужчина возле крайнего забора.

Он стоял без ёмкостей. На поясе висела связка ключей, а под мышкой была сложена газета. Я знала его в лицо, но имени не помнила.

— Николай Кузьмич, — подсказала Олеся, не прекращая переставлять вёдра. — Главный человек по вопросам, на которые правление не хочет отвечать.

— Я не главный, — возразил он. — Я единственный, кому ещё не надоело спрашивать.

Я показала запись на телефоне и назвала время запуска — восемь ноль три. Николай Кузьмич уточнил, отметила ли я направление третьего удара. Услышав про старую дорогу, он кивнул и убрал газету под мышку.

— После воды подойдите к границе. Покажу, что они там нарисовали.

Я спросила, кого он имеет в виду. Ответ последовал сразу.

— Тех, у кого старая труба каждый год оказывается в новом месте.

Олеся протянула мне пустую канистру и сняла с ручки синюю прищепку. Вторая канистра уже стояла полной.

— Иди. Твою очередь я сохраню. Но прищепку оставлю в залог.

Через двадцать минут мои канистры стояли у крыльца, а я шла за Николаем Кузьмичом вдоль задних огородов. Между деревней N и СНТ тянулся водопроводный коридор. Среди новых заборов он выглядел полосой бурьяна, заросшей крапивой. Николай Кузьмич считал иначе.

Он остановился возле бетонного колодца, скрытого травой, и достал большой рожковый ключ. На губках ключа была свежая ржавчина.

Я спросила, не случилась ли авария. Николай Кузьмич покачал головой.

— Проверка. Авария у нас начинается, когда правление говорит, что всё под контролем.

Он присел и постучал ключом по открытой части трубы. Один раз, потом второй. Звук пошёл по металлу к насосной и быстро затих. Мы подождали, не двигаясь.

Из земли левее забора донёсся третий, негромкий, но отчётливый удар. Николай Кузьмич ключом больше не касался трубы.

— Вот, — сказал он. — Я даю два, а от старой линии приходит третий. По нынешней схеме её здесь нет.

Я присела рядом и приложила пальцы к металлу. Труба слегка дрожала от воды. Готового объяснения у нас не было. Оставались только звук со стороны старой дороги и Николай Кузьмич, который знал, что услышит. Я предположила, что отклик даёт старое соединение или пустая ветка.

— Может. Поэтому я и проверяю, а не свечку ставлю.

Николай Кузьмич не просил верить ему. Он хотел, чтобы я проверила его вывод.

Он провёл меня ещё метров тридцать вдоль забора, отодвинул лопух и показал верхушку деревянного колышка. Дерево почернело, край был стёсан. Чуть дальше торчал новый металлический знак с яркой краской.

Металлический знак Николай Кузьмич назвал новым, а деревянный — старым. Между ними было почти два метра. Я заметила, что колышек мог остаться от прежнего забора. Николай Кузьмич ответил, что таких знаков три и все они ведут к старой клапанной камере.

— Где она? — спросила я.

— Узнайте у правления. На бумаге её убрали. В земле она от этого легче не стала.

Он вытащил из газеты сложенный лист, но разворачивать не стал. Бумага была исписана с обеих сторон, и сквозь сгиб просвечивал синий штамп.

Я приняла лист за копию старого плана, но Николай Кузьмич объяснил, что это выписка из протокола. План лежал у него дома, однако не хватало второго листа.

— Через неделю покажу. По четвергам видно, где вода идёт. Без давления можно спорить до зимы.

Я ещё раз осмотрела колышек. Земля вокруг была плотной, трава не примята. Свежих следов работы я не увидела. Я согласилась встретиться в следующий четверг у колонки и сравнить план с новой схемой.

— Сначала сравните даты. Схему можно перерисовать, дату труднее.

Новая схема, по его словам, висела на стенде правления. Николай Кузьмич указал в сторону СНТ и спрятал лист обратно в газету.

— Рядом найдёте объявление, что нас опять спасут за наши же деньги.

Правление СНТ размещалось в небольшом домике возле дороги к насосной. На стенде висел лист с крупным заголовком «Внеочередное общее собрание». По краям его теснили квитанции и старые объявления. Собрание назначили на воскресенье. Объявление появилось сегодня — это подтверждала дата внизу.

Я прочитала повестку дважды. Главным вопросом была продажа части общего имущества для переноса водопровода. Формулировка звучала спокойно, однако три дня на обсуждение настораживали.

Женщина за моей спиной разрешила читать объявление, но запретила его снимать: потом в чатах появлялись обрезанные снимки и чужие выводы. Ей было лет шестьдесят. Она была в светлой рубашке с закатанными рукавами, а связку ключей прижимала к папке, чтобы ключи не звенели.

— Тогда дайте полную копию, — предложила я.

Она посмотрела на меня с усталостью человека, который уже провёл этот разговор несколько раз. Она перехватила папку другой рукой, но стенд не заслонила.

— Лидия Серова, председатель товарищества. А вы?

Я представилась и объяснила, что живу в деревне у Настасьи Петровны, а сегодня услышала три удара перед подачей воды. Серова сразу поняла, о каком звуке речь.

— Удары у нас слышат все, — сказала Серова. — Особенно перед собранием. После собрания обычно перестают.

— Трубы изношены?

— Этим трубам больше лет, чем половине наших споров. Мы латали их четыре сезона. Взносы платят не все, поэтому насос ремонтируем частями. К августу ещё и пожарный пруд мелеет. Покупатель готов оплатить новую линию. Для людей это шанс получать воду дольше пятнадцати минут раз в неделю.

Она говорила без заученной торжественности и знала проблему изнутри. На папке были следы воды, а на рукаве — ржавая полоса. Удобным злодеем Серова не выглядела, спасителем тоже.

Я спросила, почему собрание назначили через три дня. Серова объяснила, что предложение покупателя действует до понедельника, а новую схему закончили только вчера.

Она сняла со стенда прозрачный файл и показала план. По краю участков шла новая линия, прямее старой дороги. Общий коридор сужался возле границы с деревней и выходил к полосе земли, которую собирались продать.

В нижнем углу стояла вчерашняя дата. Исходную схему упомянули в примечании, но к объявлению не приложили. Я спросила, где можно сравнить старый и новый варианты. Серова ответила, что архивную папку ещё поднимают, а членам товарищества покажут материалы перед собранием. До воскресного решения оставалось меньше трёх дней.

— Кадастровый инженер Вадим Горшков, — представила Серова мужчину, который подошёл от насосной. — Он готовил материалы.

Горшков был моложе председателя. На нём была чистая рабочая рубашка, а в руке он нёс планшет. Он взглянул на мой телефон и спросил, записывала ли я звук. Я ответила, что отметила только время ударов.

— Звук нужнее. У нас незаконные врезки, из-за них давление гуляет. Потом владельцы открывают по три крана и обвиняют насос. К вечеру сами увидите.

Я сказала, что Николай Кузьмич считает старый коридор сдвинутым. Серова устало выдохнула, а Горшков усмехнулся и провёл пальцем по новой линии.

— Николай Кузьмич считает своим всё, до чего может дойти с рулеткой. Старые колышки не доказывают границу. Их ставили у старых заборов и временных канав.

Я спросила, почему тогда Николаю Кузьмичу не показывают исходные документы. Ответ у Горшкова был готов.

— Правление не справочное окно, — ответил Горшков. — К тому же половина архивов промокла.

Серова закрыла файл и прижала его к папке. На секунду она посмотрела в сторону насосной, где гудел мотор.

— Я дам вам копию повестки и график подачи воды. После обеда зайдите. Но прошу не разгонять скандал до собрания. Нам нужна новая труба, а не ещё одна война у колонки.

Я согласилась. Необходимость ремонта была очевидна, но сроки сделки выглядели подозрительно. Горшков проводил меня взглядом до поворота, затем открыл наружный шкаф возле насосной. Он скрылся за дверцей вместе с планшетом, и через секунду внутри щёлкнуло реле.

К вечеру вода почти исчезла. Сначала струя в моём домике стала слабее, потом из крана вышел воздух. Со стороны улицы донеслись голоса. Я вышла и увидела, что утренняя очередь переместилась от колонки к калитке Настасьи Петровны. Теперь они пришли без вёдер, но с версиями.

Мужчина с бочкой винил одновременный расход. Женщина в соломенной шляпе уверяла, что открыла один кран, да и тот у соседки. Олеся напомнила про давление.

— Давление прошло. Теперь у соседки настроение, — сообщила женщина.

Настасья Петровна вынесла две одинаковые трёхлитровые банки и два куска шланга. Банки и шланги она поставила рядом, а затем сама назначила, какую банку нести к каждому крану.

— Раз говорить все умеют, будем мерить молча.

Одну банку поставили под кран у её летней кухни, вторую я отнесла в свой домик. Олеся включила секундомер. За первую минуту банки наполнились почти одинаково. При втором замере вода пошла слабее, но тоже без заметной разницы.

Мужчина с бочкой решил, что общий расход всё объяснил. Настасья Петровна остановила его раньше, чем он успел объявить себя правым.

— Насос снова дал короткий толчок.

Со стороны СНТ донёсся короткий гул. Труба под ногами дрогнула. Вода в банках поднялась на несколько сантиметров, затем струя в моём кране резко ослабла, а у летней кухни ещё текла вода.

Олеся посмотрела на секундомер и повернула экран ко мне. Разница между кранами дошла почти до двадцати секунд.

— Разница появилась после второго запуска.

— Не запуска, — поправил Николай Кузьмич. Он подошёл со стороны колонки и присел возле шланга. — Короткого переключения.

Я спросила, можно ли сделать такое переключение вручную. Николай Кузьмич кивнул.

— Можно, если есть доступ к шкафу или насосной. При обычной подаче давление падает постепенно. Здесь ветку открыли, потом прикрыли.

Я спросила, какую именно. Николай Кузьмич посмотрел в сторону старой дороги. Над кустами виднелась крыша насосной.

— Ту, которой на новой схеме нет.

Мужчина с бочкой хотел возразить, но Олеся показала ему красную прищепку. Утром он считал их глупостью, а к вечеру уже уважал систему больше, чем соседей.

Вода вернулась ненадолго и снова пропала. Люди разошлись, унося недолитые ёмкости. Настасья Петровна оставила обе банки на лавке и велела не выливать воду до утра. По уровню было видно, что после второго толчка у её крана осталось больше воды, у моего — меньше.

Николай Кузьмич задержался у калитки и проверил, застёгнут ли карман с газетой. Уходить он не спешил.

— В следующий четверг принесу план, — сказал он. — Только вы не Серовой его отдавайте.

— Я пока никому ничего не собираюсь отдавать.

— Все так говорят, пока им не объяснят, что товариществу нужнее.

Он ушёл по улице, постукивая ключами о ладонь. Я вернулась в домик, записала время второго толчка и закрыла кран. День начинался как спор о вёдрах, а закончился старой линией, которой не было на бумаге.

Ночью я проснулась от одного глухого удара. Он прошёл по трубе под раковиной и затих в стороне старой дороги. Я включила лампу, открыла тетрадь и записала рядом со временем слова Николая Кузьмича: вода идёт не по той границе, которая нарисована на новых схемах.

Глава 2. Четверг без Николая

К следующему четвергу жара не ушла, зато деревня привыкла жаловаться на неё с выражением людей, которых обманули лично. Я пришла к колонке раньше восьми и поставила канистры у забора. В кармане лежала тетрадь, в телефоне — запись прошлой недели, а место у крайнего столба пустовало: Николай Кузьмич не пришёл.

Он обещал принести старый план и обычно приходил первым. По словам Настасьи Петровны, Николай Кузьмич вставал в половине шестого круглый год, хотя четверговая вода в холодный сезон ему не требовалась. Привычка у него считалась важнее сезона.

Олеся появилась с коробкой прищепок и сразу заметила пустое место.

— Может, сегодня без председателя очереди? — спросила я.

— Председатель не выжил ещё в прошлый раз. Но Николай Кузьмич всегда был здесь до нас.

Она оглядела дорогу. У колонки уже собрались дачники. Мужчина с бочкой снова привёз свою тележку, но теперь поставил её так, чтобы колесо не угодило в выбоину. Женщина в соломенной шляпе принесла два ведра и справку от соседки, написанную на обороте чека.

— Чтобы вы не думали, что я выдумала давление, — объяснила она Олесе.

— Давление у нас сегодня проверяется водой, а не документами.

Настасья Петровна нажала рычаг колонки и посмотрела на меня.

— Пришёл?

— Нет.

— Значит, подождём до включения.

Ждать пришлось среди разговоров о воскресном собрании. Лидия Серова обещала показать материалы перед голосованием, однако копию старого плана никто не видел. По очереди прошёл слух, что Николай Кузьмич уехал к сыну. Он звучал уверенно, хотя ни один человек не мог назвать время отъезда.

— Вчера вечером уехал, — сказала женщина в шляпе.

— Вы видели?

— Нет. Мне Тамара сказала.

Тамара стояла через три человека и сразу отказалась от авторства.

— Я сказала, что слышала от правления.

— От кого именно? — спросила Олеся.

Тамара задумалась и посмотрела на дачника с зелёным ведром. Тот поднял обе руки.

— Я только объявление читал.

Олеся опросила людей по одному. Через пять минут выяснилось, что Серова сказала двум дачникам: Николай Кузьмич, вероятно, уехал. Остальные отбросили слово «вероятно» ещё до завтрака.

— Хорошо работает деревенская связь, — сказала Олеся. — Восемь человек, одна догадка, и к восьми утра она уже стала готовой историей об отъезде.

— Он мог уехать, — возразил мужчина с бочкой. — Взрослый человек.

Настасья Петровна поставила возле колонки две пустые банки.

— Мог. Только четверговую воду не пропускал.

Она знала режим Николая Кузьмича. Утром он принимал лекарство, после чего набирал воду и завтракал. Если вода задерживалась, он сидел у колонки с кружкой и ругал график. Однажды насос включили на сорок минут позже, и Николай Кузьмич успел написать жалобу, пока остальные только ругались.

Я набрала его номер. В трубке слышались длинные гудки. Возле колонки не раздалось знакомого звонка, но это ничего не доказывало и спокойствия не добавляло.

Со стороны СНТ подошёл Вадим Горшков. На этот раз без планшета. Он спросил, почему все стоят молча, и услышал сразу пять ответов.

— Николай Кузьмич уехал, — сказал Горшков. — Вчера видел его на дороге. С сумкой.

— Куда шёл? — спросила я.

— К остановке, куда ещё.

— Во сколько?

Он посмотрел на небо, словно время было записано там.

— Поздно. Часов в одиннадцать.

Олеся вынула телефон.

— Последний автобус прошёл раньше.

— Значит, его забрали. Я подробностей не спрашивал.

Горшков подошёл к шкафу возле насосной и открыл дверцу своим ключом. Я вспомнила два удара Николая и третий отклик старой линии. Сегодня Николай не пришёл, но доступ к системе у Горшкова оставался.

Лидия Серова появилась через несколько минут. Она принесла пачку объявлений и начала раздавать их дачникам. В каждом сообщалось, что собрание состоится в воскресенье независимо от числа слухов, жалоб и личных обид. Последние два слова были вписаны от руки.

Я спросила про Николая Кузьмича. Серова ответила, что ей передали о его отъезде.

— Кто передал?

Она кивнула в сторону насосной.

— Вадим видел его на дороге. Вера, взрослые люди не обязаны отчитываться перед колонкой.

— Он обещал принести мне документы.

— Николай обещал документы всем. Чаще приносил вопросы.

Серова говорила с раздражением, но не выглядела встревоженной. Для неё отсутствие Николая решало одну проблему перед собранием. Возможно, именно поэтому версия об отъезде показалась ей удобной.

В насосной загудел мотор. Около колонки прекратили спорить и выставили вёдра. Я ждала знакомого дрожания трубы, но Настасья Петровна коснулась моего локтя.

— Иди к его дому.

— А вода?

— Воду без тебя наберём.

— И прищепку сохраним, — добавила Олеся. — У тебя белая, без права на скандал.

Я успела сделать несколько шагов, когда из трубы пришли два коротких удара. Они прозвучали близко друг к другу. Третий пока не ответил.

Дом Николая Кузьмича стоял на краю деревни, ближе к дороге в СНТ. Калитка была закрыта на задвижку изнутри, но невысокий забор позволял видеть двор. На столе под навесом осталась кружка. У крыльца стояли рабочие сапоги, которыми Николай пользовался на участке. Дверь дома была заперта.

Соседка вышла, когда я второй раз позвала хозяина. Невысокая женщина в домашнем платье остановилась у своей калитки и прижала ладонь к груди.

— Не входите без него. Он не любит.

— Я и не собираюсь. Вы видели, как он уезжал?

— Нет. Вечером свет горел. Потом дождь начался.

— Сильный?

— Минут десять. Мне бельё намочил, а земле почти ничего.

Её звали Нина Андреевна. Она знала, что сын Николая жил в городе, но адреса не знала. Телефон сына был записан у Серовой, потому что правление собирало контакты на случай аварий.

Я прошла вдоль забора, не заходя во двор. Возле калитки в траве белел небольшой аптечный пакет. Он лежал у нижней доски, словно выскользнул из руки при выходе. Сверху бумага оставалась чистой, снизу потемнела от воды.

— Это его? — спросила я.

Нина Андреевна наклонилась, но через забор не потянулась.

— Из нашей аптеки. Николай вчера ходил. У него таблетки закончились.

На пакете сохранился чек. Время покупки — без двадцати семь вечера. Дождь, по словам соседки, начался после полуночи. Значит, пакет пролежал на земле ночью, а не выпал сегодня утром.

Я сфотографировала его на месте и позвонила участковому. Тот выслушал меня без восторга, но после слов про лекарства обещал приехать. Он попросил ничего не трогать и найти родственника.

Возле калитки земля была размокшей сильнее, чем у соседнего забора. Вода стекала сюда из водосточной трубы. На влажном участке отпечатался носок ботинка. След шёл от двора к дороге. У края канавы рисунок подошвы расплылся, а рядом тянулась широкая полоса. В ней не было чёткого следа колеса. Скорее, по земле протащили тяжёлую сумку или человек оступился и провёл ногой по грязи.

На доске забора остался свежий мазок грязи. Он начинался на уровне ладони и уходил вниз.

Нина Андреевна подошла ближе, но осталась за своей калиткой.

— Может, упал?

— Мог.

— И всё равно уехал?

— Пока не знаю.

Я позвонила Серовой и попросила номер сына. Она начала объяснять, что персональные данные не раздают соседям. После слов про пакет с лекарствами Серова продиктовала номер, но попросила не называть её источником. В деревне охрана персональных данных обычно заканчивалась там, где начиналась ответственность.

Сын Николая ответил не сразу. Его звали Михаил. Услышав имя отца, он решил, что речь о собрании, и тяжело вздохнул.

— Он опять жалобу написал?

— Он пропал. Вы ждали его вчера или сегодня?

Молчание в трубке длилось несколько секунд.

— Нет. Мы виделись две недели назад. Он не собирался приезжать.

— У него есть ключи от вашей квартиры?

— Есть, но он не ездит без звонка. А что случилось?

Я описала только то, что видела. Михаил позвонил отцу со второго телефона и вернулся к разговору через минуту.

— Не отвечает. Утром обычно отвечает. У него лекарства по времени.

Михаил уточнил, лежит ли на столе синяя папка. С улицы я видела только кружку и сложенную газету. Папки под навесом не было. Он сказал, что отец собирался взять на встречу старую схему и два дня проверял, все ли листы на месте. После этого просьба не входить в дом прозвучала уже не как осторожность, а как необходимость сохранить то, что осталось.

Он обещал приехать и попросил не заходить в дом до участкового. Это совпадало с моим намерением, хотя Нина Андреевна всё ещё смотрела на меня так, словно журналисты открывали двери взглядом.

Участковый приехал через сорок минут. Он осмотрел калитку и пакет, записал данные Нины Андреевны и связался с Михаилом. В дом без родственника входить не стал. След у канавы он сфотографировал с линейкой и признал, что версия добровольного отъезда требует проверки.

— Следы после дождя? — спросила я.

— Часть до, часть после. Здесь земля сохнет неравномерно.

— Полоса к дороге вас не смущает?

— Смущает всё, что вы уже успели назвать следом волочения.

— Я назвала полосой.

— Вот полосой и оставим.

Он говорил спокойно, но пакет с лекарствами забрал в перчатках. Это было важнее замечания. Михаилу он велел ехать прямо к дому и взять документы отца.

Когда я вернулась к колонке, воду уже отключили. Мои канистры стояли у калитки Настасьи Петровны, а на одной ручке болталась белая прищепка. Олеся сидела на лавке и записывала ответы дачников.