Книга 16. Следствие ведут духи. Дата открыта

Глава 1. Чужая папка

Я толкнула тяжёлую дверь районного ЗАГСа плечом, потому что сумка была в одной руке, а другую Антон не отпускал. Дверь сразу потянуло обратно, и мы на несколько секунд застряли на пороге: я пыталась войти, Антон — придержать створку, а женщина за нами — протиснуться между нами с букетом белых роз.

— Молодые люди, вы определитесь, — сказала она. — Или внутрь, или семейную жизнь начинайте прямо здесь.

Мы вошли. Антон отпустил дверь только после того, как пропустил женщину, и посмотрел на меня.

— Первый совместный экзамен провален.

— Зато без жертв.

— Букет пострадал.

Женщина впереди поправила смятый целлофан и обернулась. Пришлось сделать вид, что мы обсуждали не её розы, а собственную готовность к браку.

В холле было светло, тесно и торжественно только наполовину. У автомата электронной очереди спорили две семьи. Тётя жениха требовала войти в кабинет первой, сотрудница терпеливо повторяла, что пригласят только заявителей.

Антон остановился так резко, что я едва не наступила ему на пятку.

— Прежде чем начнём, договоримся ещё раз.

— Мы уже договорились дома.

— Дома ты искала паспорт, а я проверял время. Это не считается разговором.

Он говорил спокойно, но большой палец всё ещё прижимал край моего кольца. После предложения прошло меньше месяца. Я успела привыкнуть к самому кольцу, но не к тому, что теперь любой серьёзный разговор начинался с его блеска на руке.

— Хорошо, — сказала я. — Не угадываем, что чувствует другой. Спрашиваем прямо.

— И отвечаем прямо.

— Даже если ответ неудобный.

— Особенно тогда.

— Ты волнуешься?

— Да. А ты?

— Очень.

Антон кивнул, будто получил нужную цифру для расчёта.

— Уже легче.

— Тебе?

— Нам обоим. Ты перестала изображать человека, который пришёл поменять банковскую карту.

Я хотела возразить, но заметила, что прижимаю сумку к себе обеими руками. Так стоят у банковского окна, ожидая, что заявление вернут на доработку.

Мы подошли к автомату. Антон выбрал подачу заявления, получил талон и сразу посмотрел на табло, двери кабинетов и номера окон.

— Ты уже строишь маршрут отступления? — спросила я.

— Проверяю, куда нас вызовут. Здесь окно четыре, там пять, а указатель ведёт к шести через коридор. Если пропустим номер, придётся снова брать талон.

— Мы ещё не подали заявление, а ты уже защищаешь наш брак от электронной очереди.

— От электронной очереди лучше защищаться заранее.

Почти у каждой пары была одинаковая кремовая папка с серебристой надписью «ЗАГС». Такие же лежали на стойке администратора: в них посетители носили бланки между окнами.

— А я вижу другую опасность, — сказала я. — Папки одинаковые.

— Не бери чужую.

— Спасибо. Без тебя я бы не догадалась.

— Ты однажды принесла домой папку с протоколом собрания соседнего дома.

— Она сама лежала под моими документами.

— Именно так и начинаются наши дела.

Я пообещала, что сегодня не стану вмешиваться ни в одну чужую свадьбу. Антон попросил повторить обещание без улыбки. У меня не получилось, но он всё равно принял его как временно действующее.

У стойки нам выдали папку и короткий бланк с данными для проверки. Сотрудница показала на свободный столик у окна.

— Паспорта пока не вкладывайте. Сначала проверьте написание. Потом вас вызовут.

На столике уже сидела девушка в белом жакете и звонила матери.

— Мама, нет, свидетели не нужны. Нет, это не значит, что свадьба ненастоящая. Нет, папе пока не говори, он опять позовёт баяниста.

Она заметила нас, закрыла микрофон ладонью и виновато улыбнулась. Мы устроились на краю стола. Антон положил талон перед собой, я открыла папку.

Внутри вместо чистого бланка лежали чужие бумаги. Верхний лист был сложен вдвое. На уголке стояла синяя отметка: окно № 3. Наш талон относился к окну № 5.

— Не наша, — сказал Антон.

— Вижу.

— Закрой и отнеси сотруднице.

— Сначала проверю, нет ли наших листов ниже.

— Вера.

— Я не читаю. Я ищу свой бланк.

Девушка в белом жакете снова закрыла телефон ладонью и шепнула:

— Лучше сразу вернуть. Я уже два раза перепутала. Здесь у всех одинаковые.

Я поблагодарила её и подняла сложенный лист. Под ним действительно оказался чистый бланк, но из сгиба выпала небольшая записка. Она легла на стол между нашими руками. Не прописывай его.

Четыре слова были написаны с нажимом, без обращения и подписи. Последняя буква в слове «его» ушла вниз, будто ручку дёрнули.

Девушка рядом перестала говорить в телефон.

— Это вам? — спросила она.

— Нет, — ответили мы с Антоном одновременно.

Она собрала бумаги и отошла к другому столику. Мать в телефоне всё ещё спрашивала про баяниста.

Антон не взял записку. Он придвинул папку ближе и посмотрел на номер, напечатанный в правом верхнем углу чужого заявления.

— Зафиксируем факт. Папка с отметкой третьего окна. Номер заявления другой. Записка лежала внутри сложенного листа.

— И предупреждение.

— Пока только текст. Мы не знаем, кому он адресован и кто его написал.

— Человек явно не хотел, чтобы мужчину прописывали.

— Или не хотел, чтобы так подумали. Сначала возвращаем папку.

Я достала телефон.

— Сфотографирую, как лежали бумаги.

— Без фамилий.

— Я понимаю.

— Я знаю. Поэтому и говорю прямо, а не начинаю выразительно смотреть.

После истории с его старым телефоном мы договорились не считать хорошие намерения разрешением. Я закрыла фамилию чистым бланком, сфотографировала номер, отметку окна и записку, затем вложила всё обратно.

У стойки мужчина пытался вручить сотруднице коробку конфет за удобную дату. Та объясняла, что дату выбрала система, а подарок принять нельзя. Мужчина спрятал коробку под куртку и стал выглядеть подозрительно. Я дождалась своей очереди.

— Нам дали чужую папку, — сказала я. — Внутри номер другого заявления и записка.

Сотрудница перестала следить за мужчиной с конфетами.

— Покажите.

Она проверила листы и позвала коллегу из третьего окна. Та вышла из кабинета следом за бабушкой, которая сообщала родным, что хорошая фамилия в семье одна и менять её никому не следует.

— Папка откуда?

— Со стойки, — ответила сотрудница. — Лежала в стопке для новых заявителей.

Женщина из третьего окна перелистала бумаги и задержалась на номере.

— Это старое заявление. Оно не должно быть здесь.

— Насколько старое? — спросила я.

Антон слегка коснулся моего локтя. Не остановил, а напомнил о нашем обещании.

— Мы возвращаем чужие документы, — сказал он. — Но хорошо бы убедиться, что папка не попадёт следующей паре.

— Не попадёт, — заверила сотрудница. Она убрала папку в нижний ящик и повернула ключ. — Спасибо, что вернули.

— А записка? — не удержалась я.

— Личная бумага. Разберёмся по номеру заявления.

Ответ был вежливым и окончательным. Нам выдали новую папку, на этот раз пустую. Антон проверил её сам, потом передал мне.

— Видишь? — спросил он. — Возвратили, сообщили, получили новую. На этом можно остановиться.

— Конечно.

— Ты сейчас согласилась слишком быстро.

— Я умею останавливаться.

Мужчина с конфетами кашлянул за нашей спиной. Коробка под курткой хрустнула, и он поспешно вышел в холл.

Мы вернулись к столику. Рядом невеста заполняла бланк, пока две родственницы спорили о её будущей фамилии. Жених нёс сумку и разумно молчал.

Наша папка была чистой. Антон сверил мои данные, я — его. Ошибок не оказалось, и это удивило меня сильнее, чем должно было.

— Здесь всё правильно.

— Не произноси это рядом с принтером.

Принтер у стойки сразу зажужжал и остановился. Я посмотрела на Антона, но он уже делал вид, что совпадение его не заинтересовало.

Нас вызвали к окну № 5. За стеклом сидела Ирина Сергеевна — имя я прочитала на табличке. Она попросила паспорта, сверила данные и быстро объяснила порядок подачи: за нами ждали ещё три пары, а младенец в очереди уже выражал своё мнение о работе учреждения.

Мы подписали заявление не сразу. Сначала я дважды перечитала строку с фамилиями после брака. Там пока стояли наши нынешние. Этот вопрос мы ещё собирались обсудить спокойно, без семейного хора и фотографий счастливых людей на стенах. Ирина Сергеевна заметила паузу.

— Можно оставить свои фамилии. Решение указывается здесь.

— Мы знаем, — сказал Антон. — Нам нужно ещё раз проговорить это вдвоём.

Она кивнула и не стала помогать советом. Мне это понравилось. В ЗАГСе оказалось редкостью оставить жениху и невесте право на собственный разговор.

— Сегодня заявление принимаем без окончательного выбора даты, — пояснила Ирина Сергеевна. — Посмотрите доступные варианты и подтвердите позже в установленный срок. Уведомление придёт каждому.

Антон задал два вопроса о подтверждении. Я слушала и старалась не думать о нижнем ящике третьего окна. Не получалось. Четыре слова уже сидели в памяти, хотя я видела их меньше минуты. Не прописывай его.

Фраза была грубой и разговорной. Не «не регистрируй по месту жительства», не «не давай согласия». Так предупреждают близкого человека, когда времени на точность уже нет.

— Вера? — позвал Антон.

Я подняла голову. Ирина Сергеевна ждала мою подпись.

— Да. Простите.

Я подписала. Антон сделал то же самое. Сотрудница поставила отметку, вернула паспорта и вложила наш экземпляр в новую папку.

— Поздравлять пока рано, — сказала она. — Но заявление принято.

— Это уже больше, чем было утром.

В холле он забрал папку у меня и внимательно осмотрел.

— Что ты делаешь?

— Исключаю повторение.

— Мы не можем каждый раз проверять её на свет.

— Можем. Но есть способ проще.

У стойки лежали узкие ленты для памятных свитков. Я спросила сотрудницу, можно ли взять одну. Она разрешила, и я обвязала нашу папку зелёной лентой. Бант получился кривым. Антон молча поправил его, но я отобрала папку.

— Не надо. Это мой способ исключить повторение.

— Твой способ выглядит так, будто папка получила травму.

— Зато я узнаю её среди тысячи.

— Среди тысячи травмированных папок?

— Не придирайся. Сегодня у нас важный день.

Во дворе фотографировали молодожёнов. Жених старался обнять невесту и не наступить на подол, а фотограф в третий раз просил их смотреть друг на друга естественно. Естественность закончилась у всех. Антон встал рядом со мной.

— Хочешь уйти сразу или посидим пять минут?

Он не стал решать за меня, что после подачи заявления полагается радоваться, обниматься или звонить родным. Просто спросил.

— Посидим, — ответила я. — Я хочу запомнить, что мы сделали это без спора.

— Мы поспорили о папке.

— Это не считается. Папка была чужая.

— Хорошо. Тогда без спора о нас.

Мы сели на скамью у окна. После подачи заявления я немного успокоилась. Дата и фамилии пока оставались открытыми, но меня впервые не пугало, что важные вопросы ещё не решены. Они были нашими, и мы собирались обсуждать их вместе.

Олеся прислала сообщение: «Ну что? Государство согласилось вас поженить или попросило справку от Настасьи Петровны?» Я ответила, что заявление приняли. Следом пришёл вопрос, когда можно начинать командовать.

— Не отвечай, — попросил Антон.

— Почему?

— Любой твой ответ она примет за начало переговоров.

У дверей нас снова догнала женщина с белыми розами. Теперь букет оказался у мужчины, а она объясняла ему, что в торжественном зале следует улыбаться не регистратору, а невесте.

— Вы уже? — спросила она у нас, будто мы состояли в одной очереди много лет.

— Подали заявление.

— Вот и хорошо. Главное — жильё сразу решите. Любовь любовью, а регистрация регистрацией.

Антон посмотрел на меня. Я выдержала взгляд и ничего не спросила. Обещание не вмешиваться в чужие свадьбы ещё действовало.

На улице стало теплее. Мы прошли несколько шагов, и я остановилась у низкой ограды.

— Дай папку, — сказал Антон.

— Она у тебя.

— Я отдал её тебе у окна.

Я посмотрела на руки. В правой был телефон, в левой — ремень сумки. Зелёной папки не было.

— Значит, оставила на скамье.

Мы вернулись. На скамье лежала папка с зелёной лентой. Я выдохнула, взяла её и прижала к боку.

— Вот теперь можно уходить.

— Проверь сумку.

— Зачем?

— Прямой вопрос: ты уверена, что не положила туда документы со стола?

— Уверена.

— Тогда проверка займёт десять секунд и подтвердит твою уверенность.

Я открыла сумку. Сверху лежал кошелёк, под ним блокнот. Между блокнотом и футляром для очков виднелся кремовый угол.

Я медленно вытащила папку.

На ней не было зелёной ленты. В правом верхнем углу стояла синяя отметка третьего окна.

Антон ничего не сказал. Он взял у меня нашу папку, сравнил их и только потом спросил:

— Ты клала её в сумку?

— Нет.

— Сотрудница могла вернуть её вместе с новой?

— Она закрыла старую в ящике. Ты видел.

— Видел. Но факт пока один: чужая папка оказалась в твоей сумке.

— И это тебя не удивляет?

— Удивляет. Просто удивление не помогает понять маршрут.

Он оглянулся на вход, на окна первого этажа и на мои руки, будто у папки могла сохраниться обычная дорога, которую мы пропустили.

— Вернём ещё раз, — сказала я.

— Сначала проверим, та ли это папка.

Я открыла её. Внутри лежал тот же сложенный лист. Записка оказалась на месте, только теперь выступала из сгиба на половину пальца. Я вытянула её за край.

— Мы обещали не читать чужое, — напомнил Антон.

— Лицевая сторона уже прочитана.

— Тогда смотрим только то, что изменилось.

Я перевернула записку. На обороте не было ни слова, но под светом проступили продавленные цифры. Раньше их закрывал сложенный лист. Я наклонила бумагу к окну, и дата стала видна целиком.

Антон достал телефон и сверил календарь.

— Это не сегодняшняя дата.

— Я вижу.

— И не дата подачи заявления по номеру.

— Тогда что?

Он ещё раз посмотрел на цифры, потом на папку с отметкой третьего окна.

— Похоже на дату регистрации. Рядом продавлено слово «отмена».

За стеклом Ирина Сергеевна закрывала нижний ящик третьего окна. Я снова посмотрела на записку, которую уже вернула один раз и не собиралась видеть больше никогда.

Обещание не вмешиваться продержалось до выхода. В сумке снова лежала чужая папка, и утром её пришлось бы вернуть ещё раз.

Глава 2. Дата для двоих

Мы вернулись в ЗАГС через минуту после того, как вышли. Женщина с белыми розами ещё объясняла жениху, куда смотреть во время фотографии, а мы уже снова стояли у стойки с чужой папкой.

Ирина Сергеевна увидела нас из-за стекла и вышла сама. Услышав, что та же папка оказалась в моей сумке, она сначала решила, что мы просто не заметили её среди своих бумаг. Потом открыла нижний ящик третьего окна. Внутри лежали запасные бланки и моток синей ленты. Папки не было.

Она проверила соседнее отделение, затем спросила, куда мы заходили после стойки. Мы успели побывать только во дворе. Сумку я не открывала, а папку достала уже у ограды. На обороте записки мы увидели продавленную дату и слово «отмена».

На лице Ирины Сергеевны появилось выражение человека, которому придётся объяснять руководству вещь, не предусмотренную инструкцией.

Антон показал фотографию. Ирина Сергеевна попросила оставить папку ей, вложила её в большой конверт, заклеила клапан и расписалась поперёк. Сотрудница со стойки тоже поставила подпись и отнесла конверт в кабинет за стеклянной дверью.

— Теперь у папки два свидетеля и один запечатанный конверт, — сказал Антон. — Для обычной вещи этого хватит.

Ирина Сергеевна записала мой номер и попросила не распространять фотографию. Мы согласились. На этот раз Антон проверил мою сумку у самых дверей. В ней лежали только мои вещи. Нашу папку с зелёной лентой он нёс сам.

— Теперь можно выбирать дату.

— После такого это звучит угрожающе.

Мы зашли в кафе через дорогу. Там было почти пусто. Мужчина у окна пытался есть пирожное пластиковой ложкой. Ложка гнулась, мужчина сердился, пирожное держалось лучше всех.

Антон положил нашу папку на стол, но официантка сразу попросила убрать её.

— Соус попадёт, потом будете разводиться из-за пятна.

— Мы ещё не поженились, — сказала я.

— Тогда тем более берегите документы.

Папку пришлось поставить на свободный стул. Уведомление из ЗАГСа пришло, пока нам несли чай. В личном кабинете открылись свободные даты. Антон показал первый подходящий четверг через месяц.

— Рабочий день, — сказала я. — Настасье Петровне придётся выезжать затемно.

— Мы ещё не решили, кого зовём.

Телефон дрогнул. Олеся сообщила, что уже нашла место, где делают хорошие бутоньерки. Следом пришло уточнение от Настасьи Петровны: бутоньерка не освобождает жениха от здравого смысла.

Антон заметил, что нас уже избавили от решения, приглашать ли их. Я поправила: Олеся и Настасья Петровна не ждали приглашения, потому что считали себя частью события задолго до подачи заявления.

Следующий удобный слот приходился на пятницу после обеда. Я написала Олесе, сможет ли она освободиться. Ответ появился сразу: «Я не давала согласия быть свободной во все ваши красивые даты. Но в эту смогу. Молчание родственников оплачивается отдельно».

Мы просмотрели ещё несколько вариантов. Один совпадал с днём первого приезда Антона в деревню N. Другой приходился на дату, когда мы назвали себя парой. Третий нравился мне из-за повторяющихся цифр. Чем дольше мы искали смысл, тем меньше оставалось удобных часов.

Официантка принесла пирог. Мужчина у окна наконец победил ложку, но пирожное уже закончилось.

— Давай выберем день, в который нам удобно прийти, — предложил Антон. — Без проверки судьбы.

— Ты говоришь так, будто судьба ведёт электронную запись.

— Если ведёт, у неё неудобный интерфейс.

Я снова открыла пятницу через пять недель. Четырнадцать двадцать позволяли спокойно приехать, не поднимать Настасью Петровну до рассвета и не заставлять Олесю отменять утренних клиенток.

— Берём? — спросила я.

Антон не нажал кнопку.

— Ты хочешь эту дату?

— Я хочу тебя. Дата мне подходит.

— Это красивый ответ, но он ничего не объясняет. Через пять недель тебе удобно?

Мы успели договориться спрашивать прямо и тут же попытались спрятаться за хорошими словами. Я проверила календарь. В редакции не намечалось больших мероприятий, а в деревню можно было съездить заранее.

— Мне удобно. Я не хочу ждать полгода ради красивого месяца и не хочу спешить, чтобы доказать уверенность.

— Мне тоже подходит. Я закончу два отчёта и не стану переносить чужие встречи.

Мы подтвердили слот. На экране появилась обычная служебная надпись. Никакой музыки не прозвучало. В кафе звякнула чашка, официантка попросила мужчину не проверять розетку ножом, и запись о нашем будущем браке появилась между рабочими встречами.

Я смотрела на дату ещё несколько секунд. Дата не изменилась. Теперь нужно было успеть договориться с близкими, выбрать простой формат и не превратить подготовку в проверку чувств. Ни один пункт не требовал немедленного решения: детали можно было менять, не меняя самого намерения.

Олеся получила дату и через минуту прислала фотографию листа. На нём уже стояли наши имена, а ниже — пометки о машине и причёске. Последняя строка гласила: «Не дать Вере расследовать собственную свадьбу».

Настасья Петровна позвонила сама.

— В пятницу, значит. Правильно. В субботу дороги заняты. Ночевать в городе где будете?

Антон понял вопрос без уточнения.

— У меня, у Веры или отдельно.

— Вот и решите заранее, — сказала Настасья Петровна. — А то люди женятся, потом в коридоре ключи делят.

Она отключилась. Антон придвинул ко мне сахарницу.

— У нас как раз был пункт про жильё.

Меня удивило, что Настасья Петровна дошла до вопроса, который мы откладывали. Антон напомнил: она всегда начинает с двери, а уже потом интересуется торжеством.

Разговор о дате закончился проще, чем я ожидала. Следующий оказался труднее уже с первого вопроса.

— Фамилия, — сказал Антон. — Ты хочешь оставить свою?

— Да.

Ответ вышел слишком быстрым.

— Я тоже оставлю свою, — сказал он. — Точно всё хорошо?

Мне не хотелось менять документы, подпись и имя, под которым меня знали. При этом внутри жила нелепая мысль: разные фамилии придётся объяснять людям, привыкшим измерять семью совпадением в паспорте.

— Я думала, ты можешь воспринять это как отказ от общего.

— Я бы воспринял смену своей фамилии как неудобство. Почему для тебя это должно быть доказательством любви?

— Не должно.

— Тогда оставляем обе.

— Ты не против, что я не стану Ланской?

— Я собираюсь жениться на Вере, а не на окончании слова.

Официантка поставила на соседний стол табличку «Зарезервировано» и посмотрела на Антона с одобрением. Видимо, последняя фраза показалась ей достойной семейной жизни.

— С фамилиями справились, — сказала я. — Теперь жильё.

— Мы могли бы чаще жить у меня. Там проще с парковкой и ближе к моей работе.

Я поставила чашку осторожнее, чем требовалось.

— А моя квартира?

— Остаётся твоей.

— Но жить мы будем у тебя?

— Я предложил вариант.

Красивое «будем жить вместе» до этой минуты казалось понятным. Оказалось, каждый из нас мысленно поставил общий стол в своей комнате.

Антон первым отодвинул телефон.

— Начнём заново. Где ты хочешь жить после регистрации?

— В своей квартире. Это мой дом. Я думала, ты будешь чаще оставаться у меня.

— А я думал, ты чаще будешь у меня. Не каждый день, но большую часть недели.

— Почему?

— У меня отдельное рабочее место. Я не хотел занимать твой стол у окна.

Его ответ был разумным. Меня задело другое: мы оба старались не вторгаться и поэтому заранее отправили другого человека переселяться.

— Мы опять угадали вместо разговора.

— Да. Я не хочу переезжать к тебе с чемоданом на следующий день после регистрации.

— Я тоже не хочу съезжать из квартиры Сергея Николаевича.

— Тогда не назначаем основную квартиру. Проверим, как нам удобно, и обсудим позже.

Счёт принесли в коричневой папке, почти такой же, как свадебная.

— Чужие папки сегодня преследуют нас, — сказала я.

— Эта хотя бы требует только денег.

Мы вышли из кафе с решённой датой, сохранёнными фамилиями и двумя квартирами, ни одна из которых не стала общей по умолчанию.

До моего дома дошли пешком. За двадцать минут Олеся успела назначить себя ответственной за мой внешний вид, предложить Антону отказаться от галстука и сообщить, что Настасья Петровна выбрала пироги.

— Напиши, что мы не просили выбирать пироги.

— Тогда она выберет каравай.

— Пироги подходят.

У подъезда нас встретила соседка с третьего этажа. Она увидела зелёную ленту на папке и прижала ладонь к груди.