Книга 2. Следствие ведут духи. Шёпот глиняной таблички

Глава 5. Шёпот коз

После разговора про сон домового мы долго молчали. Чай уже остывал, пирог ели без прежнего аппетита, и только козы с улицы блеяли на разные голоса, будто по-своему поддакивали Настасье Петровне.

Глиняная плитка на печи лежала на своей полочке как ни в чём не бывало. Но стоило взгляду задеть знак, ночной сон снова начинал прокручиваться в памяти: угольки, складывающиеся в узор, искры, уходящие за околицу, домовой, который вроде бы шутит, но всё равно даёт совет.

Настасья Петровна собрала пустые блюдца к самовару и, не глядя в мою сторону, спокойно сказала:

— Ладно, Вера. Сон с печью мы уже обсудили. Теперь надо ножками походить, а не только головой думать. Сидением ни один клад себя не выдавал.

Олеся тут же оживилась, поправила резинку на хвосте и хмыкнула:

— Головой думать — это пусть Вера, а ножками — это я. Между прочим, местный спец по разведке дворов и окрестностей.

Анфиса улыбнулась, но тревоги в этой улыбке было больше, чем веселья.

— Хоть разведкой назовите, хоть прогулкой, — она посмотрела в окно, где мелькали белые бока её коз. — Только вы мне коз не распугайте, агенты. Они у меня тоже при деле.

— Мы их, наоборот, в секретные сотрудники запишем, — заверила Олеся. — Ты посмотри на морды: чистая оперативная группа.

Лёгкий, почти шутливый тон пришёлся кстати. После ночного сновидения и утреннего шёпота ветра хотелось перевести разговор из области страшилок в область чего-нибудь съедобного и понятного. Но знак на плитке всё равно не выходил из головы.

Я поднялась из-за стола, потянулась и прислушалась к себе: внутри будто щёлкнул невидимый замочек. Пора.

— Пойдём во двор, — сказала я. — А там посмотрим, куда нас козы выведут. Раз домовой через них намекает, грех не воспользоваться.

— О, наконец-то Вера признаёт авторитет козьего шпионажа, — радостно поднялась Олеся.

Настасья Петровна вздохнула, поправила платок и тоже встала.

— Я с вами. Кто-то же должен следить, чтобы вы из разведки в авантюру не скатились.

Мы вышли в сени, обулись и по очереди выбрались на крыльцо. День был тёплый, мягкий; воздух густо пах травой, водой из колодца и свежей выпечкой, которая ещё не успела остыть в печи. Во дворе у Анфисы всё держалось по-хозяйски: грядки, цветы, старый яблоневый склон на пригорке, дровник, курочки по углам. И отдельное царство — козье.

Три белые козы сразу подняли головы. Груша, потяжелее и важнее остальных, лениво жевала траву у изгороди. Пушинка с видом вечной наивности тянула морду к ведру с водой. Ласка уже была где-то на полпути к яблоне: ей всегда нужно было что-нибудь потрогать, понюхать или попробовать.

— Ну здравствуйте, секретные агенты, — сказала Олеся и пошла им навстречу, потряхивая ладонью, будто там был спрятан невидимый сахар.

— Погляди, — шепнула Анфиса, показывая на пригорок. — С самого раннего часа от яблони не отходят. Травы там хватает, но им будто что-то другое нужно. Всё копают и копают.

У яблони земля была неровная: местами истоптанная, местами подрытая, корни кое-где оголились, как старые жилы. Козы топтались рядом, фыркали, цокали копытцами. Ласка старалась особенно усердно — отбрасывала землю в стороны, словно решила выкопать себе подземный тоннель в соседнюю деревню.

— Ну точно, — пробормотала Олеся. — Агенты. Поиск подземных коммуникаций ведут.

— Может, им там просто прохладнее, — осторожно предположила я, хотя сама себе не поверила.

Мы подошли к пригорку. Под ногами хрустели сухая трава и мелкие веточки. Яблоня раскидывала ветви низко, до листьев легко было дотянуться рукой. На ветке висело несколько недозрелых яблок. Всё выглядело очень обычным, деревенским, и только настойчивая суета коз нарушала привычную картину.

Ласка сделала особенно резкий рывок копытцем, земля ссыпалась вниз, и под корнями яблони мелькнуло что-то жёлтовато-кирпичное — небольшой обломок, слишком заметный среди серой земли.

— Стой, — вырвалось у меня.

Коза отступила на шаг и фыркнула. Олеся рассмеялась:

— Видишь, понимает, что начальство подъехало.

Я опустилась на корточки и осторожно разгребла землю пальцами. Под влажным слоем появился кусочек обожжённой глины: не свежий, потемневший, чуть шероховатый. Когда черепок очистился травой, на краю проступили знакомые линии — обугленные, будто когда-то сильно нагревались.

— Настасья Петровна, — позвала я спокойно, хотя голос прозвучал немного выше обычного.

Она неторопливо подошла и достала из кармана своей безразмерной кофточки маленькую лупу. Этот предмет уже стал частью её образа — почти как удостоверение у участкового.

— Дай сюда, — сказала она деловито.

Черепок лёг ей на ладонь. Настасья наклонилась, посмотрела через лупу.

— Так… — протянула она. — Линии знакомые. Вера, смотри-ка. Видишь этот изгиб? Как у твоей плитки на печи, только тут кусок.

Сначала я по привычке отстранилась, потом снова потянулась ближе. Знак действительно был похож. Не полностью, конечно: часть узора исчезла вместе с остальной плиткой. Но сохранившиеся линии казались роднёй тому переплетающемуся символу из дома Анфисы.

— Значит, это… — начала я и не договорила, чтобы не спугнуть ощущение.

Олеся заглянула нам через плечо.

— Ага, — сказала она. — Это у нас улика. Козы официально зачисляются в следственную группу. Вера, принимай пополнение.

Козы будто всё слышали. Груша важно мотнула бородкой, Пушинка тихо блеяла, а Ласка снова лезла носом к тому месту, откуда мы вытащили черепок.

Воздух вокруг яблони стал плотнее. Сначала это можно было списать на жар и воображение, но привычное козье блеяние вдруг начало складываться в странный ритм. Звуки не становились настоящей мелодией; скорее они слипались в нерешительные слоги, то сходились, то снова распадались.

— Вам не кажется, что они… — прошептала я.

— Что? — Настасья Петровна подняла голову от черепка.

Пришлось замереть и прислушаться. Ласка тянула один звук, Груша отвечала коротко, Пушинка вмешивалась тонким голосом. Вместе это звучало так, будто кто-то через козий хор пытался протолкнуть слова:

— Ко-па-ай… у ко-лод-ца… на за-бро-шен-ном… учас-ке…

Слова рвались и ломались, но смысл улавливался. Или придумывался — тут уже трудно было поручиться. Только он слишком точно совпадал с тем, что домовой ночью выкладывал искрами, и с тем, что мы обсуждали за чаем: заброшенный участок, колодец, корни. Всё вдруг сшилось в один узел.

По коже прошёл холодок, хотя солнце грело щёки.

— Вера, ты чего? — Олеся толкнула меня плечом. — С лица спала. Что, опять голос духов?

Обычная реальность двора вернулась сразу: козы, яблоня, запах навоза и травы.

— Мне… показалось, — сказала я. — Словно они шепчут. Про колодец на заброшенном участке.

Настасья Петровна посмотрела с интересом.

— Про колодец? Это ты со сна додумала или из нового источника информации?

— Из козьего, — честно ответила я. — Не уверена, что это не воображение. Но совпадение странное.

Олеся округлила глаза.

— Всё, официально. Козы умеют шифровать послания. Надо было мне маникюрный салон не открывать, а школу экстрасенсорных животных.

Анфиса всё это время стояла чуть в стороне. Теперь она неуверенно перекрестила воздух.

— Вы не шутите так, девчонки, — попросила она. — У меня от слова «заброшенный участок» внутри всё сжимается. Там и так народ боится лишний раз ходить, а вы ещё свои тайны с козами накидываете.

— Никто не накидывает, — мягко сказала Настасья. — Мы просто наблюдаем. Козы у тебя особенные, Анфиса. Скажи спасибо, что не к соседскому сараю копытами бьют, а у своей яблони.

Она ещё раз посмотрела на черепок и спрятала его в платок, аккуратно завернув края.

— Ладно. Этот кусочек пусть пока поживёт у меня. Вечером посмотрим, как он с плиткой разговаривает. Может, ещё что-то вспомню.

— А я… — начала было я и замолчала: Ласки нигде не было.

Груша с Пушинкой стояли на месте, отмахивались от мух хвостами и мерцали белыми боками на солнце. А Ласка исчезла.

— Ласка где? — спросила я.

Анфиса тоже огляделась и охнула.

— Да что ж это за наказание-то такое… Ласка! Ласка, немедленно сюда!

Во дворе стало подозрительно пустовато. Только по ту сторону огорода белела спина за невысокой изгородью.

— Я пойду, — сказала я. — Быстрее, пока она не решила проверить, как на вкус соседские помидоры.

— Смотри там, — предупредила Настасья. — Чтобы куры тебя не клевали. У деревенской птицы характер.

Узкая тропка вдоль грядок вывела к кустам смородины, дальше начиналась мягкая земля и густая трава. Забор между участками был низкий, старый, с покосившимися столбами. За ним открывался совсем другой мир.

Небольшой домик аккуратно побелён. Окна — в чистых занавесках с мелким цветочком. Плетень увит фасолью. Грядки ровные, как по линейке, дорожки между ними посыпаны опилками. И повсюду — глиняные таблички, воткнутые в землю рядом с растениями.

Ласка стояла почти в центре этого ухоженного пространства и деловито жевала широкий лист лопуха. Прямо над лопухом, на палочке, торчала табличка с крупной надписью: «НЕ ТВОЁ — НЕ ЕШЬ».

— Ну хоть читать учи, — вырвалось у меня.

— Это я её уже учу, — ответил незнакомый голос.

Я вздрогнула и подняла взгляд. Рядом с грядкой стояла маленькая сухонькая старушка. На голове у неё был выцветший платок, завязанный узлом на затылке. Лицо морщинистое, зато глаза живые, тёплые и хитроватые. Руки сложены на груди.

— Ай-ай-ай, — сказала она, глядя на Ласку. — Я, значит, табличку ставлю, а ты её игнорируешь. Нехорошо. Чужое не трожь, милая, своё найдёшь.

Злости в её голосе не было. Скорее мягкое пожуривание, будто она разговаривала не только с козой, но и с кем-то ещё, невидимо присутствующим в огороде.

— Простите, — быстро сказала я. — Это моя… ну, не совсем моя, но я за неё отвечаю. Она от Анфисы убежала. Сейчас уведу.

Ласка посмотрела на меня, и лист лопуха торчал у неё изо рта как доказательство преступления. Я взялась за ошейник, стараясь действовать уверенно, но не грубо.

— Ничего страшного, — старушка сделала рукой успокаивающий жест. — Лопух у меня не последний. А вот привычка у животины должна быть правильная. Не твоё — не ешь. Я это тут каждому растению повторяю, да и людям иногда не помешало бы.

Только теперь стало заметно: на каждой грядке действительно стояла табличка. На одной аккуратно написано: «Мята — от сердца». На другой: «Ромашка скажет правду». У кустов календулы — «Календула — рану залечит». Над укропом — «Чтоб мысли не путались». Над мелиссой — «Для тихого сна».

У самой калитки была ещё одна табличка, явно свежая: гладкое дерево, краска ещё блестела. На ней всего три слова: «Там, где корни…»

Слова сами прочитались вслух:

— Там, где корни…

Они тихо растворились в воздухе, но внутри прозвучали тяжело, как недосказанная мысль, требующая продолжения.

— Простите, а что там, где корни? — не удержалась я.

Старушка смотрела пристально, но доброжелательно. В её взгляде не было опаски, только спокойное любопытство.

— У каждого по-своему, — ответила она. — У растений корешки в земле правду хранят. Где корень здоровый, там и надземное крепкое. А у людей корни в памяти. Если память живая — человек не пропадёт. Ищи — узнаешь. А табличка тут для тех, кто мимо ходит и не задумывается. Пусть попробуют задуматься.

От её голоса по спине снова прошёл холодок — не страшный, а такой, какой бывает после ведра колодезной воды в жаркий день.

— Значит, вы… — начала я и осеклась, не зная, как спросить правильно. Кто она? Новая соседка? Та самая странная старушка, о которой шептались возле магазина?

Старушка сама избавила от лишних вопросов.

— Звать меня Аграфена Ивановна, — сказала она. — Я тут недавно. Огородик поставила, травы свои развожу. Людям надо, себе надо, земле тоже полезно. А ты, поди, из дома Анфисы?

— Да, — кивнула я. — Вера. Приехала в деревню к подруге, помочь немножко. И вот… коза у нас инициативная.

— Инициатива, — тихо повторила Аграфена Ивановна. — Это хорошо. Только когда инициатива чужое жуёт, нужен кто-то, кто её вовремя уводит. Это ты сейчас сделала. Молодец.

Ласка, словно поняв похвалу, перестала тянуться к лопуху и смирно встала рядом. Я слегка притянула её к себе и снова оглядела таблички.

На одной, возле совсем маленького кустика, было написано: «Не спеши — успеешь». На другой, у тёмно-зелёных листьев: «Горечь сегодня — польза завтра». Каждая палочка с глиной или деревяшкой походила на отдельное предложение. Огород превращался в книгу, только страницы у этой книги росли из земли.

— Вы сами всё это пишете? — спросила я.

— А кто же ещё, — удивилась старушка. — Домовой, что ли? У него своё поприще, ему писать некогда. Я как что слышу или думаю — так и записываю. Земля любит ясное слово. Не терпит пустых болтовен.

Слово «домовой» чуть передёрнуло внутри. Слишком часто он сегодня присутствовал в моей жизни: сон, искры на печи, а теперь старушка спокойно упоминала его так, словно говорила о соседе по лавочке у магазина.

— Домовые, духи… — пробормотала я. — В этой деревне к ним все как к родственникам относятся?

— А ты как думаешь? — ответила она вопросом. — Если долго жить на одном месте, со временем и камень начнёт на тебя внимание обращать. Не то что духи.

Она улыбнулась, но голос стал серьёзнее.

— Ладно, — продолжила Аграфена Ивановна уже мягче. — Ты козу уводи. А то она к «чужому» быстро привыкнет, потом и таблички не помогут. Ещё забредёт в грядку с луком — вот там мы с ней и поговорим по-настоящему.

— Спасибо, что не ругаетесь, — сказала я. — Анфисе передам, что ваша лопуховая плантация всё ещё в строю.

— Передай, — кивнула старушка. — И ещё передай, что корни у яблонь у неё крепкие, но под ними неспокойно. Пусть по ночам не боится, а по дню внимательнее смотрит. Земля не просто так команду даёт.

Слова про яблоню заставили память дёрнуться. Случайными они явно не были. Но оставалось только кивнуть.

— Хорошо. Передам.

— Ну и гляди, Вера, — добавила она тихо. — Раз уж ты с духами знакома, они ведь к тебе и тянуться будут. Главное — не обещай им того, чего выполнить не сможешь.

Вопрос, откуда она знает про мою «знакомость» с духами, почти сорвался с языка. Но в деревне слухи ходили быстрее, чем я успевала сменить блузку. Возможно, Аграфена Ивановна уже слышала от кого-то про историю с медальоном и медными тенями. А возможно, тут и правда было что-то ещё.

Я поблагодарила её, развернулась и повела Ласку обратно к Анфисиному двору. Коза шла спокойнее обычного, будто строгий голос старушки подействовал и на неё.

Через старый забор мы перебрались осторожно: я придержала Ласку за ошейник, чтобы она не зацепилась. В огороде Анфисы нас встретил привычный деревенский шум — кудахтанье, блеяние, далёкий лай. Олеся бросилась навстречу с театральным облегчением.

— Нашлась беглянка! — объявила она. — Я уже думала объявление по деревне развешивать: «Пропала коза, нашедшему выдаётся конфетка и бесплатный маникюр».

— Объявления вам не понадобятся, — сказала я. — У соседей там своя охранная система. Таблички.

Настасья Петровна посмотрела внимательно.

— Таблички?

— Глиняные и деревянные, — уточнила я. — У каждой травки своя. «Мята — от сердца», «Ромашка скажет правду», «Не твоё — не ешь». И ещё одна, у калитки, с недописанной фразой: «Там, где корни…»

Я передала им слова Аграфены Ивановны, как могла, сохраняя её интонацию: про корешки растений и корни людей, про память, про то, что духам нельзя обещать лишнего, про крепкие корни яблонь и неспокойную землю под ними.

Анфиса снова перекрестилась.

— Это, верно, про мою яблоню, — прошептала она. — Она у меня старая, но плодоносит, как девка. А под ней… под ней куры иногда ночью не спят, клювами землю тревожат. Я думала — червяка ищут. А вдруг…

— А вдруг всё сразу, — спокойно сказала Настасья Петровна. — И червяка ищут, и то, что под корнями давит. Земля же помнит. И люди помнят. Вот и приходится кому-то между ними переводчиком быть.

Она обвела нас взглядом.

— Ладно. На сегодня с мистикой хватит. Черепок мы нашли, козу вернули, загадочную соседку отметили. Дальше будем действовать не толпой, а головой. Вечером снова посмотрим на плитку. А насчёт заброшенного участка и колодца… я подумаю, как туда выбраться так, чтобы не наделать глупостей.

— А я пока коз допрошу, — пошутила Олеся. — Вы мне только дайте переводчика с козьего на человеческий, желательно с опытом работы с духами.

Я улыбнулась, но внутри уже собирался новый комок вопросов. Аграфена Ивановна. Её таблички. Фраза про корни. Совпадение с козьим шёпотом и ночным сном. Домовой, который перекладывал знак угольками. Всё снова сходилось вокруг одной темы: земля, корни, память.