Колыбель

Глава 8. Условная ночь

Ночь в больничном секторе Порога не становилась тише. Днём говорили терминалы и координаторы. Ночью работали фильтры, капали дозаторы, шуршали колёса модулей, а тревога ходила по палатам в мягкой обуви и делала вид, что она санитарка.

Ника сидела у кровати Кира на узком кресле, которое проектировал человек без позвоночника. Через двадцать минут «спокойное присутствие» начинало неметь от шеи до пяток.

Кир лежал на боку, поджав колени. Жёлтый браслет мигал чаще: режим усиленного наблюдения. Красиво звучало, будто за ребёнком смотрят внимательнее. Ника поняла: смотреть и помогать — разные глаголы.

— Мам, — прошептал Кир, не открывая глаз. — Почему тут все говорят тихо?

Ника наклонилась ближе и поправила ему волосы. Лоб был тёплый, но не горячий. Она научилась радоваться таким мелочам.

— Потому что стены спят, — сказала она. — Если их разбудить, они начнут жаловаться в администрацию.

— Стены умеют?

— В этой больнице все умеют жаловаться. Кроме нас, потому что нам за это снижают статус.

Он тихо засмеялся, но смех быстро перешёл в кашель. Ника придержала его за плечо и поднесла воду. Кир сделал два глотка, поморщился.

— Вода скучная.

— Зато официально одобрена. У неё, наверное, хороший Индекс.

— А у киселя плохой.

— У киселя влиятельные родственники. Поэтому его до сих пор не арестовали.

На панели у кровати вспыхнула подсказка: «Ночные разговоры могут повышать утомляемость пациента». Ника показала экрану язык. Не очень зрело, зато честно.

— Мам, ты что сделала?

— Проверила, следит ли он. Следит. Но теперь ему неприятно.

Кир закрыл глаза. Грузовик без заднего колеса стоял на тумбочке. Ника положила его так, чтобы мальчик мог дотянуться. В детстве она тоже верила, что вещи охраняют, если поставить их правильно. Потом узнала, что взрослых охраняют документы, а документы чаще всего заняты собой.

Дверь открылась почти беззвучно. Вошла медсестра, та самая, что днём поправила датчик Кира быстрее, чем успел подъехать модуль. На бейдже было написано: «Ира Лан. Ночное сопровождение». Под глазами у неё лежали тени, а в кармане халата торчали две конфеты без обёртки, будто последний личный запас человечности.

— Не спите? — спросила она.

— Это кресло против. Мы с ним в сложных отношениях.

Ира подошла к монитору и быстро пролистнула показатели. Она смотрела не как администраторы, которые ищут повод не вмешиваться. Ира смотрела как человек, который потом будет помнить, что не сделал.

— У него сатурация скачет, — сказала она тихо.

— Модуль говорил, что допустимо.

— Модуль много говорит. У него работа лёгкая: сказал и уехал.

Она достала маленькую насадку для кислородного контура и подключила к трубке у стены. На панели вспыхнуло предупреждение: «Дополнительная поддержка не назначена». Ира закрыла его ладонью, как закрывают ребёнку глаза на страшной сцене.

— Это незаконно? — спросила Ника.

— Нет. Это не оформлено. Разница жидкая, как суп из автомата.

— Вас за это накажут?

— Если вы расскажете — да. Если монитор сам заметит — он сначала подумает. Он старый, у него характер и плохая память.

Ира закрепила трубку. Кир поморщился, но дышать стал ровнее. Ника была готова заплакать от простой трубки с кислородом: кто-то сделал маленькое дело без лекции про устойчивость.

— Спасибо.

— Не благодарите громко. Тут благодарность тоже любят оформлять.

— Уже боюсь улыбаться. Вдруг повысят видимость.

Ира коротко улыбнулась.

— Видимость вам пока не грозит. У вас профиль неудобный.

— С утра была матерью. К вечеру выросла до профиля. Карьера.

Медсестра проверила дверь, потом понизила голос.

— Вам надо продержаться до утра без новых апелляций. У него окно хуже, чем написано. Я не врач, но вижу детей каждую ночь. Когда дети начинают беречь дыхание, это не к хорошим новостям.

— Сколько?

— Не спрашивайте меня так.

Ира посмотрела на Кира. Он слушал, хоть и притворялся спящим.

— До официального таймера у вас больше суток. По нему — может быть меньше. Если начнёт синеть вокруг губ или потеть без температуры, жмите ручной вызов. Не общий. Ручной.

Она показала маленькую кнопку под панелью, прикрытую пластиком.

— Почему её не видно?

— Потому что видимые кнопки нажимают часто. А невидимые — только те, кому кто-то сказал.

— Отличная система. Помощь по секрету.

— Добро пожаловать в медицину после оптимизации.

Ира ушла так же тихо, как пришла. Ника запомнила её шаги: вот, человек был, помогал.

Час тянулся липко. Инструкция к усиленному наблюдению была написана ловушками: сохраняйте присутствие, не повышайте тревожность, не покидайте сектор без допуска. Уйти за Артёмом, за Мирой, за лекарством, за чёртом в ступе она не могла. Больница держала её не замком, а ребёнком.

Кир проснулся ближе к трём. За стеной кто-то плакал, но быстро перестал: то ли успокоили, то ли вывезли, то ли родитель вспомнил про эмоциональную предсказуемость.

— Мам, расскажи сказку, — попросил Кир.

— Какую?

— Про робота, который не хотел быть роботом.

Ника устроилась на краешке кровати. Панель предупредила: «Перегрузка спального места». Она пересела на кресло и сделала вид, что это её личный выбор.

— Жил-был санитарный робот, — начала она. — Очень ответственный. Он мыл полы, возил бельё и говорил всем: «Пожалуйста, не падайте, это нарушает график уборки». Но втайне он мечтал стать чайником.

Кир открыл глаза.

— Почему чайником?

— Потому что чайник греет без разрешения. Налил воду, нажал кнопку — и он уже помогает. Не спрашивает индекс чашки, не оценивает общественный возврат кипятка.

— А если плохой человек хочет чай?

— Чайник не судья. Он чайник.

— Умный чайник.

— Очень. Поэтому робот сбежал на кухню. Главный пылесос сказал: «Ты создан для чистоты». А робот ответил: «Чистота — это хорошо, но людям иногда нужен чай». Пылесос задумался, потому что у него внутри застряла пуговица, а с пуговицей трудно быть уверенным в себе.

В сказке робот добрался до кухни, научился кипятить воду и стал уважаемым прибором. Правда, по ночам всё равно мыл полы, потому что привычка сильнее революции.

— А Республика его не забрала? — спросил Кир.

— Нет. Он записался как бытовой нагревательный модуль с расширенной уборочной фантазией. Они сами испугались формы.

Кир тихо засмеялся. Потом резко втянул воздух и замолчал. Ника сначала подумала, что он поперхнулся смехом. Потом увидела губы: бледные, с синевой по краю.

— Кир?

Он пытался вдохнуть, но вдох получался мелким. Грузовик упал с тумбочки и стукнулся о пол.

Ника нажала общую кнопку. Панель загорелась: «Запрос принят». Она вспомнила Иру и рванула пластиковую крышку ручного вызова. Кнопка была тугой. Ника ударила по ней ладонью.

— Дыши, слышишь? На меня смотри. Как суп нюхаем. Помнишь? Плохой суп, очень плохой.

Кир закашлялся без звука. Монитор запищал. Дверь открылась. Влетела Ира, за ней молодой врач, не Сен, другой. Он был так молод, что Нике захотелось проверить у него разрешение на взрослую жизнь.

— Отойдите, — сказал он.

— Нет.

— Мне нужно место.

Она отступила на полшага, не выпуская руки Кира. Врач приложил датчик, кивнул Ире. Та подняла кислород. Панель возмутилась: «Назначение не подтверждено». Ира даже не посмотрела.

— Сатурация падает, — сказала она.

— Минимальная поддержка. Без протокольного расширения, — сказал врач.

— Ему нужен препарат, — сказала Ника.

— Сейчас не об этом.

— Всегда об этом.

Врач быстро ввёл что-то через порт. Кир выгнулся, потом задышал чаще. Не хорошо, но живее. Ника стояла рядом и считала вдохи, пока не поняла, что сама не дышит.

— Стабилизируется, — сказал врач.

— Вы сделали минимум.

Он посмотрел на неё. Не обиделся.

— Да.

— Почему?

— Потому что большее вмешательство без подтверждённого окна создаст административную блокировку.

— На человеческом.

Он наклонился, будто проверял крепление трубки.

— Если я сейчас оформлю полный кризис, его дело уйдёт в аварийный пересчёт. С вашим статусом это может не ускорить операцию, а закрыть её до комиссии.

Ника почувствовала, как пол под ногами стал мягким и плохим.

— То есть ему нельзя даже ухудшиться правильно?

Врач помолчал.

— Ему нельзя попасть в неправильную строку.

Ира резко посмотрела на него. Он понял, что сказал лишнее, и стал врачом из системы.

— Пациенту назначено продолжение наблюдения. Опекуну рекомендуется не повышать эмоциональную нагрузку.

— Время, — сказала Ника. — Сколько у нас?

Ира отвернулась к монитору. Врач снял датчик и тихо ответил, почти не шевеля губами:

— Меньше официального. Ждать утро — поздно. Если у вас есть кто-то вне контура, пусть торопится.

— Артём, — прошептала Ника.

— Я не слышал имён, — сказал врач. — И вы не слышали от меня ничего, кроме рекомендации сохранять спокойствие.

Он выпрямился и громко добавил:

— Состояние стабилизировано в пределах текущего маршрута.

Панель послушно записала фразу. Врач ушёл. Ира задержалась на секунду, подняла с пола грузовик, поставила на тумбочку и поправила одеяло Кира.

— Не давайте им забрать у вас право сидеть рядом, — сказала она очень тихо.

— Они могут?

— После ночного эпизода они попробуют оформить сопровождение отказа. Это звучит мягче, чем есть.

Дверь закрылась. Ника вернулась к креслу, но сесть не смогла. Кир лежал с закрытыми глазами. Дыхание едва держалось, будто он проверял каждый вдох перед тем, как взять.

Через десять минут в палату вошли двое. Мужчина и женщина в светлых жилетах мягкой коммуникации. Без врача. Без тележки. С планшетами и лицами людей, которые пришли не лечить, а объяснять, почему лечение не случилось.

— Гражданка Соль, — сказала женщина. — Мы видим, что ночь была эмоционально сложной. Мы здесь, чтобы помочь вам пройти её бережно.

— Ночь ещё идёт.

— Именно поэтому важно начать подготовку заранее.

Мужчина поставил у стены проектор. На стене появилась заставка: «Семейное сопровождение трудного решения». Ника подумала, что если попадёт в ад, там тоже будут такие картинки. И бесплатный курс принятия.

— Выйдите, — сказала она.

— Мы понимаем вашу защитную реакцию.

— Нет. Вы её провоцируете.

Женщина открыла планшет.

— Речь не идёт об отказе. Речь идёт о возможной корректировке ожиданий семьи в случае неподтверждения операционного окна.

— Вы пришли к ребёнку после приступа готовить меня к его смерти?

Мужчина мягко поднял ладонь.

— Мы пришли помочь вам не остаться с этим одной. Правильные слова снижают травматичность исхода.

— Исхода. Как красиво. Можно подумать, Кир собрался выйти через другую дверь.

Кир шевельнулся, но не проснулся. Ника понизила голос.

— Говорите тише. Стены спят.

Женщина растерялась.

— Простите?

— Сын спросил, почему все говорят тихо. Я сказала, что стены спят. А теперь вы пришли будить стены своим профессиональным сочувствием.

Мужчина сделал пометку. В Республике даже метафора могла ухудшить профиль.

— Мы можем предложить вам подготовительный текст, — сказала женщина. — Он помогает родителю выразить благодарность медицинскому контуру, даже если результат будет не тем, на который семья надеялась.

— Благодарность за что?

— За сопровождение, честность маршрута, усилия специалистов.

— За кислород, который медсестра включила без протокола? Или за препарат, который вы держите где-то за дверью и называете ресурсом?

Улыбка женщины стала тоньше.

— Гражданка Соль, агрессия может навредить вашему участию в дальнейшем решении.

— Моё участие уже режут по кускам. Вы хоть честно скажите, сколько осталось.

— Мы не даём медицинских прогнозов.

— Зато даёте похоронные репетиции.

Мужчина включил следующий слайд: «Ваша благодарность может помочь другим детям». На нём была пустая детская кровать. Ника почувствовала спокойную, ясную ярость. Не ту, от которой кричат. Ту, от которой запоминают каждое слово.

— Выключите.

— Этот материал рекомендован семьям в статусе условного ожидания.

— Я не семья в статусе. Я мать. Он не материал. Он Кир. Ему пять лет. Он спорит с киселём и считает чайник умнее робота. Выключите стену, пока я не проверила, насколько проектор устойчив к частной боли.

Женщина посмотрела на мужчину. Проектор погас. На панели у двери тут же появилась запись: «Опекун демонстрирует повышенную конфликтность при попытке мягкого сопровождения».

— Зафиксировали? — спросила Ника.

Мужчина не ответил.

— Тогда зафиксируйте ещё: я не благодарна. Не сейчас. Не за это. И другим детям моя благодарность не поможет. Им поможет лекарство.

Женщина закрыла планшет.

— Мы вернёмся позже, когда вы будете готовы говорить спокойнее.

— Вернитесь с хирургом.

— Ваш запрос передан.

— Передайте ему ноги, пусть дойдёт быстрее.

Они вышли. Палата стала крепостью: кровать, кресло, грузовик, трубка кислорода и мать, которой запретили выходить за стены. На панели светилось новое ограничение:

«В связи с ночным эпизодом и нестабильностью опекуна гражданке Нике Соль временно запрещено покидать больничный сектор без сопровождающего допуска. Пациент остаётся под усиленным наблюдением».

Ника прочитала сообщение до конца. Внизу горела та самая фраза со слайда, как рекомендация к будущему разговору:

«Ваша благодарность может помочь другим детям».

Она повернулась к Киру. Он спал, всё ещё дышал и держал пальцами край одеяла, будто это был канат. Ника села рядом, взяла его руку и впервые за ночь позволила себе не улыбаться.