Скалка против Вселенной

Глава 1. Пироги к приезду

Скалка у Агафьи Ладиной была не просто скалка. У других хозяек такая вещь лежала где-нибудь в ящике, между половником и ситом, а у Агафьи жила на отдельном гвоздике у печи, как раз на высоте руки: березовая, гладкая, потемневшая от времени и муки. В хозяйстве каждая вещь должна знать свое место, и скалка знала не только место, но и цену.

С самого утра Агафья ходила по кухне так быстро, что Марфа-Полночница только глазами за ней водила. На столе стояла миска с тестом, укрытая полотенцем, рядом лежали капуста, яблоки и три банки варенья: малиновое, смородиновое и крыжовенное, которое Агафья берегла «не для кого попало». Сегодня было как раз для кого: сын с внуками собирались приехать.

Не то чтобы Агафья ждала. Ждать — это сидеть у окна и себя жалеть, а она себя не жалела. Она просто с вечера перемыла полы, утром натопила печь, перестелила постели, проверила баню, сварила яйца, поставила тесто и теперь пекла пироги. Так, на всякий случай.

— Нечего детей встречать кое-как, — сказала она тесту. — Городские они городские, а есть все равно захотят.

Марфа-Полночница запрыгнула на лавку и потянулась к чистому полотенцу.

— Даже не думай, — сказала Агафья, не глядя. — Это внукам.

Кошка посмотрела так, будто внуки были временным недоразумением, а полотенце — древней кошачьей собственностью. Потом спрыгнула к печи, но не легла. Остановилась возле печного угла и уставилась в пустое место между ухватом и старым самоваром.

— Что там? Мышь?

Марфа не шелохнулась. Агафья подошла ближе: в углу ничего не было. Печь теплая, ухват на месте, самовар, большой, меднобокий, стоял на табуретке и отражал кухню криво, важно, по-самоварному. На миг по его боку скользнул голубоватый отблеск, словно в медь кто-то плеснул холодного неба.

Агафья моргнула. Отблеск пропал.

— Старость у тебя, Марфа. И у меня, выходит, тоже. Видим всякое.

Кошка медленно повернула голову.

— Не умничай. Кошка ты, а не участковый.

Агафья вернулась к столу. Тесто легло гладко, как надо. Она положила начинку и защипнула край пирога: один — с капустой, второй — с яблоками, третий — с малиной, потому что младший внук Митька раньше любил малиновое. Правда, раньше ему было семь, а теперь двенадцать, голос в телефоне ломался, и вместо «бабуль» он иногда говорил «ба», будто экономил буквы.

— Ба, — передразнила она тихо. — Скажут тоже.

Телефон зазвонил, когда она потянулась к противню. Звонок был резкий, городской, и Агафья вытерла руки о передник с таким видом, будто телефон лично испортил ей край пирога.

— Да иду я, иду, — сказала она трубке. — Не надорвись.

Голос у Павла был усталый, чуть виноватый. Агафья сразу это услышала и сразу приготовилась не показывать.

— Мам, мы выехали позже. У Алены дела, Митька кроссовки не нашел, на трассе ремонт. И погода портится. Может, мы не сегодня к вечеру, а завтра с утра.

Агафья посмотрела на противень.

— Завтра так завтра.

— Ты не обижайся.

— Делать мне больше нечего — на дорогу обижаться. Приезжайте точно, а не приблизительно.

— Митька спрашивал, будут ли пироги с малиной.

Агафья отвернулась к окну.

— Будут. Если не передумает по дороге.

— Мам, ты только не хлопочи сильно.

— Поздно сказал. Хлопоты уже выполнены. Едьте осторожно. Лучше завтра живыми, чем сегодня красивыми.

Она положила трубку аккуратно. Даже подозрительно аккуратно. Марфа мяукнула с лавки, и Агафья сразу повернулась к ней.

— Что? Ничего я не расстроилась.

Кошка села у печи и моргнула.

— Вот именно.

Агафья вернулась к столу, но пирог защипнула криво. Разлепила край и защипнула заново. В доме пахло тестом, печью, яблоками и чем-то еще — тонким, сырым, будто траву примяли после дождя.

— Сквозняк, — решила она.

Сквозняка не было. Агафья поставила противень в печь и пошла в горницу. Комнату для внуков она приготовила еще утром, но после звонка проверила еще раз. На подоконнике лежала деревянная машинка без колеса. Митька забыл ее три года назад и давно вырос из таких игрушек, но Агафья всякий раз собиралась убрать машинку в сундук — и всякий раз оставляла. Просто место у нее было хорошее.

На стекле старой семейной фотографии пробежала тонкая синяя жилка света, будто кто-то за окном провел спичкой. Агафья подошла к окну. За стеклом были двор, куры, сарай, поленница и калитка. Дальше тянулись огороды, дорога, поле, а за ним начиналась околица. Там лежал Чертов Пятачок.

Место это Агафья не любила. Бояться голого клочка земли смешно, но Пятачок был нехороший: ничего там не росло — ни трава, ни репей. Круглая лысая земля, будто ее кто-то вытер. А Архип Чудин лет двадцать назад пустил слух, будто там тарелка садилась.

Архипу бы только языком молоть. Что тарелка, что самовар, что дирижабль — лишь бы слушали. Агафья поймала себя на том, что думает об Архипе, и раздраженно дернула занавеску.

— Совсем делать нечего.

Со двора раздался звон. Потом еще один. Следом — победное кукареканье.

— Ах ты ж вредитель пернатый!

Агафья поспешила во двор. Генерал Громыхало воевал с оцинкованным ведром. В его боку отражался сам Генерал: красный гребень, белая грудь, глаза, полные военного безумия. Петух решил, что во дворе появился соперник — наглый, молчаливый и блестящий, а потому ударил клювом и отскочил.

Дзынь.

Куры с визгом шарахнулись к забору.

— Громыхало! Генерал ты мой жестяной, отойди от ведра. Оно тебе не враг, оно тебе инвентарь!

Петух покосился на хозяйку одним глазом, будто взвешивал ее полномочия. Ведро вдруг тихонько звякнуло само по себе. Звук не оборвался, а протянулся по двору тонкой дрожащей ниткой, ушел к сараю, потом дальше, за огород, будто кто-то там, на околице, подхватил его и потянул.

Генерал вытянул шею и уставился в сторону поля. Куры притихли.

— Чего уставился? Там тебе не курятник.

Петух кукарекнул не как обычно — нахально, на весь двор, а коротко и хрипло, будто хотел предупредить, да слов не нашел. Агафья посмотрела туда же. За огородами лежала обычная заворотинская даль: без тарелок, без пришельцев и прочей Архиповой ерунды.

— Весна на голову действует. И на петушиную особенно.

Она поставила ведро к сараю и пригрозила Генералу пальцем.

— Еще раз инвентарь тронешь — пойдешь не в генералы, а в суповую историю.

В кухне пироги уже пахли — горячо, сладко, сытно. Такой запах не терпел пустого дома: он требовал голосов, шагов и детского смеха. Агафья только собралась проверить печь, как в калитку постучали.

Не спросили. Не позвали. Именно постучали — деликатно, но настойчиво. Так стучала только Прасковья Шептунова: будто давала человеку последнюю возможность сделать вид, что его нет дома, и тут же лишала этой возможности.

— Открыто! Если с добром.

Через минуту в сени вошла Прасковья. Маленькая, круглая, быстрая. В Заворотино говорили: если новость родилась на одном конце деревни, на другом она появится уже с Прасковьиным комментарием.

— Агафья, ты дома?

— Нет, — сказала Агафья, вытаскивая противень. — Я на собрании в Кремле.

— Шутишь, значит, живая. Это хорошо.

— Кому как. Чего пришла?

Прасковья поставила на лавку пустую банку.

— Баночку вернула. Ты мне в прошлом году крыжовенного давала.

— Пустую?

— Полную вернуть — это уже торговля.

— Садись.

Прасковья села так, чтобы видеть Агафью, окно, дверь и кусок двора.

— Павел-то едет?

— Завтра, может.

Прасковья протянула сочувственное «а-а», и Агафье сразу захотелось дать ей пирог похуже.

— Не акай. Дорога плохая.

— Я и говорю. Но я не про дорогу.

— Конечно. Ты никогда не про то, с чего начала.

Прасковья подалась вперед.

— У Чертового Пятачка опять видели.

Агафья поставила пироги на стол.

— Кого?

— Не кого, а что. Свет. Синий такой, тонкий. Филимон Балагуров говорит, это они место проверяют.

— Кто — они?

— Ну не районная же администрация. Хотя от тех тоже всего ждать можно.

— Пришельцы, что ли?

— Ты тише. Вдруг услышат?

— Если у пришельцев слух такой, что они из космоса тебя на моей кухне слышат, им надо не людей похищать, а в филармонии работать.

Прасковья не обиделась.

— Смейся. А Архип-то Чудин давно говорил: Чертов Пятачок не просто так лысый. Там, говорит, тарелка садилась. И не простая, а с намерениями.

— У Архипа в голове тарелка садилась. И не одна.

Прасковья прищурилась.

— А ты, гляжу, осведомлена, что у Архипа в голове.

— Я осведомлена, потому что у него сарай через два двора грохочет. Хочешь не знать про Архипа — оглохни.

— Интересный мужчина.

— Интересный — это когда пользы нет, но смотреть любопытно.

— А тебе любопытно?

Агафья резко повернулась к печи.

— Мне любопытно, не подгорел ли пирог. Остальное к делу не относится.

Прасковья улыбнулась, но спорить не стала. Это было подозрительно.

— Так вот. Филимон говорит, раз свет появился, значит, вернутся.

— Кто?

— Ну пришельцы! Архип раньше рассказывал: прилетали они, смотрели на нас, да образец не взяли. А теперь вернутся за образцом человека.

Агафья медленно положила полотенце на стол.

— За каким еще образцом?

— Вот и мы у магазина спорили. Если образцового брать, вроде старосту надо. Но у старосты забор третий год падает. Если самого здорового — Прохора. Но Прохор как рот откроет, вся планета откажется. Если самого умного — тут вопрос тонкий.

— Себя предложила?

— Я? Мне хозяйство бросать нельзя. У меня коза нервная.

— Значит, пришельцы без тебя пропадут.

— А Зинаида-фельдшер говорит, если они продвинутые, надо у них таблетки от суставов попросить.

Агафья села напротив. Не потому что заинтересовалась. Просто ноги устали.

— Прасковья, ты сама себя слышишь? У нас мост размыло, у Матвея сдачи вечно нет, а ты мне космос принесла.

— Я не сплетничаю, Агафья. Я население предупреждаю.

— Население у нас с утра предупреждено: куры кормлены, пироги в печи, лишние языки прикушены.

— Язык прикусишь — информацию потеряешь.

— Зато тишину приобретешь.

Прасковья хотела ответить, но вдруг замолчала. Марфа-Полночница сидела у печи и снова смотрела в пустой угол. Не просто смотрела — следила, медленно, не моргая.

— Кошка-то у тебя кого-то видит, — понизила голос Прасковья.

— Она мышей видит. А ты — пришельцев. Каждому свое.

На столе возле миски что-то едва заметно шевельнулось. Мука, рассыпанная после раскатки, лежала уже не как попало: тонкий белый след сам собой вытянулся в почти правильный кружок. Круг был маленький, с блюдце, но уж больно аккуратный.

Агафья смахнула его ладонью.

— Сырость.

Прасковья посмотрела на сухой стол.

— Сырость?

— Она самая. В доме, на улице и в головах.

Прасковья поднялась.

— Ладно, пойду. Мне еще к Зинаиде. Она хотела узнать, есть ли у пришельцев медицина по записи или живая очередь.

— Скажи ей, чтоб сначала наших людей вылечила от разговоров.

— От разговоров лекарств нет. Это не болезнь, это связь.

У двери Прасковья остановилась.

— А ты, Агафья, смотри.

— Куда?

— Вообще. Пришельцы, они одиноких первыми забирают.

В кухне стало тише. Пироги потрескивали на противне. Самовар темнел в углу. Марфа не двигалась.

Агафья подняла скалку со стола. Не грозно — просто взяла, будто убирала на место.

— Пусть попробуют. У меня скалка тяжелая.

Прасковья улыбнулась, но почему-то не засмеялась.

— Вот за это тебя и уважаю.

— Иди уже. Уважение сквозняк делает.

Прасковья ушла, оставив после себя запах улицы, мокрой травы и чужих разговоров. Агафья закрыла дверь на крючок и вернулась к столу. Пироги вышли хорошие: румяные, крепкие, домашние. Малиновый чуть подтек, но не сильно. Митька такой любил — чтобы начинка липла к пальцам.

Агафья поставила пироги под полотенце. Достала чашку, налила себе кипятку, но чай не заварила. Потом посмотрела на скалку в руке.

— Тоже мне, защитница вселенская.

И все-таки повесила скалку не в ящик, а на гвоздик у печи. Как раз на высоте руки.

Марфа-Полночница сидела у печного угла. Желтые глаза ее были неподвижны, усы чуть дрожали. Она смотрела туда, где ничего не было, и медленно, почти беззвучно шипела.

Агафья заставила себя не оглядываться.

— Нечего. Нет там никого.

За окном, далеко за огородами, Генерал Громыхало вдруг крикнул. Коротко. Сердито. Совсем не по времени.

Агафья подошла к окну. Двор был пуст. Куры копались у сарая. Небо темнело перед дождем. За полем, там, где дорога сворачивала к Чертовому Пятачку, лежала обычная серая даль. Ничего особенного.

Агафья плотнее задернула занавеску и сказала дому:

— Ничего. Наших не тронут.

Глава 2. Чертов Пятачок

Архип Чудин с утра собирал прибор, назначение которого пока сам до конца не утвердил. На верстаке лежало старое радио «Океан», кастрюля без ручки, велосипедное колесо, моток медной проволоки, две прищепки, кусок резинового шланга и жестяная крышка от банки с огурцами. По отдельности всё это было хламом. Вместе — уже почти изобретением.

Архип уважал такие состояния материи.

— Значит, так, — сказал он радио. — Ты у нас будешь головой. Кастрюля — корпусом. Колесо — для вращательного достоинства.

Радио молчало. Изнутри у него торчали проводки, похожие на стариковские усы после бани.

— Не смотри на меня так, — сказал Архип. — Сам виноват. Нечего было на чердаке двадцать лет пылиться.

Он зажал плоскогубцами медную проволоку, потянул, скрутил петлю и прикрепил к велосипедной спице. Колесо качнулось, провернулось и задело кастрюлю.

Дзынь.

— Вот! — обрадовался Архип. — Уже голос подаешь. А Агафья скажет: «Архип, опять железом гремишь». А я скажу: «Не железом, Агафья Ивановна, а связью миров».

Он замолчал и поправил на переносице очки, которых на нем не было. Очки он потерял весной, нашел летом в банке с гвоздями, потом опять потерял, но жест остался. Особенно когда Архип думал о серьезном.

Агафья Ладина была делом серьезным.

Он вытер руки о ватник и осторожно достал из нагрудного кармана сложенную вчетверо бумажку. Третий день носил ее с собой, переписывал по вечерам и всё никак не мог решить, хороша она или позорна.

На бумажке было написано:

«Агафья Ивановна, жизнь наша не молодеет, но это не повод ей одной за печкой сидеть. Я человек, конечно, с особенностями, но хозяйственный. Если ты не против, я бы хотел…»

Дальше шло зачеркнутое:

«…чтобы мы с тобой чаще пили чай».

Тоже зачеркнуто.

Ниже стояло:

«…чтобы ты не гнала меня сразу».

Это Архип счел самым честным, но не самым торжественным. Он вздохнул, сложил бумажку обратно и спрятал в карман.

— Скажу проще. Зайду и скажу: Агафья, я к тебе по сердечному делу. Нет, плохо. Сердечное дело — это у Зинаиды в медпункте.

Он взял отвертку и подкрутил винт, который ничего не держал, зато успокаивал.

— Агафья, я к тебе по человеческому делу. Тоже плохо. Она спросит, с какого времени я стал человеком.

Из-под верстака высунулась собака Жулик, дворняга неясного возраста и ясной наглости. Жулик посмотрел на хозяина, зевнул и положил морду обратно на лапы.

— Тебе хорошо, — сказал Архип. — Ты гавкнул — и все поняли. А человек скажи лишнее слово — потом вся деревня год вспоминает.

Снаружи хлопнула калитка. Архип быстро накрыл бумажку ладонью, хотя она уже была в кармане.

— Жива ли инженерная мысль? — донеслось со двора. — Или марсиане забрали только лучшую часть?

В сарай вошел Филимон Балагуров. Ходил он так, будто в каждом кармане у него лежало по шутке, а за пазухой — еще одна, на случай войны. В одной руке Филимон держал палку, в другой — связку сушеных грибов, зачем-то перевязанную красной ниткой.

— Не марсиане, а межгалактическая связь, — сказал Архип. — И ты, Филимон, входи тише. Тут тонкая настройка.

Филимон оглядел верстак.

— Вижу. Радио, кастрюля, колесо. Тонкая — аж страшно дышать. Это ты с кем переписываться собрался? С зелеными человечками или сразу с председателем вселенной?

Архип поднял кастрюлю и примерил к ней крышку.

— Называется прибор: приемник межгалактической вежливости.

— Это как?

— Очень просто. Если кто из космоса летит, он сначала обязан постучаться, представиться и спросить, можно ли садиться. А то у нас тут не проходной двор.

— Правильно, — согласился Филимон. — Особенно если садиться будут на Чертов Пятачок. Там земля государственная, хоть и бесполезная.

Архип хмыкнул.

— Бесполезная — это ты зря. У всякого места своя функция.

— У Пятачка какая?

— Людей развлекать.

Филимон ткнул палкой в велосипедное колесо. Колесо провернулось, кастрюля звякнула, радио сипло кашлянуло.

— О! Уже кто-то отвечает. Скажи им: Филимон Балагуров занят, похищать его нельзя. У него грибы.

— Тебя похитят — сами обратно сдадут. С пометкой: «Говорит без выключателя».

Филимон довольно уселся на ящик.

— Агафья-то знает, что ты опять с марсианами переписываешься?

Архип дернул плечом.

— При чем тут Агафья?

— При всем. Ты когда о ней думаешь, у тебя железки громче звенят.

— У меня железки звенят, когда некоторые палкой тычут куда не просят.

— Ага. Значит, думаешь.

Архип взял напильник и стал пилить край жестяной крышки. Пилить было нечего, но руки занять надо.

— У тебя, Филимон, язык впереди головы живет.

— Зато дорогу знает. Ты к ней пойдешь?

Напильник соскочил.

— К кому?

— К голове? К Агафье, конечно. Вчера у магазина Прасковья говорила, что Павел к ней с детьми едет. А когда дети приезжают, баба мягче делается: пироги, постели, душа наружу. Самое время человеку с намерением появиться.

Архип поднял глаза.

— Ты бы помолчал о чужих намерениях.

— Так они у тебя не чужие. Они у тебя из кармана торчат.

Архип машинально хлопнул себя по нагрудному карману. Филимон засиял.

— Ага! Бумажка! Речь написал?

— Список деталей.

— К Агафье?

— К прибору.

— Ну да. «Деталь первая: не выгнать Архипа с крыльца. Деталь вторая: дать чаю. Деталь третья: не бить скалкой».

— Скалкой она меня не била, — сказал Архип.

— Пока.

Архип хотел ответить, но промолчал. С Агафьей нельзя было быть уверенным насчет скалки. С ней вообще многое было не как у других. Другие женщины слушали, если мужчина говорил красиво. Агафья слушала, если мужчина говорил по делу. Другие могли улыбнуться из вежливости. Агафья, если улыбалась, значит, или правда смешно, или сейчас будет беда. Другие жаловались на одиночество. Агафья кормила кур, чинила забор, пекла пироги и делала вид, что ей никто не нужен.

Архипу от этого хотелось то спорить, то помогать, то немедленно строить что-нибудь полезное размером с сарай.

Он вставил медную петлю в дырку кастрюли и затянул гайку.

— Прибор нужен. В хозяйстве пригодится.

— Конечно, — кивнул Филимон. — Каждой деревне нужен кастрюльный приемник вежливости. Без него нынче никуда. Особенно когда пришельцы вернутся за образцом человека.

Архип поморщился.

— Опять ты про образец.

— А что? Хорошая байка. Твоя, между прочим.

— Моя была лучше. Ты ее испортил.

— Я ее развил.

— Ты любую историю развиваешь до уголовного дела.

Филимон хмыкнул.

— Зато народ слушает. Помнишь, как ты первый раз рассказал?

Архип помнил.

Лет двадцать назад, а может, и больше, вечер стоял такой же сырой, с низкими облаками. У магазина мужики спорили, почему на Пятачке ничего не растет. Один сказал — земля плохая. Другой — проклятие. Третий — что там когда-то телега с дегтем перевернулась. Архип тогда был моложе, глупее и с усами потемнее. Ему хотелось, чтобы слушали не старосту, не Филимона, не приезжего агронома, а его.

Вот он и сказал:

— Какая телега? Там тарелка садилась.

Все повернулись. А Архип продолжил: про огонь без дыма, круглый след, пришельцев, которые вышли, посмотрели на Заворотино, решили, что цивилизация тут сложная, и улетели за инструкцией. Потом добавил, что вернутся за образцом человека, потому что без образца никакая наука не работает.

Смеялись долго. Потом пересказывали. Дети стали бегать на Пятачок смотреть, не остались ли болтики от тарелки. Прасковья услышала и передала дальше так, что в истории появились зеленые глаза, серебряная лестница и женщина в белом, которую никто не видел, но все уважали.

С тех пор Чертов Пятачок стал не просто лысым местом. Он стал местом с прошлым.

Архип тогда гордился. Деревня спорила о его словах. Агафья одна сказала:

— Умный мужик делом след оставляет, а не языком на пустой земле.

И вроде бы осадила. А Архип запомнил — потому что сказала она это ему, глядя прямо, без смешка. Как будто ждала, что он и правда способен на дело.

— Байка была безвредная, — сказал он. — Народу скучно было.

— Народу всегда скучно, пока кто-нибудь не выдумает беду. А ты умеешь.

— Я выдумываю не беду, а перспективу.

— Вот и выдумай себе перспективу с Агафьей.

Архип бросил на него напильник. Не сильно. Филимон увернулся заранее, будто этого и ждал.

— Нервничаешь, — сказал он. — Значит, пойдешь.

— Пойду, — вдруг сказал Архип.

Филимон перестал улыбаться.

— Серьезно?

Архип сам удивился, что сказал это вслух. Но отступать было поздно. Да и сколько можно? Сколько лет он заходил к Агафье «по делу»: то ножи наточить, то калитку поправить, то самовар посмотреть, то сказать, что у нее труба дымит не так. Труба дымила нормально. Самовар был крепче районной власти. Калитка скрипела, но честно.

Он ходил, потому что хотелось видеть, как она выходит на крыльцо, вытирая руки о передник, щурится и говорит: «Чего тебе, Чудин?» — будто ему надо оправдаться за само существование. И каждый раз он оправдывался железками.

Сегодня надо было иначе.

— Пойду, — повторил Архип. — Вечером. На минутку. Скажу как есть.

Филимон присвистнул.

— Это ты зря.

— Почему?

— «Как есть» люди не выдерживают. Надо с прибауткой.

— Вот ты всю жизнь с прибауткой и ходишь. Много счастья нажил?

Филимон открыл рот, закрыл и вдруг засмеялся, но тише обычного.

— Ладно. Тут ты меня поддел. А что скажешь?

Архип выпрямился.

— Скажу: Агафья Ивановна, я человек не новый, но исправный. Хозяйство знаю. Технику понимаю. Вредных привычек у меня немного.

Филимон загнул палец.

— Хвастаться.

— Это не вредная, это защитная.

— Греметь.