Сердце-древоточец

Виктор Безматерний

Глава 1.

Я считаю секунды. Это единственный вид математики, доступный моему воспаленному мозгу в четыре часа утра. Раз-два — вдох. Он дается с трудом, словно я глотаю не кислород, а раскаленный песок. Три-четыре — выдох. Свистящий, влажный, похожий на звук проколотой велосипедной шины. Пять-шесть… Семь. Пауза. Самая страшная часть этого ритуала. Восьмой удар всегда кажется последним. Сердце замирает где-то в районе кадыка, пропуская такт, и мир вокруг схлопывается до размеров моей грудной клетки. Я жду. Жду удара, который либо вернет меня к жизни, либо отправит наконец в ту самую темноту, по которой я так истерически скучаю последние три месяца. Девять. Десять. Удар приходит — тяжелый, болезненный, отдающийся тупым молотом в основании черепа.

Тишина в квартире становится невыносимой именно в эти паузы. Она звенит натянутой струной, вибрирует от напряжения. Моя квартира на двенадцатом этаже новостройки в спальном районе Москвы больше не похожа на жилье. Это камера сенсорной депривации наоборот. Здесь слишком много раздражителей, но ни один из них не приносит облегчения. Воздух густой, спертый, пахнущий перегоревшим озоном от постоянно работающего очистителя и застоявшимся кофе. Я варю его литрами, надеясь, что горечь хоть немного прочистит туман в голове, но напиток давно перестал бодрить. Теперь это просто горячая горькая вода, которую я пью по привычке, чтобы занять руки.

За окном пульсирует свет. Прямо напротив моего окна, на первом этаже приземистого торгового центра, работает круглосуточный магазин «Продукты». Его вывеска бьет мне прямо в лицо сквозь неплотно закрытые жалюзи. Мертвенно-синий неон сменяется трупно-розовым. Синий. Розовый. Синий. Этот ритм стал моим новым пульсом, внешним метрономом, под который мое внутреннее сердце пытается подстроиться. Синий цвет делает тени в углах комнаты острыми, как лезвия канцелярских ножей. Розовый заливает стены цветом несвежего мяса, превращая мою бежевую мебель в нечто больничное, анатомическое.

Я лежу на диване уже четвертые сутки. Или пятые? Время потеряло линейность. Оно теперь измеряется количеством пустых блистеров на прикроватной тумбочке. Тридцать восемь таблеток мелатонина, фенибута, каких-то тяжелых рецептурных бензодиазепинов, названия которых я даже не пытаюсь запомнить. Они лежат ровными рядками, как гильзы после расстрела. Никто из них не справился. Мой мозг оказался слишком изобретательным паразитом: он научился вырабатывать толерантность к химии быстрее, чем фармацевты успевают синтезировать новые формулы. Каждая таблетка теперь превращается просто в вязкую слюну во рту и кратковременную тошноту.

Тело затекло. Каждое движение требует титанических усилий, словно я пытаюсь пробежать марафон по пояс в застывающем бетоне. Шея одеревенела. Когда я поворачиваю голову, раздается сухой треск ломающихся веток. Позвонки встают на место со щелчками дешевого китайского замка. Я чувствую каждую мышцу спины, сведенную судорогой ожидания падения. Кошмар о падении с высоты преследует меня еженощно. Иногда это старый пожарный выход без перил, иногда — стеклянный мост над Гранд-Каньоном, которого никогда не существовало. Но физика сна всегда одинакова: абсолютная беспомощность, ветер, рвущий волосы, и осознание того, что бетон внизу приближается мучительно медленно.

Я переворачиваюсь на спину. Лежать больно. Ребра упираются в жесткие деревянные ламели основания дивана. Каждый позвонок считает трещины на потолке. Их ровно двадцать три. Я знаю их все в лицо. Первая, самая длинная, идет от люстры к углу над шкафом, ветвясь у самого финиша, как сухое мертвое дерево. Двадцать вторая напоминает географическую карту Италии. Двадцать третья — тонкая, волосяная царапина — начинается аккурат над дверным проемом. Если долго смотреть на нее, не моргая, начинает казаться, что потолок медленно, миллиметр за миллиметром опускается вниз. Еще пара ночей без сна, и эта штукатурка раздавит меня окончательно. Эта мысль не пугает. Впервые за долгое время она звучит почти утешительно. По крайней мере, это будет конец счета. Конец этой бесконечной пытки синим и розовым светом.

Мой взгляд падает на стену слева. Обои здесь дешевые, бумажные, с ненавязчивым геометрическим узором. Но сейчас, в полумраке спальни, линии начинают плыть. Геометрия искажается. Квадраты вытягиваются, превращаясь в черные прямоугольные провалы. Двери. Сотни дверей в никуда. Из-за одной такой воображаемой двери тянет сквозняком. Запах мокрой шерсти, прелой листвы и холодной земли. Так пахнет в склепе или в глубоком деревенском погребе в октябре. Откуда этот запах в герметичной московской коробке?

Пульс снова подскакивает. Адреналин впрыскивается в кровь ледяной иглой. Мне кажется, что кто-то стоит у изголовья кровати. Не дышит, не двигается — просто присутствует тяжелой, давящей массой. Я хочу включить бра над головой, но рука отказывается подниматься. Пальцы намертво вцепились в край простыни. Если я включу свет, я увижу то, что там стоит. А если не включу, оно само подойдет ближе.

— Хватит, — шепчу я в темноту. Голос сиплый, чужой, сорванный от беззвучных криков, которые я издаю во сне. — Просто дай мне уснуть. Хотя бы на час. Настоящий, черный, глухой час.

Темнота отвечает мне гудением холодильника на кухне. Механический, равнодушный звук. Техника живет своей жизнью, пока хозяйка квартиры распадается на атомы бессонницы.

Я закрываю глаза, готовясь к очередному прыжку в бездну. Зажмуриваюсь так сильно, что перед веками вспыхивают белые пятна. И начинаю новый отсчет между ударами сердца. Раз-два…

Вдох обжигает горло. Я делаю глотательное движение, пытаясь протолкнуть ком паники глубже. Вспоминаю инструкции психолога, к которому ходила два раза, прежде чем сбежать от ее сочувствующего взгляда. *«Назовите пять вещей, которые вы видите»*.

Раз. Жалюзи. Пластиковые, пожелтевшие от времени планки. Между ними пробивается полоса синего света.

Два. Стопка книг на полу. Мураками, Кафка, учебник по нейробиологии первого курса университета. Прошлая жизнь.

Три. Красное пятно на обоях. Нет, это игра теней от вспышки магазина. Розовый. Снова розовый.

Четыре. Свои руки. Бледные, бескровные, с четко проступающими венами. Ногти коротко стрижены, кутикулы сгрызены до мяса.

Пять. Африка. На старых советских обоях в гостиной действительно есть пятно, въевшаяся грязь в форме африканского континента. Бабушка говорила, что это мы пролили чернила, когда я училась писать.

Пять вещей на месте. Мир реален. Я не упала. Я все еще здесь. В этой душной шкатулке, обитой бархатом цвета венозной крови.

Телефон на полу мигает экраном. Пропущенный вызов от матери. Четыре пропущенных. Она звонит каждый вечер ровно в девять, чтобы проверить, жива ли я. Я люблю ее, Господи, как же я ее люблю, но звук ее голоса вызывает у меня физическую крапивницу. Ее забота — это еще одна форма давления, еще одни весы, на которых взвешивают мою никчемность. *«Кристиночка, ты выпила таблетки? Ты ела? Соседка сверху сказала, что вчера слышала крик»*. Соседи ничего не слышали. Стены тут звуконепроницаемые. Крик остался внутри меня, запекся в легких черной сажей.

Я перекатываюсь на бок и свешиваю ноги с дивана. Пол холодный. Даже через плотные носки я чувствую эту мертвую прохладу бетона под ламинатом. Нужно встать. Принять контрастный душ. Включить ноутбук. Сделать вид, что я функционирующий член общества, готовый анализировать падение продаж кофейных зерен из Эфиопии.

Я встаю, придерживаясь рукой за стену. Комната совершает плавный оборот градусов на пятнадцать вправо. Вестибулярный аппарат бастует. Приходится замереть на несколько секунд, уткнувшись лбом в холодную краску, пока тошнота не отступит.

Подхожу к окну. Приникаю лицом к щели между пластиковыми рамами. Внизу осень. Московская, грязная, липкая. Черный асфальт блестит от недавнего дождя, отражая ту самую красно-синюю вывеску. Мокрые голые ветки тополя скребутся о стекло, словно тонкие костлявые пальцы. Там, внизу, люди идут по лужам. Кто-то ругается по телефону, прижав смартфон к уху плечом. Кто-то спешит домой к теплому ужину. Их жизни кажутся мне фильмом, снятым на другой планете. Я смотрю на них, как энтомолог смотрит на муравьев через стекло инсектария — с отстраненным любопытством существа другого вида. Как они могут дышать этим воздухом? Как они могут спать по ночам?

Мои плечи дрожат. Озноб сотрясает тело крупной, неконтролируемой дрожью. Это не холод. Это распад нервной системы. Передозировка страхом.

Я отхожу от окна. Подхватываю с кресла мягкий плед, заматываюсь в него, пряча подбородок в колючую шерсть. Сажусь обратно на диван, подтянув колени к груди. Поза эмбриона. Единственное положение, в котором кости не вопят от боли.

Взгляд снова цепляется за трещину номер семнадцать. Она похожа на молнию. Говорят, молния никогда не бьет дважды в одно место. Ложь. Мой персональный шторм бьет сюда каждые сорок минут.

Я достаю из-под подушки упаковку снотворного. Последнюю. Осталось две капсулы. Белые, глянцевые, похожие на маленькие могильные камни. Я верчу одну из них в пальцах. Химическая точка невозврата. Завтра нужно вызывать врача. Выпрашивать рецепт. Объяснять потухшей женщине в белом халате, почему предыдущие десять видов транквилизаторов превратили меня в пускающую слюни куклу. Я не хочу туда идти. Очереди в районной поликлинике пахнут отчаянием и дешевыми духами.

Резкий звук заставляет меня вздрогнуть. Что-то упало в коридоре. Легкое, пластиковое. Кажется, ручка от зонта, которая вечно скатывалась с полки для обуви.

Я замираю. Кровь стучит в ушах. Коридор абсолютно темен. Входная дверь закрыта на оба замка, на задвижку и на цепочку — мой ночной невроз заставил превратить квартиру в форт Нокс. Сквозняка быть не может. Дом старый, но крепкий.

Но запах… Запах мокрой шерсти и земли усилился. Теперь он исходит не от окна. Он ползет из-под двери ванной комнаты.

Сердце пропускает удар. Потом еще один. Начинает разгоняться до скорости отбойного молотка.

— Кто здесь? — хриплю я. Звук получается жалким, каркающим.

Тишина. Только мерный гул вентиляции в туалете. И синий-розовый, синий-розовый свет с улицы.

Я крепче сжимаю края пледа. Зубы выбивают дробь. Я схожу с ума. Вот оно. Финальная стадия истощения ЦНС. Сейчас из ванной выйдет кто-нибудь — маньяк с ножом, чудовище из детских кошмаров, да кто угодно — а я даже не смогу закричать. Горло сведет спазмом.

Проходит минута. Две. Ничего не происходит. Гул вентиляции остается прежним. Африка на стене в гостиной никуда не делась. Двадцать три трещины на потолке на своих местах.

Это просто дом. Старый фонд дает усадку. Ручка упала сама. А запах… наверное, засорился слив в стояке, вот и несет гнилью из подвала. Логика. Спасительная, скучная логика здорового человека.

Я глубоко вдыхаю носом. Раз. Два. Три. Четыре. Задерживаю дыхание. Выдыхаю. Пять. Шесть. Пакет. Мне нужен бумажный пакет, но бумаги в комнате нет. Есть только страницы Мураками.

Я решаю включить везде свет. Залить эту квартиру электричеством, выжигать тьму киловаттами, пока от призраков не останется пепел. Протягиваю руку к торшеру. Палец зависает над кнопкой.

А что, если я нажму, а комната окажется пустой? Что, если никакого запаха нет, а мои легкие просто сгнили изнутри от недосыпа? Что страшнее: встретить монстра или окончательно убедиться, что монстр — это я?

Я убираю палец от выключателя. Оставляю комнату в полумраке. Пусть лучше неизвестность. В темноте хотя бы можно убедить себя, что синие и розовые всполохи — это всего лишь реклама круглосуточного магазина, а не предсмертные искры собственного рассудка.

Слезы наконец прорываются наружу. Горячие, едкие, они текут по щекам, попадая в уголки рта. Соленые. Значит, химический состав тела еще человеческий. Я плачу тихо, сдавленно, кусая собственный кулак, чтобы подавить рвущиеся наружу звуки. Плачу не от страха перед монстром в ванной. Я плачу от усталости. От осознания, что завтра наступит утро, потом день, потом снова ночь, и этот цикл придется повторить. Считать секунды. Бояться потолка. Смотреть на Африку на стене.

Я ложусь, подтягивая колени выше. Натягиваю плед на голову, создавая тесный, удушливый кокон из собственной вони и чужого тепла. Закрываю глаза.

Начинаю считать заново. Раз-два. Твердая поверхность дивана. Три-четыре. Язык ворочается во рту. Пять-шесть. Я настоящая. Семь-восемь. Потолок не упал. Пока. Девять-десять.

Сон не идет. Вместо него приходит вязкая, тяжелая дрема, полная ощущения падения. Я лечу спиной вперед в темноту, и чьи-то невидимые руки поддерживают меня под локти, не давая разбиться, но и не позволяя коснуться ногами дна.

Глава 2.

Земля уходит из-под ног. Это происходит не во сне, хотя грань между забытьем и реальностью стерлась до состояния мутной акварели, размазанной по мокрой бумаге. Сон закончился секунду назад, оборвавшись беззвучным криком, который застрял где-то в трахее ледяным осколком. Я распахиваю глаза. Темнота спальни больше не кажется просто отсутствием света; она стала плотной, осязаемой субстанцией, тяжелым черным одеялом, которое давит на грудную клетку, выдавливая остатки кислорода.

Неоновый свет с улицы почему-то не пробивается сквозь веки. Розово-синий пульс исчез. В комнате абсолютный, первобытный мрак. Неужели магазин закрылся? Абсурдная мысль царапает сознание своей неуместностью. Какая разница, работает ли круглосуточная лавка, если мои легкие горят огнем от нехватки воздуха?

Я лежу на полу. Щека прижата к ковру. Дешевый синтетический ворс впивается в кожу, оставляя на ней мелкий геометрический узор. Пахнет пылью, моим собственным кислым потом и чем-то еще — озоном после грозы. Сердце колотится уже не в груди, а где-то в основании черепа, превращая мозг в вибрирующий студень. Я тяжело дышу открытым ртом, заглатывая воздух порциями, как выброшенная на берег рыба. Легкие работают на пределе, но насыщения нет. Во сне я снова бежала по бесконечному коридору старого вокзала, уворачиваясь от ржавых конструкций, пока доски под ногами не закончились, превратившись в пустоту. И я прыгнула. Ощущение свободного падения было настолько физически достоверным, что вестибулярный аппарат отказывается верить в твердый пол прямо сейчас.

Нужно доказать себе, что гравитация существует. Что мир реален. Что законы физики все еще применимы ко мне.

Я вытягиваю руку вбок, слепо шаря в темноте. Пальцы скользят по ворсу, натыкаются на холодную металлическую ножку журнального столика. Настоящий. Твердый. Я цепляюсь за нее изо всех сил, чувствуя, как ногти соскребают старую краску. Затем подтягиваюсь второй рукой, хватаюсь за край дивана. Ткань обивки шершавая, неприятно влажная. Я перекатываюсь на матрас. Моя кожа покрыта липким, холодным потом, хлопковая футболка прилипла к лопаткам так плотно, словно стала второй кожей. Меня трясет крупной дрожью, которую невозможно унять волевым усилием. Это адреналин — бесполезный, токсичный гормон человека, которого пытаются заживо переварить его собственные кошмары.

Пол подо мной качается, словно палуба корабля в шторм. Я зажмуриваюсь и прижимаюсь щекой к ламинату. Дерево чуть теплое, оно пахнет старой мастикой и городской пылью. Я заставляю себя сосчитать до десяти, методично впечатывая каждый звук в гулкую тишину квартиры.

— Один. Твердая поверхность.

— Два. Я чувствую вес собственного тела, ребра впиваются в кости таза.

— Три. Гравитация держит.

— Четыре. Я не упала в ту пропасть.

— Пять. Я дома. В Москве. На двенадцатом этаже.

— Шесть. Руки целы.

— Семь. Ноги целы.

— Восемь. Африка на обоях должна быть слева.

— Девять. Двадцать три трещины на потолке над головой.

— Десять.

Открываю глаза. Комната та же. Но что-то изменилось безвозвратно. Воздух стал другим. Он потерял свою плотность, став разреженным и одновременно тяжелым, как перед ударом молнии. Запах озона от очистителя исчез, сменившись резкой нотой мокрой шерсти, прелой листвы и холодной стоячей воды. Так пахнет в склепе. Или в глубоком погребе усадьбы после недельного ливня.

Я медленно сажусь, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Зубы стучат друг о друга, отбивая рваный ритм. Нужно встать. Нужно включить свет. Выключатель торшера находится в трех шагах от дивана. Всего три шага по открытому пространству комнаты кажутся мне переходом минного поля. В этой кромешной тьме каждый знакомый предмет отбрасывает хищную, искаженную тень. Кресло в углу выглядит сгорбленным стариком, притаившимся в засаде. Силуэт напольной вешалки для одежды напоминает фигуру в балахоне с капюшоном, протянувшую костлявые руки прямо ко мне.

Я ползу. Опускаюсь на четвереньки, инстинктивно пытаясь стать ниже, меньше, незаметнее. Ковровая дорожка под ладонями влажная. Откуда здесь вода? Мои ладони оставляют темные, блестящие следы на синтетике. Добираюсь до стены, встаю, пошатываясь, опираясь на обои спиной, и шарю рукой по пластику выключателя.

Щелчок.

Вспышка дешевой светодиодной лампы мощностью в тысячу люмен бьет по глазам, вызывая физическую боль, сравнимую с ударом кулаком. Я зажмуриваюсь, отворачиваюсь, прикрывая лицо локтем.

Комната залита резким белым светом. Никаких монстров. Никакого кресла-старика. Вешалка сиротливо стоит на своем месте, демонстрируя мое серое пальто. Пол абсолютно сухой. Ни единой капли влаги. Показалось. Конечно, показалось. Галлюцинации на почве депривации сна — классика жанра, параграф четвертый учебника по психиатрии. Я стою посреди собственной гостиной, голая по пояс, освещенная мертвенным электрическим светом, и начинаю смеяться. Сначала тихо, булькающе, затем смех переходит в истерические взрывы, сотрясающие плечи. Я плачу и смеюсь одновременно, кусая костяшки пальцев, чтобы задавить эти звуки, хотя прекрасно знаю, что соседей снизу нет — там живет глухая девяностолетняя старуха, а сверху квартиру вообще снимают посуточно.

Я смотрю на свои руки. На ладонях красные полосы от жесткого ворса ковра. Под ногтями темно-серые полумесяцы грязи. Когда я успела испачкаться? Я ведь не вставала с дивана. Разве что во сне… Я бегала по сырой земле? Копала могилы?

Подхожу к зеркальной дверце шкафа-купе, занимающего всю стену напротив окна. Из мутного серебра на меня смотрит чужое лицо.

Это не Кристина Каренина. Это маска смерти, натянутая на человеческий череп. Впалые, землистые щеки, синяки чернее ваксы провалами лежат под глазами. Губы искусаны в кровь, корочки лопнули, сочась сукровицей. Волосы стоят дыбом, создавая вокруг головы безумный ореол статического электричества. Но страшнее всего глаза. Зрачки расширены так, что почти полностью поглотили радужку, оставив лишь тонкое кольцо цвета выцветшей джинсы. Черные провалы в бездну, в которых плещется чистое, незамутненное безумие.

— Ты настоящая? — шепотом спрашиваю я у своего отражения, делая крошечный шаг вперед.

Отражение молча открывает рот, повторяя мою артикуляцию. Уголок левого глаза дергается в нервном тике. Да, оно настоящее. Самое пугающее чудовище в этой квартире — это я сама. Мой собственный взгляд, направленный изнутри наружу.

Я резко отворачиваюсь от зеркала, не в силах выдержать этот экзамен на человечность. Натягиваю первые попавшиеся спортивные штаны, которые висят на спинке стула, и толстовку с капюшоном. Капюшон я затягиваю максимально туго, пряча волосы. Завязываю шнурки двойным хирургическим узлом. Порядок действий успокаивает. Обуваюсь в тяжелые кроссовки. Теперь нужно найти работу. Любую работу, требующую физического присутствия вне этих стен. Грузчиком на склад, сборщиком ягод в теплице, кем угодно. Лишь бы уехать отсюда. Сменить треклятые двадцать три трещины на потолке на бетонную плиту ангара или грязное окно рейсового автобуса. Москва убивает меня медленнее, чем этот сон, но зато гораздо вернее.

Взгляд падает на экран телефона, лежащего на полу. Двадцать два пропущенных вызова. Все от матери. Последнее голосовое сообщение пришло сорок минут назад. Я нажимаю воспроизведение, зажимая динамик пальцем, чтобы звук был едва слышен.

*«Кристя, господи, Крис! Я звонила тебе час назад, ты не брала. У тебя опять этот приступ? Сосед твой новый написал мне в мессенджере, говорит, слышал грохот. Я вызвала такси, буду через сорок минут, откроешь мне своим ключом, у меня запасной есть. Не смей открывать газ, слышишь? Я еду».*

Паника новой, свежей волной поднимается от желудка к горлу. Нет. Только не это. Если мать приедет сюда, увидит меня такой — босую, с дикими глазами, пахнущую страхом — ее сердце не выдержит. Ее любовь станет окончательным приговором. Она начнет звонить врачам, искать клиники неврозов, плакать на кухне. А я задохнусь от ее заботы быстрее, чем от недосыпа.

Я бросаюсь в прихожую. Судорожно проверяю замок. Закрыт. Цепочка накинута. Глазок темен.

Снова запах. Резкий, животный, металлический. Запах мокрой псины. Он исходит из ванной комнаты.

Дверь в ванную приоткрыта. Тонкая полоска света от торшера разрезает темноту санузла пополам. Там кто-то есть. Или *что-то*. Логика кричит, что это абсурд, что квартира заперта снаружи на два замка, но мой нос не умеет лгать. Шерсть. Мокрая, свалявшаяся, старая шерсть.

Я делаю шаг к двери. Босая ступня наступает на что-то маленькое и твердое, разбросанное по ламинату. Блистер. Еще один. Я раздавила оставшиеся таблетки. Химическая точка невозврата пройдена случайно, подошвой кроссовка.

Из глубины ванной доносится звук. Тихий, скребущий. Коготь? Ноготь? Проводят по кафельной плитке. Скр-р-р-рип.

— Кто здесь? — мой голос звучит сипло, незнакомо. — Мам, это ты? Ты зачем приехала без звонка?

Ложь жалкая. Мать никогда не приезжает без предупреждения, она панически боится нарушить чужие границы, даже если речь идет о дочери-суициднице.

Скрежет прекращается. Наступает звенящая тишина, в которой я слышу только оглушительный стук собственной крови.

И вдруг — порыв ледяного ветра. Окно в спальне закрыто, дверь в подъезд заперта, но сквозняк проносится сквозь меня, приподнимая волосы на затылке и швыряя в лицо облако того самого запаха — земли, гниющего дерева и звериной шерсти.

Воздух передо мной сгущается. Температура падает градусов на десять за долю секунды. Пар моего дыхания становится видимым, густым облачком оседая на стекле входной двери.

Там, в проеме ванной, прямо на границе света и тени, проявляется силуэт. Он не выходит из-за косяка. Он просто проступает в воздухе, как фотобумага, опущенная в проявитель. Сначала контур — размытый, дрожащий. Затем детали. Маленькая фигурка. Слишком маленькая для взрослого. Рост около полутора метров. Платье. Старомодное, ситцевое, в мелкий выцветший цветочек. Такие носили, наверное, в начале прошлого века. Голые ноги. Длинные, спутанные темные волосы, стекающие по плечам тяжелыми сосульками. С них на идеально чистый ламинат моей прихожей капает черная вода. Каждая капля падает с громким, отдающимся в барабанных перепонках звуком. *Плюх. Плюх.*

Она стоит неподвижно, слегка склонив голову набок, рассматривая меня. В ее позе нет агрессии. Только бесконечная, вселенская усталость и вопрос.

Мое горло сжимает спазм животного ужаса. Хочется заорать, броситься бежать, выпрыгнуть в окно, разбив москитную сетку. Но тело парализовано. Я могу только смотреть.

Девочка делает шаг вперед. Она не касается пола. Ее стопы проходят сквозь лужицу черной воды на паркете, не тревожа ее поверхности. Между нами остается метра полтора.

Ее рука — бледная, полупрозрачная в ярком свете торшера — медленно поднимается. Указательный палец направлен не на меня. На зеркало внутри шкафа-купе за моей спиной.

Я боюсь обернуться. Боюсь увидеть то, что видит она.

— Что… чего ты хочешь? — выдыхаю я.

Губы девочки не двигаются. Звук рождается прямо в центре моего мозга. Он похож на скрежет льда по металлу и одновременно на детский плач, записанный на замедленной скорости.

*«Ты пришла в мой дом»*, — говорит призрак.

Я резко поворачиваю голову. Инстинкт самосохранения отключается, уступая место шоку. Взгляд мечется к зеркалу.

Оно пусто.

В овальном серебре отражается только моя собственная фигура в съехавшем набок капюшоне. Растрепанная, бледная, живая женщина тридцати лет. Никого рядом. Никакой девочки в ситцевом платье.

Резкий поворот головы обратно.