Бешенство

Глава 1

Глава 1. Последний обычный день

За день до коллапса

Радио в подсобке захлёбывалось помехами, но мужики всё равно перекрикивали его. Маленькая бетонная коробка без окон, заставленная картонными гробами с техникой, дрожала от хохота и ругани. Люминесцентная лампа заливала всё мертвенным, больничным светом, выбеливая лица до неузнаваемости. Воздух стоял слоёный: машинное масло, кислый пот, въевшийся в робу, и сладковатый пар от вейпов. Сигареты здесь курили только на улице — начальник склада штрафовал так, что мало не казалось. Макс сидел на перевёрнутом ящике, привалившись спиной к шаткому стеллажу, и методично уничтожал бутерброд. Хлеб был чуть чёрствый, колбаса — последний ломоть, который он берёг с обеда. Он жевал медленно, растягивая удовольствие, и краем глаза смотрел на телевизор.

Телевизор висел под потолком, примотанный к кронштейну ржавой проволокой. Экран рябил, антенна ловила через пень-колоду, но суть долетала. Дикторша с лицом фарфоровой куклы зачитывала сводку, и её голос пробивался сквозь шипение, как сквозь толщу воды. Веска нанесла удар по Торину. Не ракетами — биологическим оружием. На экране мелькали кадры с дронов: серые кварталы, пустые улицы, люди в костюмах химзащиты, носилки, палатки с красными крестами. А потом дикторша, чуть запнувшись, добавила: Республика Альмер согласилась разместить заражённых в приграничье. Первые рейсы прибудут в Кречет в течение недели.

Кречет был в двух часах езды.

Тишина в подсобке лопнула, как перетянутая струна.

— Вы слышали?! Они их сюда везут! В Кречет! — Толяныч, старший кладовщик, саданул ладонью по столу. Кружка подпрыгнула, выплеснув на газету холодный чай. Красное лицо Толяныча побагровело ещё больше, на лбу вздулась вена. — Они там совсем ёбнулись?! Там же зараза! Биооружие! А если оно по воздуху передаётся?

— Да не ссы, Толяныч, — хохотнул Паша, молодой водитель погрузчика. Смех у него вышел невесёлый, с подлаивающими нотками. Он дёрнул себя за ворот футболки, будто ему вдруг стало душно. — У тебя организм — чистый спирт, ни одна бактерия не выживет.

— Я тебе посмеюсь! — Толяныч ткнул пальцем в экран. Ноготь был обкусан почти до мяса. — Там людей косят, а наши их сюда тащат! Если оно расползётся — мы тут все ляжем! У нас ни больниц нормальных, ни лекарств — бинты по рецепту, идиоты! А они заражённых везут!

— Ты так орёшь, будто это мы их везём, — лениво бросил Гриша. Он был самый старый, седой и вечно спокойный, как сытый кот. Чистил апельсин, и цедра падала на газету, расстеленную на коленях, ровными спиральками. — Везут и везут. Нам-то что? Война далеко. Может, и не довезут.

— Ага, «не довезут», — передразнил кто-то из угла. — А если уже везут? А если эта херня по воздуху ходит?

Макс откусил ещё, прожевал и уставился в экран. Теперь там показывали карту: красные стрелки, очаги, зоны заражения. Бегущая строка предупреждала о закрытии границ. Лицо дикторши было спокойным, но руки, перебиравшие бумаги, дрожали — или это просто рябь помех. Хлеб встал поперёк горла. Не от страха — от смутного, липкого предчувствия, которое он тут же запихнул поглубже и придавил привычной рутиной.

— Эй, Макс! — окликнул его Толяныч. — Ты чего молчишь? Сидишь, жуёшь, как мышь. Нормально ж ситуация, а?

Макс дожевал, стряхнул крошки с колен и взял со стола чужую пачку сигарет.

— А чё говорить? — он пожал плечами, поднимаясь. — Без нас решат. Пойду покурю.

— Да погоди ты! — Толяныч аж привстал. — Ты слышал вообще, чё несут? Они сюда заражённых тащат! А вдруг там и правда зараза по воздуху?

— Если по воздуху, — Макс накинул куртку, — то нам уже ни хера не поможет. Ни ваши крики, ни телевизор. Так что я покурю.

Он улыбнулся — неглубоко, без вызова, той самой улыбкой, которая обычно гасила любой спор. Мужики заржали: кто-то нервно, кто-то искренне. Толяныч махнул рукой — иди уже, умник хренов. Макс толкнул дверь плечом и вышел.

Склад встретил его привычной прохладой и запахом картона. Стеллажи уходили под потолок, коробки громоздились друг на друга, где-то пиликал погрузчик. Макс пересёк зал, кивнул охраннику на пропускном и вышел на погрузочную рампу. Дневной свет ударил по глазам.

Улица пахла тревогой. Он почувствовал это кожей — раньше, чем осознал разумом. Солнце стояло высоко, тёплое, почти ласковое, но люди двигались не так, как обычно. Быстрее. Дёрганее. Женщина с сумками почти бежала через дорогу на красный. Двое мужчин у газетного киоска размахивали руками, тыкая в экран телефона. Водитель грузовика не глушил мотор и барабанил пальцами по рулю, глядя в телефон. По тротуару прошла старуха с тележкой, гружённой гречкой и рулонами туалетной бумаги — те торчали из сумки, как белые флаги капитуляции. Макс затянулся и выдохнул дым в сторону. Люди сходят с ума быстрее любой заразы. Паника пострашнее бомб.

Он достал телефон. 14:47. Ещё три часа до конца смены. Три часа — и два выходных. Выспаться. Залипнуть в телефон. Может, сходить в бар. Простые, понятные планы. Он затушил окурок о подошву и вернулся в полумрак склада, спиной чувствуя, как за забором закипает невидимая паника.

Оставшиеся три часа тянулись резиной. Толяныч раз пять включал новости на телефоне и с каждым разом орал всё громче. Пашин погрузчик глох, Гриша уронил коробку с микроволновками, но в остальном смена катилась по рельсам. В шесть Макс переоделся в гражданское и вышел на улицу. Город дышал вечерней прохладой, но тревога сгустилась, как сироп. Машин было подозрительно мало, зато возле продуктового на углу толпились люди.

Он зашёл в магазин и замер на пороге.

Полки были голые. Не «заканчивается товар» — пустые, вылизанные, с зияющими провалами. Там, где ещё вчера лежали крупы, консервы, масло, — теперь только ценники. Хлебный отдел сиял голыми решётками. В заморозке — несколько пакетов овощной смеси, которую никто не брал. Алкогольный отдел пострадал меньше, но и там зияли дыры. Хозяйственный — выметен подчистую: ни салфеток, ни мыла, ни легендарной туалетной бумаги. Макс взял пару банок энергетика и две упаковки лапши — «куриный вкус», его тайная слабость.

На кассе стояли двое с тележками, набитыми доверху. Гречка. Соль. Спички. Вода. Очередь сзади росла, кто-то нервно перешёптывался. Когда подошла его очередь, он кивнул на пустые полки и спросил у кассирши — уставшей женщины с бейджиком «Тамара»:

— День распродаж? Или конец света по расписанию?

Тамара подняла на него красные от недосыпа глаза и вздохнула так, будто держала этот вздох весь день.

— Если бы, сынок. С самого утра прутся и прутся. Всё под метёлку. Туалетка ещё вчера закончилась — её километрами скупали, ты не представляешь. Я звоню в торговый зал, прошу вынести остатки со склада, а мне говорят: нету, всё. Представляешь? Туалетная бумага. Конец света, честное слово. Ладно бы гречка, но бумага-то куда? Обороняться ею, что ли?

Она устало улыбнулась, и Макс усмехнулся в ответ. Усмешка вышла кривоватой.

— Может, бункеры строят, — сказал он, выкладывая покупки. — Или на баррикады.

— Вот и я говорю: люди — они и есть главное сумасшествие. В новостях стращают, вот все и бегут. Ты бы тоже, может, затарился. Мало ли что. Соль вон ещё есть, возьми пачку.

Макс мотнул головой, расплатился и вышел.

До дома он шёл пешком. Двадцать минут неспешным шагом через старый район, где дворы поросли тополями, а скамейки у подъездов вечно были заняты бабушками или подростками с пивом. Сегодня не было ни тех, ни других. Двор стоял пустой и тихий, только ветер гонял по асфальту обрывок целлофана. На детской площадке, одиноко скрипя, качались пустые качели. Макс ускорил шаг. Тишина была неправильная. Слишком ранняя. Слишком плотная.

Возле подъезда он её заметил.

Юля сидела на ступеньках, привалившись плечом к перилам, и, кажется, не замечала ничего вокруг. Светлые волосы, стриженные под каре, упали на лицо грязными прядями — давно не мытыми, но не запущенными, а просто заброшенными, как вещь, до которой никому нет дела. На ней были короткие шорты, и при виде её ног у Макса внутри что-то неприятно сжалось. Бёдра — как две палки, обтянутые бледной, почти прозрачной кожей. Колени — острые узлы. Голени — с выступающей костью, голубоватые вены просвечивали у щиколоток. Шорты висели на бёдрах, как на вешалке. Сверху — серая толстовка размера на три больше, мужская, с вытянутыми рукавами, в которых тонули её запястья. Запястья эти были как птичьи косточки — тронь и сломаются. Ключицы выпирали из-под ворота, а когда она чуть пошевелилась, ткань натянулась, и он увидел очертания грудных костей, проступающих сквозь кожу, как рёбра старой лодки сквозь истончившийся холст. Лицо — осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, которые казались огромными на этом измождённом лице. Губы бледные, сухие. Взгляд — отсутствующий, направленный сквозь асфальт, сквозь двор, сквозь этот мир.

Ходячий труп. Или, как говорили соседи, наркоманка на последнем издыхании.

Макс знал её. Знал в лицо и по слухам. Квартира сверху. Живёт одна, иногда к ней приходят какие-то мутные личности, иногда она пропадает на несколько дней, а потом появляется — ещё более измождённая. Баба Зина с третьего этажа говорила, что девка сидит на какой-то тяжёлой химии, потому что от неё пахнет аптекой. Кто-то говорил — антидепрессанты, кто-то — что похуже. Макс не вникал. В его картине мира она была просто наркоманкой. Больной, пропащей, чужой. И сейчас, глядя на неё, он не испытывал ничего, кроме брезгливой жалости, смешанной с раздражением: сидит тут, пугает людей.

Она медленно, как под водой, подняла голову. Их взгляды встретились. В её глазах почти ничего не отражалось — ни страха, ни смущения, ни вызова. Мутная, застывшая гладь, в которой тонул свет уходящего дня. Она посмотрела на него и не сказала ни слова. И он не сказал. Макс натянул на лицо гримасу отвращения — чуть поджал губы, свёл брови, — отвёл взгляд и, обойдя её, как обходят лужу, толкнул дверь подъезда. Пахло сыростью, старой штукатуркой и едва уловимо — кошками. Он поднялся на свой этаж, стараясь не думать о том, как хрупко выглядела её шея, когда она повернула голову.

Дома он бросил пакет на стол, скинул кроссовки, прошёлся босиком по холодному линолеуму. Однокомнатная квартира — старый диван, платяной шкаф, телевизор на тумбочке, кухня-прихожая по совместительству. Он включил чайник, залил лапшу кипятком, насыпал в кружку три ложки растворимого кофе. Запахло дешёвым кофе и куриным бульоном из пакетика.

Он сел за стол, открыл видео — какой-то обзор на технику, которую никогда не купит. Ел лапшу прямо из коробки, запивал кофе, тупо смотрел в экран. Мысли разбегались. Новости. Лица мужиков в подсобке. Очередь в магазине. Худые ноги соседки сверху. Он тряхнул головой. Не его дело. У каждого своя жизнь. Своя война.

Поев, он вымыл тарелку по привычке и пошёл в душ. Вода была едва тёплая — бойлер опять барахлил. Макс стоял под струями, глядя, как мыльная вода стекает в слив, и думал о выходных. Два дня. Можно никуда не ходить. Просто лежать, смотреть кино, есть лапшу и ни о чём не думать. Эта мысль была тёплой и мягкой, как старое одеяло. Он завернулся в неё и позволил себе расслабиться.

В спальне он задёрнул шторы, лёг на диван, подбил подушку. За окном было тихо — неестественно тихо для вечера пятницы. Ни музыки, ни пьяных криков, ни лая собак. Только где-то далеко, на грани слышимости, завыла сирена — и смолкла. Макс закрыл глаза. Перед внутренним взором на секунду всплыло лицо соседки: тёмные круги, тонкая шея, взгляд, в котором ничего нет. Он отогнал и этот образ. Спать. Просто спать. Завтра будет обычный день. Или почти обычный.

Он уснул быстро, провалившись в темноту, как в глубокий колодец. Спал без снов, дышал ровно и глубоко, не зная, что это его последний спокойный сон на очень, очень долгое время.

Где-то за двести километров к границе Республики Альмер двигалась колонна военных грузовиков с красными крестами на тентах. В кузовах, в изолированных боксах, везли тех, кто ещё вчера был людьми. А сегодня — уже нет.

Глава 2

Глава 2. Трещины

День коллапса

Проснулся Макс поздно — сказалась накопленная за неделю усталость. Солнце уже вовсю било сквозь щель между шторами, разрезая комнату жёлтой полосой. Он полежал немного, глядя в потолок и слушая тишину. Странную, непривычно плотную для субботнего утра. Ни соседского радио, ни детских криков с площадки, ни гула машин. Только где-то далеко, на грани слуха, снова выла сирена — или ему уже казалось, что он слышит её даже в тишине.

Он спустил ноги на пол, прошлёпал босиком на кухню. Вчерашний пакет так и стоял на столе. Достал вторую упаковку лапши, плеснул кипятка, пока заваривалась — открыл банку энергетика. Холодная, приторно-сладкая жидкость обожгла горло и помогла разлепить глаза. Ел прямо над раковиной, глядя в окно на кусок серого неба. День обещал быть пасмурным и душным — таким, когда воздух стоит неподвижно, а на горизонте копится что-то тяжёлое, но никак не прольётся.

Покончив с завтраком, он натянул джинсы, футболку, взял с тумбочки недопитый энергетик и вышел в подъезд. Замок щёлкнул за спиной. Пахло сыростью и хлоркой — накануне кто-то мыл лестницу. Он спустился на пару ступеней, и тут с улицы донёсся крик. Не просто громкий возглас — настоящий, полный ярости визг, от которого у Макса мгновенно сжались плечи. Инстинктивно, как от удара.

— Да я тебя, тварь!.. — голос срывался на ультразвук, захлёбывался слюной и ненавистью. — Шалава конченая! Наркоманка поганая!

Макс толкнул входную дверь и вышел на крыльцо.

У подъезда, прямо на асфальте, разыгрывалась сцена, от которой у него что-то перемкнуло внутри. Галина Петровна — та самая соседка, которую весь дом тихо и дружно ненавидел за визгливый нрав, привычку писать жалобы и бесконечные скандалы, — стояла, широко расставив ноги в домашних тапках на босу ногу. Одной рукой она вцепилась в волосы Юли, а другой — наотмашь — била её по щеке. Звук был такой, будто кто-то хлопнул мокрой тряпкой по столу: глухой, отвратительно телесный. Голова Юли дёрнулась, светлые пряди натянулись в кулаке, кожа на виске покраснела. На асфальте валялась та самая серая толстовка — сброшенная, растоптанная, с грязным следом подошвы на рукаве.

— Чего ты здесь расселась, а?! — орала Галина Петровна, снова замахиваясь. — Чего ты тут торчишь, позорище?! Наркоманить к себе иди! Проститутка! Весь подъезд провоняла своей химией! Я на тебя в полицию заявление напишу!

Юля не кричала. Не вырывалась. Она просто висела в её руке, как сломанная кукла, — тонкая шея неестественно выгнута, запястья-птичьи косточки безвольно опущены вдоль тела, глаза полузакрыты. Из разбитой губы текла тонкая струйка крови — неспешная, будто ленивая, она сбегала по подбородку и капала на футболку. На щеке уже наливался красный след от удара. А в глазах — ничего. Та же мутная, застывшая гладь, что и вчера.

Макс смотрел на это одно мгновение — ровно столько, сколько понадобилось, чтобы внутри поднялась волна не жалости, а глухого, тошнотворного раздражения пополам с брезгливостью. Он не хотел в это лезть. Он хотел пройти мимо. Но какая-то часть его — та, что отвечала за совесть, назойливая и несвоевременная, — толкнула его вперёд прежде, чем он успел себя остановить.

— Э! — рявкнул он, сходя с крыльца. Голос получился громче, чем он рассчитывал, и Галина Петровна вздрогнула, на секунду ослабив хватку. — Отпусти её. Совсем крыша поехала?

Соседка обернулась. Лицо у неё было красное, потное, с выпученными от ярости глазами — лицо человека, который дорвался до возможности выплеснуть всё, что копилось годами.

— А ты не лезь, Максим! — зашипела она, брызгая слюной. — Ты знаешь, кто она? Знаешь, чем она тут занимается? Она ж наркоманка конченая! К ней мужики ходят! Я видела! И сидит тут, у подъезда, как блядь подзаборная! Честным людям пройти противно!

Макс сделал шаг вперёд. Медленный, тяжёлый. Лицо его застыло, скулы заострились, и в голосе прорезалась та самая сталь, которая появлялась у него только в моменты настоящего гнева.

— Я сказал — отпусти. А то уебу нахуй, поняла? Ещё раз тронешь её — я тебя саму отсюда унесу, блядь. Ты меня знаешь, я слов на ветер не бросаю.

Галина Петровна задохнулась от возмущения, но руку разжала. Юля мешком осела на асфальт, нелепо подвернув под себя ногу. Соседка отступила на шаг, поджала губы, окатила обоих взглядом, полным чистого, концентрированного яда, и, не сказав больше ни слова, скрылась за дверью подъезда. Грохнула дверь, лязгнул замок.

Макс остался стоять над Юлей. Она не поднималась — сидела на асфальте, опустив голову, и кровь с разбитой губы капала на её колени, острые, торчащие сквозь ткань шорт. На предплечье, там, где Галина Петровна вцепилась ногтями, багровели свежие царапины. Макс посмотрел на неё сверху вниз — на эту жалкую, сломанную фигурку, на грязные волосы, на трясущиеся тонкие пальцы, которыми она пыталась стереть кровь с подбородка. Внутри шевельнулось что-то похожее на жалость — и тут же утонуло в привычной брезгливости.

Сама виновата, — подумал он.

Ничего не сказал. Просто развернулся и пошёл в сторону склада, оставив её сидеть на асфальте. Шагал быстро, сунув руки в карманы, и старался не думать о том, что только что видел. Энергетик в руке нагрелся, стал противно тёплым — он выкинул банку в урну на углу, даже не допив. На душе было паршиво. Но совесть он удовлетворил — вмешался, разнял, дальше пусть сама разбирается. Не его это дело. Не его.

На складе всё шло своим чередом. Толяныч орал на водителя фуры, которая пришла на час позже графика. Паша дремал на погрузчике, уронив голову на руль. Гриша сортировал накладные, бормоча себе под нос что-то про бардак и разгильдяйство. Макс втянулся в привычную рутину: разгрузил две фуры с холодильниками, пересчитал коробки с микроволновками, помог Паше переставить паллету в дальний угол. Утренний инцидент постепенно отступал на задний план, затирался монотонной работой.

Новости по радио больше не передавали — включили музыку. Но мужики всё равно гудели: кто-то видел военные грузовики на трассе, кто-то слышал, что в Кречете уже развернули карантинную зону, а кому-то жена прислала сообщение — закрывают школы и детсады.

Время подошло к обеду. Макс как раз шёл в подсобку, предвкушая перерыв и чей-нибудь бутерброд, который можно стрельнуть у Толяныча, когда навстречу ему вышел начальник склада. Игорь Дмитриевич — немолодой мужик с вечно усталым лицом и залысинами, которые он тщательно зачёсывал. Вид у него был не просто уставший, а какой-то потерянный. Так выглядит человек, которому только что сообщили плохую новость и который ещё не решил, как её подавать.

— Так, мужики, — он остановился посреди зала, и все, кто был поблизости, повернулись к нему. — Слушай сюда. Склад сегодня закрываем. Прямо сейчас.

В подсобке повисла тишина — такая глубокая, что стало слышно, как на улице чирикает воробей. Первым опомнился Толяныч:

— В смысле — закрываем? А фура с плитами? Она ещё не разгружена!

— Плиты подождут, — отрезал Игорь Дмитриевич. Говорил он спокойно, но пальцы, сжимавшие планшет, побелели. — Мне только что звонили из администрации. В Кречете что-то пошло не так с привезёнными заражёнными. Подробностей не дали. Сказали — временно приостановить работу всех предприятий, люди чтобы сидели по домам. Пока не устаканится. Я сам ничего толком не знаю. Всем спасибо, все свободны. Как будет ясность — наберу.

И ушёл — быстро, не оборачиваясь, оставив мужиков переваривать услышанное.

Макс стоял, чувствуя, как внутри что-то медленно, противно холодеет. Он не любил неопределённость. Он любил, когда всё идёт по плану: смена — дом — выходные. А тут — закрывают. Просто так. Среди дня. Из-за какой-то паники. Он чертыхнулся про себя, собрал вещи и первым вышел со склада. Настроение было испорчено вчистую. В кармане пиликнул телефон — оповещение от новостного приложения: «Власти Альмера призывают граждан сохранять спокойствие. Информация о нештатной ситуации в Кречете уточняется». Уточняется. Как всегда.

До дома он шёл тем же маршрутом и по привычке свернул к магазину. То, что он увидел, заставило его остановиться как вкопанного.

Витрина была разбита. Не просто треснута — разбита вдребезги. Осколки стекла хрустели под ногами, дверь болталась на одной петле, и изнутри несло резким запахом разлитого алкоголя. Макс шагнул внутрь. В торговом зале царил хаос: стеллажи перевёрнуты, по полу рассыпаны макароны и раздавленные консервные банки, в луже чего-то тёмного плавали обрывки ценников. Свет мигал — одна из ламп была разбита.

У кассы на перевёрнутом ящике сидела Тамара. Она держалась обеими руками за голову, и сквозь пальцы сочилась кровь — не сильно, но достаточно, чтобы по шее сбегали тонкие красные дорожки. Рядом суетилась молоденькая помощница — совсем девчонка, лет семнадцати, — пыталась приложить к ране какую-то тряпку и причитала дрожащим голосом:

— Тамара Васильевна, ну пожалуйста, давайте скорую ещё раз наберём... Может, доедет быстрее...

— Да не доедет, — глухо ответила Тамара, не поднимая головы. — У них вызовов — не продохнуть. В городе дурдом.

Макс подошёл ближе, осторожно перешагивая через осколки, и присел перед ней на корточки. Запах алкоголя здесь был особенно резким — кажется, разбили целую секцию с крепким спиртным.

— Что случилось? — спросил он, хотя ответ уже рисовался перед глазами.

Тамара подняла на него взгляд. Глаза у неё были красные, воспалённые, но слёз не было — только злая, выжженная усталость. Она отняла руку от головы, и Макс увидел рваную рану на виске — неглубокую, но обильно кровоточащую.

— Что случилось, спрашиваешь? — голос у неё был хриплый, сорванный. — А то и случилось. Как новость эту передали — что в Кречете всё, труба, заразу не удержали, — так у людей напрочь крышу снесло. Пришли. Сначала просто брали. Потом стали отнимать друг у друга. Потом... — она закашлялась, сплюнула на пол кровавую слюну. — Я попыталась их остановить. Дура старая. Сказала: «Ребята, вы чего творите?» А один схватил бутылку вискаря с пола и — мне в голову. Вот так. Скорую вызвали, а она не едет. Говорят, ждите. Вот сидим, ждём.

Помощница всхлипнула, прижимая тряпку к виску Тамары. Макс выпрямился, чувствуя, как в груди поднимается волна бессильной злобы. Не на кого-то конкретного — на всё сразу. На этот день. На эти новости. На людей, которые за сутки превратились в стадо.

— Вам помочь чем-то? — спросил он, понимая, что вопрос глупый.

— Иди домой, сынок, — Тамара махнула рукой, и кровь с пальцев брызнула на пол. — Иди. Нечего тебе тут делать. Запрись и сиди тихо. Похоже, это только начало.

Он кивнул и вышел. На улице оглянулся на разбитую витрину, на перевёрнутые тележки у входа, на людей, которые быстрым шагом пересекали дворы, прижимая к себе сумки и пакеты. Где-то далеко завыла ещё одна сирена — или та же самая, только ближе. Небо затянуло окончательно, стало серым и низким, и воздух пах гарью — то ли жгли мусор, то ли уже что-то серьёзнее.

До дома он дошёл быстро. Мыслей в голове почти не было — только усталость и странное, тянущее чувство, что привычный мир трещит по швам. У подъезда он снова увидел её.

Юля сидела на том же месте, где он оставил её несколько часов назад, — прямо на асфальте, привалившись спиной к стене. Толстовку она подобрала и накинула на плечи, но та была грязная, в разводах. На лице прибавилось ран: к разбитой губе добавилась свежая ссадина на скуле, и под глазом наливался синяк. Кто-то ещё успел до неё добраться после Галины Петровны — или просто пинали прохожие, которые теперь шарахались от любой подозрительной тени. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела перед собой всё тем же пустым, заторможенным взглядом, в котором мир отражался как в мутной луже — искажённо и без смысла.

Макс остановился. В висках застучало.

— Какого хера ты тут сидишь? — спросил он резче, чем хотел. Голос прозвучал грубо, но ему было всё равно. — У тебя квартира есть или нет?

Юля медленно, как под водой, подняла голову. Их глаза встретились. И в её взгляде — впервые за всё время — мелькнуло что-то. Не жалость к себе. Не просьба. Просто тень усталости, такой глубокой, что на её фоне даже отчаяние казалось бы ярким.

— Квартиру забрал банк, — сказала она безжизненным, совершенно ровным голосом, будто сообщала прогноз погоды на завтра. — Вчера. Я сижу здесь, потому что мне больше некуда идти. Извини.

И снова опустила глаза. Голова упала, волосы закрыли лицо.

Макс стоял над ней и чувствовал, как внутри что-то с грохотом рушится — не жалость, нет, а последняя надежда на то, что этот день можно просто пережить и забыть. Она сидела у его подъезда, без дома, без денег, с разбитым лицом и пустым взглядом, и он понимал: если он сейчас развернётся и уйдёт, то завтра — или даже сегодня — её могут просто убить. Добьют. Или заберут в какой-нибудь притон. Или она просто умрёт от голода и побоев прямо здесь, на этом грязном асфальте. И это будет на его совести. Не потому, что он обязан, а потому что он прошёл мимо.