Бешенство

Он цыкнул — резко, сквозь зубы. Глубоко вдохнул, задержал воздух в лёгких и медленно выдохнул.

— Слушай сюда, — сказал он, и голос его прозвучал жёстко, почти зло. — Тебе есть к кому пойти? К своим ёбарям, или кто там у тебя?

Она подняла взгляд — всё тот же мутный, пустой. Медленно, едва заметно, покачала головой.

— Ясно, — бросил Макс. — Тогда хватит тут сидеть.

Он наклонился, схватил её за руку — за то самое запястье-птичью косточку, которая уместилась в его ладони целиком, с запасом, — и рывком поднял на ноги. Она была почти невесомая. Ткань толстовки задралась, и он увидел синяки на внутренней стороне предплечья — старые, жёлтые, явно не от сегодняшних побоев.

— Пусти, — сказала она тихо. — Не надо. Я сама как-нибудь.

Но голос был вялый, безвольный, и когда Макс потащил её к двери подъезда, она попыталась вырваться, но попытки были жалкими, невесомыми, как движения мухи, попавшей в паутину. Тонкие пальцы скользнули по его руке, не оставив и царапины. Макс не отпускал. Он тащил её вверх по лестнице, не оборачиваясь, чувствуя её слабое сопротивление и слыша её сбитое дыхание за спиной, но не останавливался. Если остановится — передумает. А совесть, та самая назойливая, несвоевременная, толкала его в спину и не давала свернуть.

Дверь квартиры открылась. Он втащил Юлю внутрь, захлопнул замок и только тогда выпустил её руку. Она пошатнулась, схватилась за стену, чтобы не упасть. В прихожей повисла тишина, нарушаемая только её прерывистым дыханием.

— Ванная там, — Макс мотнул головой в сторону коридора. — Вода, мыло, полотенце на вешалке. Приведи себя в порядок. Выглядишь как черт знает что.

Она стояла, опустив голову, и молчала. Он добавил — жёстко, с расстановкой, глядя ей прямо в глаза:

— Если ты здесь наркотой какой-нибудь накидаешься — выгоню сразу к чертям. Поняла?

Юля не ответила. Просто развернулась и пошла в ванную — медленно, держась за стену. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком. Послышался шум воды.

Макс не пошёл на кухню. Вместо этого он развернулся, шагнул к балконной двери, отдёрнул штору и вышел на балкон. Холодный воздух ударил в лицо, принеся с собой запах гари — уже не воображаемой, а настоящей, горькой, с примесью чего-то химического. Он достал из пачки сигарету — ту самую, что стрельнул у Паши ещё утром, — прикурил, затянулся. Дым обжёг горло, но стало легче. Он стоял, опершись на перила, и смотрел на город.

Тот гудел. По улицам одна за другой проносились машины скорой помощи — с включёнными мигалками, но без сирен, будто сирены уже не имели смысла. За ними, переваливаясь на колдобинах, ехали военные «Уралы» с брезентовыми тентами, и в кузовах сидели солдаты. Между ними шныряли «УАЗы» с военными номерами, и все они двигались в одном направлении — к выезду из города. Или, наоборот, от него. Макс не мог разобрать. Мир внизу жил своей, уже не совсем человеческой жизнью.

Телефон в кармане пиликнул. Он вытащил его, ожидая очередную новостную сводку, но на экране висело оповещение от городской администрации. Короткое, сухое, без подробностей: «Уважаемые граждане! В связи с нештатной ситуацией в городе вводится комендантский час с 20:00 до 07:00. Выезды из города временно закрыты. Просьба сохранять спокойствие и оставаться дома».

Макс перечитал дважды. Комендантский час. Закрытые выезды. Он посмотрел на трассу, ведущую из города, — та была пуста, только у поворота стояли два военных грузовика и что-то перегораживало дорогу. Похоже на блокпост.

Он затянулся в последний раз, затушил окурок о перила и выбросил вниз, в серую пустоту двора. Вернулся на кухню. Чайник он так и не включил. Сел за стол, упёр локти в колени и опустил голову на руки. Ему нужно было переварить всё, что случилось за этот бесконечный, сюрреалистичный день. Закрытый склад. Разбитый магазин. Окровавленная Тамара. Военные на улицах. Комендантский час. И теперь — эта девушка, которую он сам, своими руками, притащил в свою квартиру. О чём он думал? Зачем? Он не знал ответа.

За стеной шумела вода. Макс сидел и слушал, как она течёт по трубам, и пытался понять, с какого момента всё пошло не так.

Прошло минут двадцать. Дверь ванной открылась.

Юля вышла — всё в тех же коротких шортах, но уже без грязной толстовки. Вместо неё на ней была футболка — простая, белая, явно старая и застиранная до полупрозрачности. Без толстовки её тело открылось полностью, и Макс, подняв голову, замер на мгновение.

Это было страшно.

Ключицы торчали так резко, что между ними и кожей, казалось, не было ничего — только кость и тонкая прослойка. Руки — от плеча до кисти — напоминали две палки, обтянутые бледной, почти светящейся в сумерках кухни кожей. Грудные кости проступали под футболкой явственно, как рёбра у истощённого животного. Талия была такой узкой, что, казалось, её можно обхватить двумя ладонями — и ещё останется зазор. И поверх всего этого — синяки. Старые, жёлтые, на предплечьях, на плечах, на рёбрах, выглядывающих из-под футболки, когда она поднимала руку. Коллекторы, вспомнил он. Соседи. Улица. Весь этот город, который за сутки превратился в скотобойню.

Она стояла в дверном проёме, сутулясь, обхватив себя руками, и смотрела в пол. Мокрая чёлка прилипла ко лбу, и тёмные круги под глазами на чисто вымытом лице казались ещё чернее.

Макс отвёл взгляд. Поднялся, открыл шкафчик.

— Чай, кофе, сахар — здесь. Хлеб в хлебнице. Лапша на столе. Холодильник почти пустой, но что-то есть, — он говорил отрывисто, не глядя на неё. — Спать будешь в зале, на диване. Я у себя. Постельное в ящике под телевизором. Вопросы?

Она молча покачала головой. Всё тем же пустым, замедленным жестом.

— Тогда всё, — бросил Макс и, не сказав больше ни слова, ушёл в спальню.

Дверь закрыл. Щёлкнул замок — не от неё, просто по привычке запираться на ночь. Рухнул на кровать, не раздеваясь. Сил не было даже на то, чтобы разобрать постель. Он лежал в темноте и слушал тишину.

А в кухне, в углу у батареи, сидела Юля. Она не включила свет. Не взяла ни чая, ни хлеба. Просто села на пол, прижав колени к груди и уткнувшись в них лицом. Плечи её дрожали. Плакала она почти беззвучно — одними губами и редкими, судорожными всхлипами, которые тонули в шуме старого холодильника и в гуле ветра за окном. В этом углу, на чужой кухне, в чужой квартире, она впервые за долгое время позволила себе заплакать — не от боли, не от побоев, а от того, что кто-то впервые за много дней схватил её за руку не для того, чтобы ударить.

За окнами сгущалась ночь. Где-то на трассе, ведущей от Кречета, остановилась колонна военных машин. В кузовах что-то билось о стенки, рычало и царапало металл. Но город ещё спал.

Последний раз.