Чужой каравай

© Виктор Келлер, 2026

ISBN 978-5-0069-7447-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

– Заявление положи на стол, Тамара. Девочку переведут в закрытый интернат. Так будет лучше всем.

Он произнёс это буднично, как будто списывал позицию из накладной. Откинулся в кресле, расстегнул верхнюю пуговицу пиджака и побарабанил пальцами по кожаной папке. Кабинет давил потолком. Тяжёлые портьеры на окнах не пропускали уличный свет, и от этого казалось, что воздух загустел, набух, как сукно на шинели. В углу тикал какой-то аппарат – то ли приёмник, то ли чужая нервная жила. Со стены из-за стекла равнодушно взирал портрет генсека.

– Кому «всем», Вадим Александрович? Тебе и твоей новой пассии из райкома?

Тамара стояла по ту сторону стола. Ноги гудели от напряжения, но голос она держала, хотя внутри всё уже тряслось.

– Леночка – моя дочь по бумагам.

Вадим качнул головой и потянулся к графину. Налил воды в стакан, отпил, не предложил.

– А документы я аннулирую в два счёта. У меня в облсполкоме свои люди, ты прекрасно знаешь. Выбирай: либо забываешь о ребёнке, либо я сотру тебя в порошок. Причём начну не с тебя.

– Тронешь Леночку – я в прокуратуру пойду.

– В какую именно? – Он усмехнулся. Усмешка была нехорошая, с прищуром, как у человека, который давно просчитал все ходы и оставил собеседнику лишь иллюзию выбора. – Районную, областную? Тамара, не смеши. Прокурор Нефёдов в прошлом месяце был у меня на дне рождения. Ел оленину, пил армянский коньяк. Хочешь, фотографию покажу? Там, между прочим, чудесно вышли.

– Ты в том голубом платье?

Тамара сжала ручку сумки так, что кожзаменитель скрипнул. Старая дерматиновая сумка, вытертая по углам – с ней она ходила на работу. С ней же таскалась по магазинам, выстаивая в очередях за молоком и крупой. А теперь стояла перед бывшим мужем и чувствовала себя так, будто эта сумка – единственное, что у неё осталось.

– Ты мне угрожаешь? – спросила тихо.

– Я тебе объясняю расстановку сил.

Вадим поднялся. Он был крупный, холёный, с широким загривком, обтянутым накрахмаленной рубашкой. Пахло от него тяжёлым одеколоном и казённой уверенностью.

– Мне предстоит серьёзный карьерный шаг. Ты понимаешь, о чём я. И девочка, эта девочка с её бумагами об удочерении мне сейчас как камень на шее. Чистая анкета, Тамара. Ни одного пятна. Вот чего от меня ждут.

– Она живой человек, а не пятно в анкете.

– Подпиши заявление. Уедешь в любой город – я не трону. Слово.

– Твоё слово ничего не стоит, Вадим. Я это давно поняла.

Он помолчал, провёл ладонью по столу, будто стирая невидимую пыль. Потом наклонился вперёд и произнёс совсем негромко, почти ласково:

– Далеко не уедешь.

Это был не крик, хуже. Это был приговор, запечатанный казённым сургучом. И Тамара поняла: он не блефует.

Она повернулась, толкнула тяжёлую дверь кабинета и вышла, не оглядываясь. В коридоре пахло мастикой и табачным дымом. Секретарша за столиком подняла голову, но Тамара прошла мимо, цепляясь за перила лестницы, как будто пол раскачивался.

На улице ударил ветер – ледяной, колкий – прямо в лицо. Она машинально запахнула пальто и двинулась по тротуару, не разбирая дороги. Ноги несли, а голова горела. Вадим не шутил. Никогда не шутил. Когда-то это качество казалось ей надёжным, мужским. Сейчас оно пугало до онемения в кончиках пальцев. Мимо прогрохотал грузовик, обдав грязной водой из лужи. Тамара не заметила.

Она перебирала варианты, и все они упирались в одно: в этом городе спрятаться негде. Здесь каждый второй кому-то должен, каждый третий перед кем-то отчитывается. Вадим знал участкового, дружил с начальником паспортного стола, обедал с судьёй. Вертикаль, в которой каждый винтик крутился по его свистку.

Она свернула во двор, поднялась по лестнице. На площадке между этажами курил сосед в майке.

– Тамара Сергеевна, вечер добрый, – сказал он, щурясь от дыма.

Она кивнула, не останавливаясь. Ключ не попадал в замочную скважину, пальцы прыгали. Наконец дверь поддалась. В коридоре коммуналки было тихо. Соседка Клавдия Васильевна ушла к сестре – это Тамара знала точно.

Леночка сидела в комнате на диване, поджав под себя ноги в тёплых колготках, и листала потрёпанную книжку. Увидела мать, подняла голову и сразу насторожилась. Дети чуют тревогу, как собаки – грозу задолго до первого раската.

– Мам, ты чего?

– Собираемся.

Тамара уже выдвигала чемодан из-под кровати. Старый фибровый, с потёртыми углами и заедающей защёлкой.

– Быстро бери тёплые вещи: кофту шерстяную, колготки запасные и валенки свои, а не под вешалкой.

– Куда собираемся? – Леночка не двинулась с места. Пальцы так и остались на раскрытой странице.

– В гости. – Тамара врала и сама слышала, как фальшивит голос. – Далеко, надолго. Давай, дочка, не тяни.

Она кидала в чемодан шерстяные кофты, бельё, две пары детских рейтуз, тёплый платок, который достался от матери. Руки работали быстро, а голова вела свой отдельный жуткий подсчёт. Денег в кошельке немного, сберкнижка пустая. Занять не у кого. Времени ещё меньше. Если Вадим позвонит сегодня в милицию, завтра утром у двери будет участковый с бумагой. Значит, надо до утра. Нет, надо сегодня. Сейчас.

Она выгребла из комода документы: метрику Леночки, свидетельство об удочерении, трудовую книжку. Паспорт лежал на дне ящика под стопкой белья. Пересчитала рубли – хватало на дорогу, если брать самый дешёвый рейс.

Леночка стояла у стены и не двигалась. Глаза были широко раскрыты, губа подрагивала.

– Мам, мы вернёмся?

Тамара обернулась, присела на корточки перед дочерью, взяла её ладони в свои. Ладошки были тёплые, чуть влажные, такие маленькие, что обе уместились в одной материнской руке.

– Конечно, вернёмся, – сказала Тамара и сама не знала, правда это или нет. – Давай обуйся, мы едем на автобусе, будет интересно.

На автовокзале гудело как в улье: толпа, чемоданы, узлы, перевязанные верёвками. Женщина в стёганой куртке торговала пирожками с повидлом из алюминиевого бидона. Над кассами висело расписание, прибитое к фанерному щиту. Половина рейсов была вычеркнута красным карандашом.

Тамара провела пальцем по списку маршрутов. Ей нужен был самый дальний, самый глухой, чтобы ни поезда, ни телеграфа, ни районного начальства.

– До Зелёного Бора есть? – спросила она у кассирши.

– Через сорок минут. Два билета?

– Два.

Тамара просунула деньги в окошко. Кассирша оторвала билеты, мазнула по ним штемпелем и швырнула в щель. Тамара подхватила и отошла. Леночка семенила рядом, вцепившись в полу материного пальто. Чемодан оттягивал руку, ремень врезался в ладонь.

Они сели в зале ожидания на деревянную лавку, отполированную тысячами пассажиров. Леночка молчала. Она прижималась к боку матери и с настороженным любопытством оглядывала зал. Мужик в телогрейке дремал через два места от них, уронив голову на грудь. Рядом с ним стоял фанерный ящик, перетянутый бечёвкой. Молодая женщина с грудным ребёнком кормила старшего сушкой, отламывая по кусочку.

Тамара прикрыла глаза. Сердце чистило. Она уговаривала себя: доедем, устроимся, переждём. Вадим покипит и успокоится. У него свадьба на носу, ему не до погони. Но другая, трезвая часть её сознания знала: нет, не успокоится. Он из тех людей, которые идут до конца. Не потому, что жестокий, хотя жестокость в нём тоже имелась, а потому, что не умеет проигрывать. Для Вадима проигрыш хуже позора, хуже выговора с занесением. Он скорее растопчет, чем уступит.

Объявили посадку. Автобус стоял на третьей платформе, пыльный, с мутными окнами и табличкой, прикрученной проволокой к лобовому стеклу. Водитель в кепке курил у передней двери, встряхивая пепел прямо на асфальт. Тамара подсадила Леночку на ступеньку и втащила чемодан. Заняли места ближе к середине. Сиденья были обтянуты дерматином, местами порванным. Из прорех торчал жёлтый поролон. Пахло бензином и дорожной пылью, пропитавшей обивку.

Автобус тронулся. Сначала город, знакомые улицы, потом окраина с заводскими трубами и бетонными заборами, а потом шоссе, и по сторонам потянулся лес.

Леночка уснула, привалившись к плечу матери. Тамара придерживала её голову, чтобы не мотало на ухабах, и думала, вернее, не думала, а вспоминала кусками, обрывками, как вспоминают лихорадочный сон.

Вадим тогда ещё работал в исполкоме, и вся его карьера только набирала обороты. Однажды зимой, в их последнюю общую зиму, он вернулся домой поздно, хлопнул дверью и прошёл на кухню, не разуваясь. Тамара сидела за столом, грела руки о чашку с чаем. Он открыл форточку, закурил и сказал, не оборачиваясь:

– Если кто-нибудь когда-нибудь спросит про девочку, ты знаешь, что отвечать.

– Что отвечать? – переспросила она, уже холодея.

– Что она удочерена, что мать неизвестна, что я к ней никакого отношения не имею. Никакого.

Тамара тогда промолчала. Она знала правду, и правда эта жгла ей рот. Но она молчала, потому что Вадим стоял у форточки и дым тянулся на улицу. И было слышно, как за стеной соседка жарит картошку. Обычный вечер, обычная кухня, обычное предательство, совершённое между ужином и программой «Время».

Теперь этот разговор ожил.

Автобус раскачивался на колдобинах. За окном темнело, и Тамара понимала: именно молчание довело её до этой дерматиновой лавки в рейсовом автобусе, до бегства с ребёнком в никуда. Она столько лет прятала, покрывала, делала вид, а Вадим за это время вырос, окреп, оброс связями и теперь мог одним звонком раздавить и её, и любого, кто встанет рядом.

Автобус остановился на безымянном полустанке. Вошла женщина с двумя авоськами, набитыми стеклянными банками. Села впереди, банки звякнули. Водитель газанул, и дорога снова потянулась однообразная, тёмная.

Под утро автобус свернул с шоссе на грунтовку. Тряхнуло так, что Леночка проснулась.

– Мам, мы где?

– Скоро приедем, дочка.

– А где мы будем жить?

– Найдём. – Тамара погладила её по волосам. Волосы были тёплые, наэлектризованные от синтетической обивки. – Обязательно найдём.

Зелёный Бор открылся сразу, без предупреждения. Автобус выпал из леса, и по обе стороны дороги встали деревянные дома, покосившиеся заборы, поленницы у стен. Земля была мокрая, раскисшая, глинистая. Колея блестела жирной грязью, пахла сыростью и печным дымом. Густо, тяжело.

Они вышли на площадке возле магазина. Вывеска «Продукты» была выцветшая, со старой краской. Рядом стоял деревянный столб с репродуктором, из которого доносился треск радиопомех и обрывки утренних новостей. Тамара поставила чемодан в грязь, огляделась.

Посёлок жил своей утренней жизнью. Женщина в резиновых сапогах несла ведро от колонки. Мужик в ватнике вёл на верёвке козу. Вдали стучал топор. Никто не обратил на них внимания. Леночка переступала с ноги на ногу. Городские ботинки сразу промокли.

– Холодно, мам.

– Терпи, сейчас согреемся.

Тамара подхватила чемодан и двинулась к единственному зданию, которое выглядело административно: с красным флагом на крыше и вывеской «Сельсовет». Нужно было искать жильё, работу, школу для Леночки. Нужно было цепляться за этот чужой посёлок, как цепляется трава за камень из последних сил, потому что дальше бежать некуда.

Ближе к обеду они устроились. Председатель, усталый мужчина с тяжёлыми руками и папиросой, зажатой в углу рта, выписал ордер на комнату в бараке при лесозаготовительном предприятии. Комната была маленькая, с печкой в углу и окном, затянутым полиэтиленом вместо форточки. Пахло сырым деревом и старой известью.

– Это временно, – сказала Тамара дочери, хотя не знала, временно ли. – Завтра я найду работу. В столовой наверняка нужна повариха. Я ведь умею, ты знаешь.

Леночка сидела на железной кровати, не снимая пальто. Кровать скрипела при каждом движении. Матрас был полосатый, тощий, как голодная кошка.

– Мам, а папа нас тут найдёт?

Тамара замерла с простынёй в руках. Этот вопрос ударил точно. Она расправила простыню, натянула на матрас и ответила, не поворачиваясь:

– Нет, не найдёт.

К вечеру Тамара решила позвонить. В посёлке работал переговорный пункт при почте – бревенчатый домик с вывеской «Связь» и расписанием приёма телеграмм. Пахло клеем и сургучом. За перегородкой сидела телефонистка, женщина с химической завивкой и скучающим выражением лица.

– Мне бы межгород заказать, – попросила Тамара. – Город, номер квартиры соседки Клавдии Васильевны. Хочу сказать, что мы доехали.

– Пишите на бланке, – телефонистка пододвинула листок.

Тамара написала номер. Знакомые цифры, которые помнила наизусть. Клавдия Васильевна должна быть дома. Она всегда дома к вечеру. Сидит на кухне с газетой и чаем.

Ожидание тянулось минуту, три, может, пять. Наконец телефонистка подняла глаза и кивнула на кабинку:

– Соединяю.

Тамара вошла в фанерную будку, сняла трубку. Щелчок, гудок. Ещё щелчок, как будто кто-то переключал тумблер. Потом голос. Но не Клавдии Васильевны. Голос был мужской, низкий, знакомый до дрожи.

– Далеко не уедешь, Тамара, – сказал Вадим Александрович. Спокойно, почти лениво, как человек, который знал, что она позвонит, и терпеливо ждал.

Трубка выскользнула из мокрых пальцев. Тамара перехватила её, прижала к уху, но в проводе уже стояли короткие гудки.

Она вышла из кабинки. Телефонистка оценивающе покосилась:

– Дозвонились?

– Дозвонилась, – ответила Тамара.

На улице было темно. Фонарей в посёлке не имелось, только жёлтые прямоугольники окон через дорогу. Тамара стояла на деревянном крыльце почты, и холод забирался под пальто, под кожу, до самого хребта. Он уже знал. Знал номер соседки, дежурил у телефона или посадил кого-то, просчитал, что она позвонит. Может быть, знал даже, куда она уехала. И сейчас, в эту минуту, на столе в его кабинете уже лежала бумага с названием Зелёный Бор.

Она глубоко вдохнула сырой ночной воздух и пошла к бараку, где в маленькой комнате ждала Леночка. Ноги вязли в раскисшей глине. Впереди не было ничего, кроме темноты и чужого посёлка, в котором их никто не ждал.

Но за спиной было хуже.

Глава 2

– Ты эту заслонку на себя тяни, а не толкай, – сказала хозяйка соседней комнаты, сухонькая женщина с папиросой в углу рта. Она стояла в дверном проёме, подпирая косяк плечом, и наблюдала, как Тамара возится с печью. – И бересты подложи снизу, а то у тебя дрова сырые не схватятся.

– Спасибо.

Тамара потянула чугунную заслонку, и та поддалась со ржавым скрежетом. Пальцы обожгло металлом. Она отдёрнула руку, прижала обожжённое место к губам.

– Рукавицу возьму, вон ту, на гвозде висит за дверью.

Хозяйку звали Нюра. Это Тамара узнала ещё вчера. Нюра работала на пилораме, курила прямую и разговаривала так, будто всю жизнь командовала взводом.

– Городская, что ли? – спросила она, прищурившись.

– Городская.

– Видно, по рукам видно. Ничего, обвыкнешь. Тут все когда-то были городскими, а потом привыкли: кто к чему.

Она затянулась, выпустила дым в потолок и ушла.

Тамара осталась одна перед печью. Береста занялась, затрещала. Дрова наконец начали разгораться. Тепло пошло рваное, но пошло. По комнате потянуло горьковатым дымком. Леночка сидела на кровати, натянув одеяло до подбородка. Спала она плохо, ворочалась, несколько раз просыпалась. К утру заснула крепко, но когда Тамара начала греметь заслонкой, открыла глаза и молча следила за матерью.

– Вставай, дочка, надо позавтракать и идти. Мне сегодня на работу устраиваться, а тебе в школу.

– В какую школу? – Голос у Леночки был тонкий, сонный.

– В здешнюю, других нет.

– А я не хочу в здешнюю.

– Я тоже много чего не хочу.

Тамара достала из чемодана завёрнутый в газету хлеб, купленный вчера в магазине. Хлеб был вчерашний, подсохший, но съедобный. Намазала два куска маргарином, налила воды из ведра в эмалированную кружку. Завтрак. Леночка ела молча, макая хлеб в воду. Тамара допила свою кружку, повязала платок, застегнула пальто.

– Идём, сначала зайдём в школу, потом я в столовую.

Школа стояла в конце улицы, одноэтажное бревенчатое здание с высоким крыльцом. Над входом висел выцветший плакат «Учиться, учиться и учиться». Буквы облупились, и слово «учиться» в середине читалось как «учить я». Во дворе стояли турник и бревно для физкультуры, оба вросшие в землю.

Тамара толкнула дверь и вошла. В коридоре пахло мелом и мокрыми валенками. Вдоль стены тянулась вешалка с гвоздями вместо крючков. Из-за двери с табличкой «Учительская» доносился негромкий разговор. Тамара постучала.

Открыла женщина в строгом тёмном платье с белым воротничком. Волосы зачёсаны назад, губы сжаты. Из тех учительниц, при виде которых хочется машинально проверить, застёгнуты ли все пуговицы.

– Вам кого?

– Мне бы определить дочку в школу. Мы только приехали, поселились в бараке при леспромхозе.

Женщина перевела взгляд на Леночку, осмотрела городское пальтишко, ботинки с тонкой подошвой, аккуратные косички.

– Мария Ивановна, – представилась она, не протягивая руки. – Документы на ребёнка есть? Метрика? Справка из прежней школы?

– Вот.

Тамара протянула бумаги. Мария Ивановна взяла, полистала, задержалась на одной странице, потом на другой.

– Удочерена? – спросила ровным голосом, не поднимая глаз.

– Да, всё оформлено по закону.

– Я не спрашиваю про закон. Я спрашиваю, чтобы знать, как с ребёнком работать. У приёмных детей бывают свои сложности.

Тамара стиснула зубы. Хотелось ответить резко, но здесь была не та ситуация. Здесь нужно было кланяться и улыбаться.

– Леночка хорошо учится, тихая, послушная. Проблем не будет.

– Посмотрим.

Мария Ивановна вернула документы.

– Пусть завтра приходит к первому уроку. Сменная обувь обязательно. Учебники дадим какие есть. Тетради у нас – нехватка. Если можете купить сами – в райпо.

– Спасибо.

– Не за что.

Учительница уже закрывала дверь.

На улице Тамара присела перед дочерью на корточки, поправила ей шарф, заглянула в лицо.

– Видишь, всё устроится. Школа как школа. Учительница строгая, но это ничего. Строгие лучше добрых, от них больше толку.

– Она на меня странно глядела, – сказала Леночка.

– Не выдумывай. Пойдём, мне ещё в столовую надо.

Столовая при леспромхозе занимала длинное кирпичное здание с трубой и застеклённой верандой. Всё лязгало и гремело, пахло подсолнечным маслом и варёной картошкой. На раздаче стояли три женщины в белых халатах, передавая подносы с тарелками рабочим. Те двигались вдоль прилавка, стучали ложками, переговаривались.

Тамара спросила у первой попавшейся женщины, где найти директора столовой. Её послали в подсобку, потом обратно, потом к завпроизводством. Завпроизводством – грузная тётка в переднике – утирала лоб полотенцем.

– Повариха, говоришь? Опыт есть?

– Есть. Работала в городской столовой. Трудовую давай. Санкнижка.

Вот завпроизводством полистала, кивнула.

– Выходи завтра к шести, будешь на горячем. Кастрюли тяжёлые, не испугаешься?

– Не испугаюсь.

– Ну гляди, девки покажут, что к чему. Халат бери свой, у нас лишних нет.

Тамара вышла на улицу и впервые за двое суток почувствовала что-то похожее на облегчение. Работа. Хоть что-то встало на место. Ещё не жизнь, но уже точка опоры.

Первая смена началась в темноте. Тамара пришла, когда за окнами столовой ещё стояла чернота, и только дежурная лампочка над входом бросала мутный круг на крыльцо. Кухня встретила холодом, полумраком и запахом вчерашнего жира на стенах. Надо было растопить плиту, поставить воду, начистить картошку. Алюминиевые кастрюли были такие, что поднимать их приходилось двумя руками, упираясь бедром в край стола.

К восьми подтянулись остальные поварихи. Двигались привычно, ловко, перекидываясь фразами, которые Тамара не всегда понимала. Местный говор был грубоватый, быстрый, с проглоченными окончаниями.

– Новенькая крупу промыла! – крикнула одна из женщин от раздачи. – Промыла? Сыпь тогда и соли не жалей. Мужики пресное не едят.

К обеду столовая загудела. Рабочие шли с лесосеки и пилорамы, усталые, в телогрейках и кирзовых сапогах, от которых по полу тянулись грязные следы. Набирали щи, кашу, компот из сухофруктов. Ели быстро, громко, не церемонясь.

И тут плита погасла. Сначала зашипела, потом из-под конфорки потянуло горелым, вспыхнул синеватый разряд, и промышленная электроплита – старая, клёпаная ещё при Хрущёве – заглохла. Разом все четыре конфорки.

– Ой, мамочки, – завпроизводством отскочила от раздачи, – опять замкнула.

На кухне сразу стало тесно от суеты. Одна повариха бросилась к щитку. Другая схватила ведро с водой, хотя никто не горел. Из зала раздался нетерпеливый стук ложками.

– Давай, горячая мать, обед кончается! – крикнул кто-то из рабочих.

– Сейчас, сейчас! – Завпроизводством металась между кухней и залом, прижимая полотенце к груди, как знамя.

амара стояла у погасшей плиты и чувствовала, как по спине бежит пот. Не от жара – жара-то как раз не было – а от нервного напряжения. Котёл с кашей остывал. Щи в кастрюле стояли сиротливо, без огня под ними. Десять минут – и обед превратится в холодное месиво.

Он вошёл через заднюю дверь, ту, что вела со двора. Высокий, широкоплечий, в промасленной робе и брезентовых рукавицах. В руке нёс железный ящик с инструментами – тяжёлый, судя по тому, как напрягалось предплечье. Не спросил ничего, молча отодвинул от плиты застывших поварих, присел на корточки, снял заднюю панель. Что-то щёлкнуло, звякнуло. Он достал из ящика отвёртку, потом пассатижи. Работал быстро, точно, как хирург.

Через несколько минут плита загудела, конфорки раскалились, и от котла снова пошёл пар.

– Контакт окислился, – сказал он, поднимаясь. Голос был низкий, спокойный. – Плита старая, но работать будет исправно. Если что, зовите, я в гаражах.

Он собрал инструменты, защёлкнул ящик и повернулся к выходу. И тут его взгляд зацепился за Тамару. Ненароком, случайно, как цепляется рука за гвоздь. Она стояла у котла в чужом, великоватом халате. Волосы выбились из-под косынки, лицо разгорячённое от суеты. Он чуть задержался, кивнул и вышел.

– Кто это? – спросила Тамара у поварихи, стоявшей рядом.

– Лёшка с лесосеки, Алексей. Золотые руки: всё чинит – и плиту, и трубы, и кран. Бабы, говорят, и сердце починить может, только не даётся никому.

Тамара промолчала. Ей было не до чужих сердец.

Обед закончился, зал опустел. Тамара мыла противни, скребла пригоревшую кашу со дна кастрюли. Руки были красные от горячей воды, ногти обломаны. Непривычный труд, тяжёлый, тупой, монотонный, но честный.

Когда она вытирала последний поднос, в дверь кухни заглянул Лёша, тот самый, с лесосеки. Он стоял на пороге, переминаясь, как человек, которому есть что сказать, но который не уверен, что его станут слушать.

– Вы новенькая? – спросил он. – Та, которая в бараке поселилась?

– Допустим.

– Я слышал, у вас забор покосился со стороны огорода. Могу заглянуть вечером, поправить. И печная заслонка у вас заедает – Нюра говорила. Посмотрю заодно.

Тамара повесила полотенце на крючок и повернулась к нему. Он стоял в дверном проёме, большой, чуть неловкий, с чёрными полосами машинного масла на пальцах. Лицо открытое, простое.

– Я сама со всем справлюсь, Алексей. Мне ничьи одолжения не нужны.

Она произнесла это жёстче, чем хотела, и сама услышала, как голос царапнул воздух. Он не обиделся – или не подал виду. Кивнул, переложил рукавицу из одной руки в другую.

– Ну как знаете. Если передумаете, я в гаражах, до семи.

И ушёл.

Повариха Валентина, протиравшая стол рядом, покачала головой:

– Зря ты так, Лёшка – мужик справный, не пьёт, руки из нужного места. Здесь таких по пальцам пересчитать.

– Мне не надо считать, – отрезала Тамара. – Мне надо дочку забрать из школы и суп сварить. Вот и все мои мужики на сегодня.

Валентина хмыкнула, но спорить не стала. Мудрая была женщина. Из тех, что знают: если человек ершится, значит, болит. И лучше не трогать. Само отойдёт. Или не отойдёт. Но это уже не её дело.

Тамара забрала Леночку от Нюры, которая согласилась присмотреть за ней после школы, и повела домой. Леночка шла молча, загребая грязь ботинками, потом вдруг спросила:

– Мам, а тут всегда такая грязь?

– Осенью да. Потом подморозит, будет легче.

– А когда подморозит?

– Скоро.

– А потом мы уедем?

Тамара не ответила. Она прибавила шаг, потому что быстро темнело, и фонарей на их улице не было. Только далеко у сельсовета горела одинокая лампочка над крыльцом.