Бывших не бывает

Михаил прижался к стене. Отсюда он видел всё: и как Святослав расписался в блокноте крановщика, и как Лёха спрятал блокнот под сиденье, а не повесил на крюк у рычагов, где ему положено висеть по инструкции, и как экспедитор, забравшись в кабину грузовика, выехал не через главные ворота, а через задний проезд, где шлагбаум был поднят и никто не проверял.

Два пальца — два дополнительных кубометра сверх путёвки, каждый рейс.

Михаил бросил окурок в снег и растоптал каблуком. Вернулся в гараж, сел за верстак и долго смотрел на свои руки. Тёмные от въевшегося масла, с трещинами на подушечках пальцев — руки слесаря. Не следователя.

Он потянулся к ящику с инструментами, достал коробок спичек и начал машинально считать спички, выкладывая их на газету ровным рядком. Десять, двадцать, тридцать... Математика успокаивала. Три рейса в день, два куба сверх нормы на каждый — шесть кубов левого леса ежедневно. За рабочую неделю — тридцать, за месяц — сто двадцать. Круглый лес, сосна, по государственной цене четырнадцать рублей за куб. Итого тысяча шестьсот восемьдесят рублей в месяц только на разнице в кубатуре. А если считать ещё и тушёнку через сельмаг, и договорённости с крановщиком — и наверняка не одного крановщика...

Спички кончились. Михаил смёл их обратно в коробок. Это была не мелкая шалость, не привычная советская «несуны» — горсть гвоздей в кармане, рулон рубероида через забор. Это была система. Отлаженная, защищённая, с круговой порукой и запасными выходами. И девушка-диспетчер с её круглой печатью на деревянной ручке была в этой системе самым слабым звеном — тем, которое рвётся первым и на которое вешают всех собак.

Он знал эту схему. Работал по таким делам в прошлой жизни. Знал, чем кончается. Экспедитор уезжает в другой район с чистыми документами, а диспетчер получает срок за хищение социалистической собственности в особо крупных размерах. Статья 93.1 — вплоть до высшей меры.

Михаил встал, подошёл к окну и протёр стекло рукавом. Территория жила. Обед кончился, и рабочие расходились по местам. У конторы директор разговаривал с бригадиром лесорубов, тыча пальцем в какую-то бумагу. Крановщик Лёха карабкался в свою кабину, дымя сигаретой. Из столовой вышла Люба и пошла к весовой, наклонив голову.

Обычный день в леспромхозе посёлка Князево. Лес валят, грузят, возят. Бумаги подписывают, печати ставят.

Михаил отвернулся от окна и взялся за тракторный мотор Геннадия. Работа требовала внимания: цилиндры были изношены, кольца залегли, и масло сочилось отовсюду, оставляя на бетоне тёмные пятна. Руки делали привычное, а голова продолжала считать, сопоставлять, выстраивать цепочки. Он злился на себя за это — за то, что не может выключить эту проклятую машину внутри. За то, что, увидев два поднятых пальца у эстакады, не сумел просто пожать плечами и уйти. За то, что лицо Любы, когда она огрызалась на него у столовой — обиженная, дерзкая, с блестящими от непролитых слёз глазами, — засело в памяти и не отпускало.

Ей бы в техникум поступить или на курсы бухгалтерские в район. А она тут сидит, штампует путёвки и верит, что парень с чистыми ногтями увезёт её в город и всё будет хорошо.

5

К четырём часам он закончил с мотором, вымыл руки керосином и собрался уходить. На улице уже темнело. Он накинул телогрейку, вышел и запер гараж на висячий замок. Ключ привычно лёг в карман, и тут он услышал шум. Не шум — рёв. Мощный, натужный гул дизеля, который перекрывал все звуки, и скрежет металла, и чей-то крик, заглушённый расстоянием. Со стороны дальних ворот леспромхоза.

Михаил перехватил шаг и двинулся было к воротам, но остановился. Ему туда не надо. Это не его ворота, не его лес и не его проблема. Но крик повторился — высокий, резкий, — и Михаил побежал.

У ворот стоял тягач, завалившийся правым бортом в канаву. Под колёсами хлюпала грязная каша из снега и глины. Рядом суетились двое рабочих, а третий сидел на обочине, держась за голень. Штанина на нём была порвана и набухала тёмным.

— Бревно покатилось, ногу придавило. Бинт! Несите бинт! — кричал бригадир, махая руками.

Михаил оценил обстановку мгновенно. Привычка, которую невозможно выдавить никакими двумя сезонами жизни в гараже. Перевязочный пакет в аптечке тягача, шина из подручного. Он нашёл ровную доску у забора, разорвал на полосы чью-то тряпку и в три минуты зафиксировал ногу.

— Санитарку вызывайте, быстро. У водителя в кабине рация должна быть. Перелом, похоже. И тягач уберите, он кренится, ещё опрокинется.

Бригадир уставился на него.

— Ты, Михаил, откуда? Так ты что, медик?

— Нет. Просто в армии учили.

Он не стал объяснять, что учили его не в армии, а на курсах оперативного состава, где полевая медицина входила в обязательную программу. Поднялся с колен, отряхнул снег и пошёл прочь, пока не начались вопросы. За спиной кто-то завёл мотор, хлопнула дверца, и леспромхозовская санитарка, дребезжа кузовом, покатила к дальним воротам. Михаил не оглядывался. Он шёл быстро, засунув руки в карманы, и чувствовал, как колотится сердце. Не от бега, а от того, что снова, в который раз, тело среагировало раньше головы. Руки сами нашли бинт, голос сам скомандовал, глаза сами оценили перелом, кровотечение, шок. Сколько ни прячься в гараже, следователь из человека не вынимается, как масло из двигателя. Течёт и течёт. Хоть сто прокладок ставь.

Он дошёл до поворота на свою улицу и тут увидел то, что заставило его остановиться. На территорию леспромхоза со стороны районной дороги заворачивал автомобиль. Не грузовик, не трактор. Легковой «Москвич», осевший от пыли и грязи, с номерами областного управления. Машина прокатилась мимо проходной, не останавливаясь. Значит, ждали. Значит, шлагбаум подняли заранее. И затормозила у конторы.

Из «Москвича» вышел мужчина в тёмном пальто и каракулевой шапке пирожком. Под мышкой он держал пухлый кожаный портфель с двумя замками. Лицо сухое, бритое, с глубокими вертикальными морщинами на щеках. Он огляделся, поправил шарф и направился к входу в контору. За ним из той же машины вылез водитель в форменной фуражке, достал из багажника ещё один портфель — плоский, коричневый — и засеменил следом.

Михаил стоял у забора и смотрел. Каракулевая шапка, два портфеля, областные номера. Машину не остановили на проходной — ревизия.

Директор леспромхоза уже выбежал на крыльцо, застёгивая на ходу пиджак, и протягивал руку приехавшему. Тот пожал её коротко, без улыбки, и показал что-то из нагрудного кармана — корочки удостоверения.

У весовой горел свет. За запотевшим стеклом виднелся силуэт Любы, склонившейся над журналом. Она ещё ничего не знала.

Михаил постоял ещё полминуты, глядя на «Москвич» у конторы, на суетливую фигуру директора, на портфели, на каракулевую шапку. Потом отвернулся и медленно пошёл к своему бараку.

Мышеловка захлопнулась. Только мышь пока об этом не догадывалась.

Глава 3

1

— Журналы учёта за последние три месяца. Путевые листы все до единого. Накладные на отгрузку. Акты приёмки. Ведомости по горюче-смазочным. И ключ от сейфа. Будьте добры.

Инспектор Пётр Ильич говорил, не повышая голоса, и от этого спокойствия у Любы сводило скулы. Он стоял посреди конторы весовой, не сняв пальто и каракулевую шапку, и медленно оглядывал помещение: фанерные стены, календарь с трактором за прошлый год, самодельную полку с папками, заварочный чайник на подоконнике. Водитель, приехавший с ним, уже расставлял на столе директора два портфеля и доставал из них бланки, печати, копировальную бумагу.

— Мне нужно позвонить директору...

— Директор уведомлён. Мы с ним уже побеседовали. Журналы, пожалуйста.

Пётр Ильич снял перчатки, сложил их одну в другую и убрал в карман пальто. Достал из портфеля толстый блокнот в клеёнчатой обложке, раскрыл на чистой странице и выписал дату, время и место. Перьевая ручка двигалась уверенно. Буквы ложились мелко и аккуратно.

— Сначала опечатаем, — сказал он, доставая из второго портфеля палочку сургуча и спиртовку. — Шкафы, сейф, дверь. Потом будем смотреть, что внутри.

Он зажёг фитиль, поднёс сургуч к огню. Тёмно-красная масса начала оплывать, и по конторе разнёсся горьковатый тревожный запах. Бечёвка легла на дверцы шкафа, сургуч капнул на узел, и Пётр Ильич вдавил в мягкую массу латунный штемпель с гербом СССР. На красной лепёшке проступил чёткий рельеф: «Районная ревизионная комиссия».

Люба смотрела на эту печать и чувствовала, как внутри что-то обрывается и падает тяжело и медленно, как обломок штукатурки с потолка.

— Теперь вскрывайте. И давайте документы.

Люба открыла шкаф и начала снимать с полок папки. Руки не слушались. Пальцы соскальзывали с картонных корешков, и одна папка упала на пол, рассыпав листы. Она присела на корточки, собирая бумаги, и увидела собственные ноги в стоптанных войлочных ботинках. Левый был подшит суровой ниткой у подошвы — она чинила на прошлой неделе, и шов уже начал расходиться.

— Не торопитесь. Мы здесь надолго.

Пётр Ильич сел за стол директора, пододвинул лампу и раскрыл первую папку. Он работал молча, сосредоточенно, как хирург: листал накладные, сверял номера с журналом, делал пометки в блокноте. Иногда брал путевой лист, подносил к свету и рассматривал печать, наклоняя бумагу под разным углом. Потом откладывал в отдельную стопку и продолжал.

Через полтора часа на столе выросли три стопки: проверенные, сомнительные и отдельно, под канцелярской скрепкой, те, где кубатура не сходилась с маркой машины.

Люба сидела на стуле у стены и смотрела, как её документы перекладывают чужие руки. Во рту пересохло. Она хотела налить воды из графина, но графин стоял на столе директора, за которым теперь сидел инспектор. И подойти означало пройти мимо всех этих стопок, каждая из которых была приговором.

Пётр Ильич поднял голову. Посмотрел на неё долгим, ничего не выражающим взглядом и задал вопрос, которого она не ждала:

— У вас есть отдельный реестр по топливу? Кто расписывается за получение ГСМ?

Он знал, что ГСМ — не её участок. Знал с первой минуты, едва взглянул на должностную инструкцию, лежавшую под стеклом на столе. Вопрос был проверочный: если девушка начнёт путаться в чужой зоне ответственности или, наоборот, уверенно ответит за смежный участок — значит, её использовали шире, чем положено. Либо она врёт. Либо покрывает. Либо дура.

Люба ответила ровно:

— Экспедиторы расписываются и водители.

— А контролируете вы?

— Я нет. Я только кубатуру по путёвкам.

Пётр Ильич кивнул и ничего не записал в блокнот. Значит, ответ его устроил. Он снял шапку, положил на подоконник и вернулся к бумагам.

2

Она выбежала из конторы, не накинув куртку. Мороз обжёг горло, и она закашлялась, но не остановилась. Пересекла двор, обогнула штабель и увидела Святослава у склада. Он стоял, привалившись к воротам, и тихо переговаривался с незнакомым мужчиной в куртке, которого она раньше здесь не видела.

— Слава!

Он поднял глаза. Лицо у него было сосредоточенное, спокойное. И когда он увидел Любу, бегущую к нему без куртки, он даже не двинулся навстречу.

— Слава, там ревизор из района. Он забирает все журналы, все путёвки, опечатывает шкафы. Слава, что делать?

Святослав убрал рацию в карман и посмотрел куда-то мимо неё, поверх её головы, на крышу склада, где ветер шевелил оторванный лист жести. Он знал, что чистовые бланки подписаны, а черновики уничтожены. Знал, что в конторе не осталось ни одной бумаги с его почерком. И от этого знания по лицу разливалось спокойствие — не наигранное, а самое настоящее, глубокое, как вода в колодце.

— Любушка, ты не волнуйся. Ревизии — дело обычное, раз в квартал бывает. Ничего страшного.

— Ничего страшного? Он накладные откладывает. Те, где кубатура...

— Слав, он вопросы задаёт. Я не знаю, что отвечать.

— Отвечай как есть. Ты диспетчер, ставила печати, подписывала то, что тебе приносили. Всё по инструкции. Ни в чём ты не виновата.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.