Бывших не бывает

Глава 1

— Ты мне тут план не срывай, Галя. Два ящика тушёнки спишешь, как пересортицу. Завтра же.

Святослав опёрся ладонью о прилавок и чуть подался вперёд. Галина комкала влажную тряпку, водя ею по щербатому кафелю, хотя пятно, которое она тёрла, давно исчезло.

— Слава, побойся Бога. Меня же за недостачу...

— Тебя за недостачу никто не тронет. Тронут, если план сорвёшь. А план — это я. Ты же понимаешь, кто тебе сгущенку импортную возит, кто тебя сахаром по сезону обеспечивает. Не районная база, Галя. Я обеспечиваю лично.

Она перестала тереть и подняла на него глаза, но тут же отвела взгляд — на витрину, где между банками горчицы и пыльной пирамидкой оплавленных сырков «Дружба» стояла табличка: «Обвес покупателей карается по закону».

— Два ящика — это шестнадцать банок, Слава. Куда я их дену?

— По бумагам. Бой, тара, крысы погрызли, просрочка. Мне без разницы. Завтра вечером заеду, и чтобы акт лежал готовый, с печатью. Мы же не первый день работаем.

Он взял с витрины горсть дешёвых ирисок «Золотой ключик», ссыпал в карман куртки и вышел.

У витрины с папиросами стоял Михаил. Он протягивал кассирше мятый рубль и не спешил. Пачка «Беломора» легла ему в ладонь, и он аккуратно расправил картонные уголки, будто целиком поглощённый этим занятием. Левое ухо ловило каждое слово, и каждое укладывалось в голове, как патроны в обойму. Интонация, сумма, срок, способ списания.

Святослав прошёл мимо, обдав запахом одеколона «Саша» — слишком густого для сельского магазина. Скользнул по Михаилу равнодушным взглядом. Грязная телогрейка, руки в машинном масле. Ничего интересного. И толкнул дверь плечом.

Михаил сунул папиросы в нагрудный карман. Пальцы чуть задержались на картоне, и он поймал себя на том, что прикидывает номер партии тушёнки, упомянутой экспедитором, и маршрут поставки. Старая привычка впивалась когтями, как кошка в подоконник, и отодрать её стоило усилий.

Он сжал челюсть и двинулся к выходу. Не моё дело. Чужая жизнь, чужие махинации, чужой район. Он приехал сюда чинить моторы, а не людей.

Дверь сельмага надсадно скрипнула на ржавых петлях, впустив полосу морозного воздуха. На пороге стояла девушка в пуховом платке, повязанном крест-накрест поверх ватной куртки. Щёки горели от холода, и она притопывала валенками, стряхивая снег.

— Галина Петровна, мне бы полкило сушек и пачку чая, грузинского, если есть.

Голос у неё был звонкий, чистый, и Михаил невольно обернулся. Навстречу ей, с крыльца, шагнул Святослав. Он курил и, услышав голос, мгновенно раздавил окурок каблуком. Лицо переменилось, точно кто-то повернул переключатель. Жёсткая складка у рта разгладилась, глаза потеплели, плечи расправились.

— Любушка, ну что ж ты без шарфа? Мороз-то вон какой крутит.

Он легко сбежал со ступеней, взял её под локоть и заботливо поправил ворот куртки. Девушка засмеялась и легонько толкнула его в плечо.

— Да ну тебя, Слав, я же не из стекла.

— Для меня — из хрусталя. Пойдём, провожу до конторы. Мне как раз путёвку подбить надо.

Они ушли по утоптанной тропинке в сторону конторы леспромхоза. Святослав что-то тихо говорил, наклоняясь к её уху. Люба поднимала к нему лицо и кивала. Издалека это выглядело безупречно. Заботливый, уверенный мужчина ведёт свою девушку, придерживая на скользком.

Михаил смотрел им вслед, пока они не завернули за угол бревенчатого склада. Потом достал папиросу, размял пальцами, но прикуривать не стал. Сунул обратно в пачку и зашагал к гаражу.

Гараж леспромхоза стоял на отшибе, за котельной. Длинное приземистое здание из силикатного кирпича с просевшей крышей и железными воротами, покрытыми ржавчиной по нижнему краю. Внутри пахло соляркой и железной окалиной. Под потолком между перекрытиями висели связки промасленной ветоши, и зимний свет, пробиваясь сквозь мутные стёкла, ложился на бетонный пол блёклыми квадратами.

Михаил скинул телогрейку на спинку табурета и подошёл к верстаку, где дожидался разобранный карбюратор от «Трелёвочнника». Детали лежали на расстеленной газете «Лесная промышленность»: корпус, диффузор, поплавковая камера с зеленоватым налётом. Руки привычно потянулись к гаечному ключу, и Михаил на секунду прикрыл глаза, вслушиваясь в тишину гаража.

Где-то за стеной ритмично стучал компрессор котельной, скрипел снег под чьими-то шагами, и эти простые звуки действовали на него как камертон — возвращали в ту жизнь, которую он себе выбрал. Никаких протоколов, никаких допросов, никаких бессонных ночей над чужими показаниями. Только металл, масло и честная, понятная работа руками.

Он проработал здесь без малого два сезона. Приехал по объявлению. Леспромхоз набирал слесарей-ремонтников, давал место в общежитии и приличную по местным меркам зарплату. Комната оказалась отдельной, с печкой, в деревянном бараке через дорогу от конторы. Соседи не лезли с расспросами. Директор ценил за золотые руки и не совался в трудовую книжку.

А трудовая у Михаила была свежая, тонкая и подозрительно пустая для мужика его комплекции. Но в посёлке Князево люди умели не задавать лишних вопросов. Кто приехал — тот приехал. Работает — и ладно.

Тяжёлая дверь гаража лязгнула, и в проёме возник Геннадий: грузный, кряжистый, в замасленном ватнике, с брезентовыми рукавицами, торчащими из кармана. Тракторист шёл тяжело, припадая на правую ногу — старая травма, которая ныла к непогоде.

— Миш, глянь мотор, а? Опять троит на холостых, зараза. С утра двадцать минут грел, пока завёлся.

— Поставь к воротам, после обеда посмотрю. Мне карбюратор на «Трелёвочник» надо дособрать.

Геннадий кивнул, но уходить не спешил. Стянул рукавицы, сел на перевёрнутый ящик у стены и вытер ладони о колени. Лицо у него было хмурое, с глубокими складками от носа к подбородку. И сегодня эти складки обозначились резче обычного.

— Слышь, Миш, ты вот человек новый, может, со стороны виднее. Тут такое дело. Любка, она мне... падчерица. С экспедитором этим крутит, со Святиком.

Михаил не обернулся, продолжая протирать диффузор ветошью.

— Ну, крутит. Девка взрослая.

— Взрослая-то взрослая, да только я мужиков за жизнь повидал. Миш, этот скользкий. Руки белые, ногти чистые, улыбка на пол-лица. Гладко стелет, городской. Да чует моё сердце — жёстко девке спать придётся.

Михаил положил ветошь на верстак и повернулся к трактористу. Тот сидел, сцепив пальцы, и смотрел на свои руки — тёмные, с въевшимся в трещины машинным маслом, с жёлтыми мозолями на ладонях. Руки человека, который долгие годы ворочал рычагами.

— Ты с ней говорил?

— А толку? Она же мне не родная. Я для неё мамин муж, не больше. Пока маленькая была — ничего, слушалась. А как подросла...

Он тяжело перевёл дыхание.

— Нина, мать её, тоже хороша. Ей лишь бы дочка замуж вышла. А за кого — вопрос десятый. Святик то с виду серьёзный, при должности, машина служебная. Что ещё надо? Вот и попробуй объясни бабам, что должность и совесть — вещи разные.

Михаил молча достал папиросу. На этот раз прикурил. Дым потянулся к потолку, повис в луче света.

— Ген, я в чужие семьи не лезу и тебе не советую поперёк дочери идти. Только хуже сделаешь. Сама разберётся.

— Разберётся, когда поздно будет.

Геннадий поднялся с ящика, натянул рукавицы.

— Ты, Миш, конечно, дело говоришь, но я спать не могу. Ворочаюсь до рассвета и думаю, что он от неё хочет. Она же диспетчер на весовой: печати ставит, накладные подписывает. А он экспедитор, лес возит. Понимаешь, к чему я?

Михаил понимал. Слишком хорошо понимал. Диспетчер, который штампует путёвки, и экспедитор, который грузит, — это два конца одной верёвки. Завяжи их узлом, и развязать сможет только ОБХСС.

— Понимаю, но сам подумай. Если ты сейчас пойдёшь к начальству или, не дай бог, к участковому — кому первому прилетит? Ей, не ему.

Геннадий замер в дверях.

— А что делать-то, Миш?

— Ждать. Смотреть. Не торопиться.

Тракторист ушёл, и снова стало тихо. Только компрессор за стеной да слабый гул ветра в щелях ворот. Михаил докурил папиросу до мундштука, затушил о край верстака и бросил в жестянку из-под солидола. Руки вернулись к карбюратору, пальцы привычно нащупали резьбу жиклёра, но голова работала отдельно, параллельными рельсами, по которым мысль катилась сама, без его разрешения.

Экспедитор давит на продавщицу, списывает тушёнку. Значит, торгует налево. Продавщица запугана, но подчиняется — значит, зависит от его поставок. Девушка-диспетчер штампует путёвки — значит, контролирует кубатуру и тоннаж на бумаге. Если подружиться с диспетчером, можно возить двойной объём и проводить по документам половину. Классическая схема, которую он раскрывал не раз и не два в прежней жизни.

Только вот прежней жизни у него больше не было. Была новая, тихая, с запахом солярки и стуком гаечных ключей. И лезть в эту историю — всё равно что совать руку в работающий двигатель.

Он собрал карбюратор, затянул последнюю гайку, подул во входное отверстие, проверяя ход заслонки, и остался доволен. Чистая, точная работа. Никаких двойных толкований.

За стеклом начинало темнеть. Зимний день в Князеве заканчивался рано. В четвёртом часу уже густели сумерки, и фонарь у конторы зажигался, разбрасывая жёлтый круг по утоптанному снегу. Михаил накинул телогрейку и подошёл к окну протереть стекло — из-за испарины ничего не разглядеть. Протёр и замер.

У конторы под фонарём стоял Святослав. Он придерживал Любу за плечо и что-то говорил, а второй рукой протягивал ей стопку бумаг. Листы белели в электрическом свете. Люба взяла их, положила на подоконник конторского крыльца и достала из кармана круглую печать на деревянной ручке.

Михаил перестал дышать.

Девушка не смотрела в бумаги. Она смотрела на Святослава снизу вверх с той безоговорочной щенячьей преданностью, которую не спрячешь и не подделаешь. Печать методично била по пустым бланкам, оставляя синие оттиски. Раз, два, три, четыре. Пять путевых листов.

Ни в один она не заглянула. А кузов грузовика, стоявшего тут же, у крыльца, был пуст. Борта подняты, но брезент не натянут, и сквозь щели между досками проглядывало голое днище с комьями засохшей грязи.

Пустой кузов и пять подписанных путёвок.

Михаил отступил от окна. Сердце стукнуло тяжело и гулко, отозвавшись в висках. Он прижал ладонь к холодному стеклу и медленно выдохнул, пока пальцы не оставили на испарине пять чётких отпечатков. Капкан был открыт, и девушка в пуховом платке уже стояла в нём обеими ногами.

Он опустил руку, вытер ладонь о штанину, вернулся к верстаку, сел на табурет и долго сидел неподвижно, глядя на разложенные инструменты. Рожковые ключи, плоскогубцы, отвёртки. Каждый на своём месте, каждый для своей задачи.

Не его дело. Не его посёлок.

Всё было не его. Он повторял это про себя, как заевшую пластинку, и при этом точно знал — пластинку уже не остановить. Потому что слишком хорошо помнил, чем заканчивается молчание, когда видишь, как человека ведут на край. Один раз он уже промолчал. Одного раза уже хватило на целую загубленную жизнь.

За окном Святослав поцеловал Любу в лоб, забрал путёвки и сел в грузовик. Мотор взревел, фары полоснули по сугробам, и машина, вильнув на обледенелой колее, ушла за ворота леспромхоза. Люба стояла на крыльце, прижимая к груди круглую печать, и провожала его взглядом, пока красные габаритные огни не растворились в ранних сумерках. Потом она зябко повела плечами, спрятала печать в карман и ушла внутрь конторы.

Михаил выключил свет в гараже, надел шапку, застегнул телогрейку, вышел на мороз и постоял, вдыхая сухой колючий воздух, пока не защипало в носу. По дороге домой он проходил мимо барака, где жил Геннадий с семьёй. В окне кухни горел свет, и за занавеской мелькала тень Нины — она накрывала на стол. Обычный вечер. Картошка, хлеб, чай. Может, Люба уже дома сидит и рассказывает матери, какой Святослав замечательный и какие у них планы. А может, показывает ей подаренные духи.

Михаил прибавил шагу. Снег скрипел под ногами, и каждый шаг отдавался в тишине, как короткий сухой щелчок.

Дома он растопил печь, поставил на плиту чайник и сел за стол, не снимая телогрейки — комната ещё не прогрелась. На столе лежала вчерашняя газета, надкусанный кусок чёрного хлеба на эмалированной тарелке и алюминиевая кружка с остатками вчерашнего чая, покрытого тонкой бурой плёнкой. Он отодвинул кружку, положил руки на стол и уставился в стену, обклеенную пожелтевшими обоями в мелкий цветочек. Обои кое-где отслоились, обнажив серую штукатурку, и в щели между рамой и подоконником тянуло холодом.

Не лезь. Не лезь. Не лезь.

Чайник засвистел. Михаил поднялся, залил кипятком жестяную заварку, и комнату медленно наполнил горький запах краснодарского чая, от которого першило в горле, но зато становилось теплее. Он пил чай мелкими глотками и думал о пустом кузове и пяти печатях. О том, что девушка в пуховом платке понятия не имеет, во что её втягивают. О том, что Геннадий прав: у экспедитора бегающий взгляд и слишком чистые руки для человека, который ежедневно грузит лес. О том, что в сельмаге Галина перетирала одно и то же пятно на прилавке, а голос у неё дрожал, когда она просила не записывать на неё шестнадцать банок тушёнки.

И о том, что всё это его абсолютно не касается.

Он допил чай, сполоснул кружку, разделся и лёг на жёсткую пружинную кровать, укрывшись ватным одеялом. Матрас был тонкий, и пружины чувствовались сквозь ткань, но за два сезона тело привыкло и находило удобные ложбинки. Свет он не гасил. Голая лампочка под потолком покачивалась от сквозняка, и тени ходили по стенам.

Михаил лежал с открытыми глазами и слушал, как потрескивают дрова в печи, как гудит ветер в трубе, как где-то далеко, на другом конце посёлка, лает собака. Ритмично, глухо, без надежды на ответ.

Потом он всё-таки встал, подошёл к старому фанерному чемодану, который стоял на шкафу и служил полкой для зимней шапки, снял его, положил на кровать и долго смотрел на потёртые замки с медными защёлками. Открывать не стал — просто провёл пальцами по крышке, смахивая пыль.

На дне чемодана, под стопкой чистых рубашек и армейским ремнём, лежал блокнот в коричневом кожаном переплёте, маленький, на пружинке, с истёртыми углами и следом от канцелярской скрепки на обложке. Следовательский блокнот, в котором он когда-то записывал показания свидетелей, номера машин и схемы преступлений. Он не открывал его ни разу с тех пор, как приехал в Князево.

Михаил закрыл чемодан, поставил обратно на шкаф, положил сверху шапку, лёг, повернулся к стене и закрыл глаза. Но перед глазами стояла одна и та же картинка: печать на деревянной ручке поднимается и опускается. Поднимается и опускается, ставя синие оттиски на пустые бланки, пока пустой грузовик стоит рядом с поднятыми бортами и голым днищем кузова. Пять ударов, пять подписей, пять шагов к обрыву. И девушка, которая смотрит не на бумагу, а на мужчину, который её погубит.

Глава 2

— Мам, ну понюхай же. Это настоящие французские. Представляешь? Он говорит: в районном универмаге таких даже не бывает. Ему специально из области привезли.

Люба протянула матери маленький флакон тёмного стекла с золотистой этикеткой. Нина вытерла руки о передник, осторожно взяла пузырёк и поднесла к носу. Брови её поползли вверх.

— Хорошие. Дорогие, наверное.

— Мам, ну какая разница — дорогие, недорогие. Главное, что он обо мне думает. Другие мужики своим бабам что дарят? Платок да банку сгущёнки. А Слава — духи настоящие.

Геннадий сидел в торце стола, грузно навалившись локтями на клеёнку. Перед ним стояла алюминиевая миска с кашей, к которой он не притронулся. Ложка лежала рядом, и он медленно вращал её пальцами, как карандаш.

— А что он за человек-то, твой Слава? Откуда приехал? Кто родители? Где учился?

— Пап, ну опять ты начинаешь...

— Я не начинаю, я спрашиваю. Нормальный вопрос.

Люба поставила флакон на подоконник, рядом с горшком столетника, и скрестила руки на груди.

— Он из Калинина. Работал на автобазе, потом перевёлся сюда, в леспромхоз. Экспедитор. На хорошем счету у директора.

— На хорошем счету, — повторил Геннадий и крутанул ложку так, что она звякнула о край миски. — Экспедитор. Знаю я эту породу. Толкачи, снабженцы — они все на хорошем счету, пока ревизия не нагрянет.

Нина метнулась от плиты к столу, подхватила чайник и стала разливать кипяток по кружкам с таким остервенением, будто это могло потушить разгоравшийся огонь.

— Гена, хватит. Девка счастливая, парень ухаживает. Ну что тебе неймётся?

— А то неймётся, Нин, что я этих ухажёров повидал. Сегодня духи, завтра прописка городская, послезавтра — здравствуйте, гражданин следователь. Ты хоть раз видела, чтобы экспедитор на своей машине вечерами не в гараж ехал, а к девке на чай? Ему что, горючее казённое девать некуда?

Люба ударила ладонью по столу. Кружки подпрыгнули, чай плеснулся на клеёнку.

— Что вы все к нему прицепились? Сначала бабы у колодца, теперь ты. Он в город меня заберёт, а вы тут в своей зависти захлебнётесь.

Она развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что из рамы посыпалась замазка. На кухне повисла звенящая тишина. Нина стояла с чайником в руке и смотрела на мужа.

— Доволен?

Геннадий не ответил. Придвинул миску, зачерпнул кашу, но до рта не донёс. Положил ложку обратно.

— Нин, я не со зла. Просто нехорошо мне от этого парня. Нутром чую, как перед грозой, когда давление падает и виски ломит. Нехорошо.

— А может, ты просто боишься, что она уедет и мы одни останемся? Ты об этом подумай.

Нина собрала пролитый чай тряпкой и ушла в комнату, тихо прикрыв за собой дверь. Геннадий посидел ещё минуту, потом натянул валенки и вышел на крыльцо. Мороз хватил за щёки, и он закашлялся, хватая ледяной воздух ртом. Во дворе было тихо. Дым из трубы шёл вертикально — в предчувствии ещё большего холода.

На весовой в это утро топили сильно, и маленькая комната с фанерными стенами прогрелась так, что стёкла запотели. Люба сидела за столом, разложив журнал учёта и стопку путевых листов. Шариковая ручка лежала на раскрытой странице, и фиолетовые чернила оставили кляксу на линованной бумаге.

Дверь открылась без стука. Святослав вошёл, прижимая к груди термос и бумажный свёрток.

— Горяченького принёс. Чай с лимоном, между прочим. Лимон настоящий, не та кислятина порошковая.

Он разлил чай в две кружки, сел напротив и развернул свёрток. Внутри лежали два бутерброда с варёной колбасой, аккуратно нарезанной и уложенной ровными кругляшами.

— Любушка, у меня новости. Разговаривал вчера с одним человеком в районе. Есть вариант: если я здесь план перевыполню за квартал, то переведут на базу в город. А там — комната в общежитии. А потом и очередь на квартиру двинется.

Люба обхватила кружку ладонями и подняла глаза.

— Правда? Ты серьёзно?

— Серьёзнее некуда. Но план надо закрыть. Вот тут мне и нужна твоя помощь, Любушка.

Он достал из-за пазухи пачку бланков, развязал бечёвку и разложил на столе. Белые листы с типографскими шапками: наименование организации, дата, маршрут, объём.

— Тут накладные на следующую неделю. Я цифру уже проставил. Тебе только печать поставить и в журнал внести.

Люба потянулась к бумагам, но рука остановилась на полпути.

— Слав, тут же кубатура... Погоди, семь кубов на рейс. У тебя ЗИЛ-130. Туда больше пяти не влезет, даже с горкой.

— Влезет, Любушка. Я борта нарастил специально, у столяра заказал. И потом, это же расчётная кубатура, не фактическая. Ну, знаешь, усушка, утруска, погрешность измерения... Все так делают.

— Все — это кто?

— Да все экспедиторы по области. Спроси любого. Это нормальная практика. Без этого ни одна база в стране не работает.

Люба медленно убрала руку. Бутерброд лежал нетронутый, чай остывал.

— Мне Михаил Сергеевич вчера... ну, слесарь из гаража... он что-то говорил про цифры, что кузов столько не вмещает.

Лицо Святослава дёрнулось — быстро, на долю секунды, как от пощёчины. Но он тут же улыбнулся и качнул головой.

— Слесарь, Любушка, он мотор от коробки передач-то с трудом отличает. Пусть свои карбюраторы чинит и не лезет в чужую бухгалтерию. Что он понимает в кубатуре?

— Ну, он вроде толково объяснял...

— Толково. Он толково может гайку закрутить, а в лесозаготовках разбирается, как баба в подшипниках. Любушка, ты мне веришь или слесарю?

Он протянул руку через стол и накрыл её ладонь.

— Тебе, конечно.

Люба опустила глаза на его пальцы. Тёплые, чистые, сухие, крепкая хватка.

— Ладно. Давай бланки.

Она взяла печать, и круглый деревянный штемпель привычно лёг в руку. Чернильная подушка стояла тут же, на краю стола, — синяя, с загнутыми уголками металлической крышки. Люба обмакнула печать и поставила первый оттиск. Второй. Третий. Листы ложились в ровную стопку.

Святослав допил чай, встал, чмокнул её в макушку и забрал бумаги.

— Умница моя. Вечером заеду, посидим у вас. Нине Петровне пирожков из столовой привезу.

— Привози. Только не с ливером. Она ливер не ест.

Он вышел, и Люба осталась одна. Провела пальцем по кляксе в журнале, размазав фиолетовое пятно в длинную полосу, посмотрела в окно. Во дворе леспромхоза стоял штабель круглого леса, и Святослав уже шёл к эстакаде, на ходу разговаривая с крановщиком. Тот кивал, слушая, и поглядывал по сторонам. Коротко, воровато — как дворовый пёс, который жуёт кость и боится, что отнимут.

Обеденный гудок прохрипел над посёлком в половине первого, и народ потянулся к рабочей столовой — длинному бараку с низким потолком и тремя рядами столов, покрытых клеёнчатыми скатертями. Пахло жареным луком и котлетами. Михаил стоял у входа, держа в руке алюминиевый поднос с тарелкой щей и стаканом компота.

Люба появилась через минуту. Она шла от весовой быстрым шагом, сунув руки в карманы куртки. Ветер трепал выбившуюся из-под платка прядь.

— Люба.

Она остановилась, но не повернулась.

— Ты мне не начальник, Михаил Сергеевич.

— Я не начальник. Я сосед по территории. Поговорить надо.

— Не о чем нам разговаривать.

Она наконец глянула на него и поджала губы.

— Если вы про вчерашнее, то я уже Славе сказала, что вы тут ерунду несёте. Он объяснил: нормальная это практика, все так работают.

Михаил поставил поднос на перила крыльца. Щи качнулись в тарелке.

— Ты на цифры смотри, а не на его улыбку. У него кузов физически столько не вместит. Семь кубов в ЗИЛ-130 не войдут, хоть борта до неба нарасти.

— А вы, значит, лучше него знаете, сколько в кузов влезет?

— Знаю. И ты бы знала, если бы считала, прежде чем печать ставить.

Лицо у неё дрогнуло, будто он ткнул пальцем в больное место.

— Знаете что, Михаил Сергеевич? Занимайтесь своими моторами и не лезьте в чужую жизнь. Мне Слава помогает, он меня в город забирает, а вы тут сидите в своём гараже и всем завидуете.

Она развернулась и скрылась за дверью столовой. Михаил подобрал поднос. Щи совсем остыли, на поверхности застыли жёлтые кружки жира. Есть не хотелось. Он отнёс поднос обратно, оставил на раздаче и вышел через чёрный ход.

На территории леспромхоза было пусто. Все ушли обедать. Михаил достал из пачки предпоследнюю папиросу и закурил, привалившись к стене склада. Отсюда хорошо просматривалась эстакада — деревянный помост, с которого загружали лес в кузова. Рядом стоял кран на гусеничном ходу, уткнувшийся стрелой в серое небо.

Он докуривал, когда из-за штабелей появился Святослав. Экспедитор шёл к своему грузовику, но у эстакады притормозил и оглянулся — быстрым, цепким взглядом проверяя территорию. Потом тихо свистнул. Из кабины крана высунулся крановщик Лёха, мелкий, вертлявый мужичок в засаленной ушанке. Святослав поднял два пальца. Лёха кивнул и нырнул обратно в кабину. Кран ожил, стрела пошла вниз, и стальные стропы обхватили связку кругляка, лежавшую отдельно от основного штабеля. Связка поднялась, качнулась и мягко опустилась в кузов грузовика, который стоял у дальних ворот, развернувшись носом к выезду.