- -
- 100%
- +
— Джек, ты чего трясёшься? — спросил Макс, протягивая руку.
Джек вздрогнул, будто его ударили током, и резко обернулся. Руку не пожал — просто уставился на неё, как на незнакомый предмет.
— А? Нет. Ничего. Всё нормально.
Он быстро пожал ладонь Макса, но Артур заметил, как влажно блестит у него лоб. Волосы на висках слиплись от пота, хотя утро было холодным.
Никто не стал допытываться. До школы дошли в напряжённом молчании. Только Лиза раз сказала: «Смотри, жёлтые листья уже падают», — но никто не ответил. Джек смотрел под ноги, Артур — в спину Джека, Макс кусал губу.
26 мая 1985 года. Четверг. 8 часов утра. Школа Брукфилда.
В холле пахло хлоркой и старым паркетом — уборщица мыла полы слишком усердно, и запах отбеливателя щипал глаза. У шкафчиков, как всегда, дежурила местная «элита». Три совершенно разные девушки, объединённые лишь популярностью и презрением к остальным.
Дженни Брукс, рыжая, высокая, затянутая в дорогое платье с чужого плеча (но никто не знал, что с чужого). От неё за метр несло приторно-сладкими духами «Эйфель». Рядом — Эмма Свон в потёртых джинсах и чёрном топе с вырезом. Она жевала жвачку, безуспешно пытаясь перебить запах дешёвых сигарет — пачка «Мальборо» лежала в кармане. Третьей стояла Эмбер Чейз, альбиноска. Белые волосы, белая кожа, белые кроссовки — она казалась выцветшим призраком на фоне подруг. Водянисто-голубые глаза смотрели на мир с ленивым презрением.
Ребята попытались пройти мимо, глядя в пол. Лиза сжала лямку рюкзака. Макс сунул руки в карманы. Артур выпрямил спину, насколько позволяла подростковая сутулость.
— О, цирк приехал, — громко хмыкнула Дженни, поправляя волосы.
— Смотри, разноглазый сегодня вообще на грани обморока, — Эмма выдула пузырь из жвачки и лопнула его с сухим хлопком. — Что, Джек, клоуны ночью снились?
Эмбер просто тихо засмеялась — коротко, как звон разбитой чашки.
Джек сжался, втянул голову в плечи и ускорил шаг. Артур дёрнулся в их сторону, но Макс потянул его за рукав:
— Не связывайся.
— Почему?
— Потому что нас выгонят, а им только пятёрку за поведение исправят.
Артур выдохнул сквозь зубы и пошёл дальше. В спину летел смех.
Уроки начались отвратительно. На алгебре их поджидали Дерек и Брайс — главные кошмары восьмого класса. Дерек сидел на последней парте, закинув ноги на стул впередистоящего. Брайс, коренастый, с квадратной челюстью, ковырял в носу и смотрел на дверь в ожидании добычи.
— Эй, мутант! — крикнул Дерек, когда Джек проходил мимо. — Ты каким глазом сегодня списывать будешь? Правым или левым?
Класс грохнул от смеха. Кто-то заржал в голос, кто-то хихикал в кулак. Учительница алгебры миссис Флеминг даже не подняла головы от журнала — она давно сдала этот класс.
Джек рухнул за свою парту и уронил голову на руки. Парта пахла старыми чернилами и жвачкой, приклеенной снизу. Он закрыл глаза, но сквозь веки всё равно видел смеющиеся лица и пальцы, указывающие на него.
Когда прозвенел звонок, вошедший учитель — мистер Харрис, история, он вёл и алгебру по совместительству — остановился у его стола.
— Харрис, тебе плохо? Может, в медкабинет?
Джек резко вскинул голову. Глаза его покраснели от сдерживаемых слёз, которые так и не вылились — застряли где-то в горле комком.
— Нормально всё! Отстаньте уже от меня!
Голос прозвучал громче, чем он хотел. Слова ударились в потолок, отразились от стен. Класс затих. Миссис Флеминг подняла голову. Мистер Харрис поджал губы, но промолчал и вернулся к доске, где начал выводить уравнение мелом, скрипевшим так, что сводило зубы.
Джек снова уронил голову. Рядом кто-то прошептал: «псих».
После уроков, в столовой, день окончательно покатился в пропасть.
Лиза взяла поднос с макаронами — пластмассовый, с выщербленными краями — и подошла к столику, где уже сидели Артур, Макс и Джек. Макароны плавали в бледно-жёлтом соусе, пахли картоном и тоской по домашней еде.
— Свободно? — спросила она, кивая на пустой стул.
— Садись, — буркнул Артур, не поднимая головы от тарелки.
Он жевал куриную ножку — сухую, серую, с прожилками. Макс ковырял пюре вилкой, накручивая его на металл, как пасту. Джек не ел вовсе. Сидел, сжимая стакан с компотом, и смотрел в одну точку на стене.
Лиза только начала наматывать макароны на вилку, как мимо пронеслась Дженни Брукс с подносом, переполненным салатами и пирожными. Артур, возвращая свой поднос на раздачу, засмотрелся на Джека и случайно задел плечом Дженни. Та пошатнулась, поднос накренился, но устояла.
— Смотри, куда прёшь, придурок! — выплюнула она, стряхивая невидимую пылинку с рукава.
— Да там глаза только для того, чтобы в комиксы пялиться, — скривилась Эмма, проходя мимо с пачкой сигарет, спрятанной под учебником биологии.
Эмбер молча показала Артуру средний палец и отвернулась. Жест вышел грациозным, почти театральным. Пальцы у неё были тонкие, как у пианистки.
Артур хотел что-то сказать — резкое, обидное, взрослое, — но слова застряли в горле. Рядом тяжело дышал Макс. Джек отвернулся к стене.
— Они просто дуры, — тихо сказал Джек, когда троица ушла в конец столовой. — Не слушай.
Артур глубоко выдохнул. Воздух в столовой пах жиром, подгоревшим маслом и дешёвыми духами Дженни. Он кивнул.
Сели за свой столик. Лиза отодвинула макароны — аппетит пропал. Макс умял пюре за две минуты, как обычно, когда нервничал. Джек так и не притронулся к еде. Только компот глотнул — кислый, с мутным осадком.
— Артур, — сказала Лиза, — у тебя соус на футболке.
— Плевать.
26 мая 1985 года. Четверг. 4 часа дня. Дом Макса Робинсона.
Макс возвращался домой один. Артур и Лиза пошли за хлебом, Джек сказал, что ему на почту, к тёте. Макс не проверял. Он устал от школы, от алгебры, от смеха Дерека, от белых кроссовок Эмбер.
После обеда воздух стал душным, тяжёлым. Небо затянула серая пелена — дождь собирался, но не решался. Подходя к своему крыльцу, Макс краем глаза заметил что-то яркое на старом каштане у забора. Кора блестела после утренней росы.
Он остановился.
На нижней ветке, слегка покачиваясь от ветра, висела толстая красная нить. Она была завязана в аккуратный, почти подарочный бант — две петельки и ровные концы. Макс нахмурился, шагнул ближе. От нити исходил странный запах — жжёный сахар и старая театральная пудра. Сладковато-тошнотворный, как в дешёвой кондитерской.
Он протянул руку, хотел сорвать — нить оказалась липкой, прилипла к пальцам, как патока. Отдёрнул, вытер о джинсы. Нить осталась висеть.
— Ерунда, — сказал он вслух. — Кто-то пошутил.
Макс вошёл в дом, отмахнувшись от неприятного предчувствия. Родители были на работе — мать в парикмахерской, отец на заводе. В прихожей пахло старыми вещами и пылью. Он бросил рюкзак прямо на пол — раз никого нет. Налил ледяной воды из-под крана. Вода пахла ржавчиной и хлоркой, но пить хотелось.
Глоток. Горло обожгло холодом.
Он пошёл в гостиную, по пути включил телевизор для фона — диктор с причёской-шлемом рассказывал о безработице.
Сделав ещё глоток, Макс посмотрел в большое окно, выходящее на задний двор. Там был сад: старые яблони, кусты смородины, качели, которые отец сколотил из досок ещё в прошлом году.
Стакан выскользнул из пальцев и со звоном разбился о паркет.
По ту сторону стекла, на расстоянии вытянутой руки, стоял человек в грязном, выцветшем цирковом костюме. Когда-то красный, он облез, открывая серую пропотевшую ткань. На рукавах — бурые пятна, похожие на старую кровь. Лицо покрывал толстый слой белого грима, пошедший трещинами, как сухая земля. Глаза светились нечеловеческим, желчным светом — жёлтым, как у волка в темноте. Улыбка — широкая, красная, нарисованная далеко за пределами губ — казалась высеченной на лице, как на деревянной маске.
Макс не мог пошевелиться. Ноги вросли в пол. В голове билась только одна мысль: «Зачем он смотрит на меня?»
Клоун медленно поднял руку. Пальцы в белой перчатке были измазаны чем-то тёмным и густым — чернилами, смолой, чем-то, что пахло гнилью даже сквозь стекло. Не сводя горящих глаз с Макса, он прижал палец к стеклу и с мокрым, противным скрипом начал выводить буквы.
Э-М-Б-Е-Р.
Из-за нарисованной улыбки показался ряд мелких, острых зубов — не человеческих, а как у рыбы: частые, треугольные, в несколько рядов. С губ капнула тёмная жидкость, разбилась о подоконник с той стороны, оставив маслянистое пятно.
Дикий, животный крик прорвал оцепенение. Макс развернулся, поскользнулся на луже от разбитого стакана — колено ударилось об угол тумбочки, больно, — но вскочил и кинулся на второй этаж. Сердце стучало так, что темнело в глазах.
Захлопнув дверь комнаты на замок, он забился под кровать, натянул на голову сброшенное одеяло. Под кроватью пахло пылью и старой обувью. Его трясло, стучали зубы — не от холода, а от ужаса, залившего всё нутро, как холодная смола.
Он пролежал в пыльной темноте целый час. Слушал каждый шорох в пустом доме: скрип половиц, гул холодильника внизу, далёкий лай собаки. Сердце постепенно успокаивалось, но руки всё ещё дрожали.
Когда тишина стала невыносимой, Макс медленно вылез. В комнате было светло — солнце клонилось к закату. Он подошёл к окну, выглянул. На заднем дворе никого. Только ветка каштана качалась, и красная нить всё ещё висела на ней, тускло блестя в закатном свете.
Макс спустился вниз. На полу кухни по-прежнему лежали осколки и лужа воды. Он обошёл их, подошёл к окну.
На стекле, искажённая с внутренней стороны, подсыхала кровавая надпись: «Эмбер». Буквы неровные, кое-где стёкшие, но читаемые. Макс смотрел на них, и внутри что-то ломалось. Не страх. Последняя опора, на которой держалась вера в нормальный мир.
26 мая 1985 года. Четверг. 5 часов вечера. Школа Брукфилда. Раздевалка после физкультуры.
Дерек Мартин не торопился домой. Родители на работе, сестра с няней, дома только тишина и запах борща, что мать оставила на плите. Здесь, в раздевалке, пахло потом, дезодорантом и сыростью. Приятный, мужской запах.
Он скинул спортивную форму, бросил в сумку, не заботясь, помнётся ли. Пошёл в душ. Вода — тёплая, почти горячая, с сильным напором. Дерек стоял под струёй, закрыв глаза, и думал о завтрашней субботе. Вечеринка у Дженни. Надо будет принести выпить — Брайс обещал раздобыть пиво. Хорошо.
Он выключил воду, взял чужое полотенце, плевать. Вытерся, накинул на пояс, вышел из душевой.
И тут — грохот. Где-то в глубине раздевалки. Будто упал тяжёлый металлический ящик. Или кто-то спрыгнул с верхней полки.
— Кто здесь? — спросил Дерек, направляясь на звук. Голос хрипловатый — вода попала в горло.
Он завернул за угол, где стояли старые скамейки, и замер.
Из угла вышла женщина. Лет пятидесяти, в синем халате уборщицы, с ведром и шваброй в руках. Ведро новое, ярко-красное, с выцветшей наклейкой «Сделано в Китае». Швабра старая, с разлохмаченными концами.
— О господи, Дерек, чего так пугаешь? — она поправила косынку. — Я думала, спокойно уберусь. А ты вон как орёшь.
— Извините, — он покраснел. — Я не знал, что вы здесь.
— А кто же ещё? Привидения? — женщина усмехнулась, показав щербатые зубы. — Одевайся да иди домой. Поздно уже.
— Угу.
Дерек быстро оделся: джинсы, футболка, кроссовки на липучках. На пороге обернулся. Женщина уже возилась в углу, доставая тряпку из ведра. Ведро стояло на том самом месте, откуда она вышла, и на его красном боку белела надпись мелом: «ПРИВЕТ».
Дерек моргнул. Надпись исчезла. Или её не было. Он пожал плечами и вышел в коридор, где пахло хлоркой и дешёвым освежителем.
Он не знал, что через три дня его имя появится на запотевшем стекле в библиотеке. Пока не знал.
А в доме Робинсонов Макс сидел на полу, прислонившись спиной к кровати. Он смотрел на красную нитку, привязанную к запястью. Когда это случилось — не помнил. Может, когда забивался под кровать. Может, когда смотрел в окно. А может, нитка была всегда.
Он потянул. Нитка не поддалась, лишь туже затянулась, оставляя красный след.
Макс закрыл глаза. Перед внутренним взором стояла надпись на стекле: «Эмбер».
— Эмбер Чейз, — прошептал он. — Альбиноска. Белые волосы, белые кроссовки.
Он не знал, зачем повторяет её имя. Просто чувствовал, что должен запомнить. Что завтра оно может исчезнуть из всех новостей, но из его памяти — нет.
За окном стемнело. В доме было тихо — только гудел холодильник, и где-то вдалеке лаяла собака. Макс не вставал. Он сидел и ждал. Чего — сам не знал.
ТОМ 1. ГЛАВА 3.
27 мая 1985 года. Пятница. 6 часов утра. Дом Чейзов.
Эмбер лежала на кровати и листала журналы с моделями. В комнате пахло духами «Анаис-Анаис» — мать купила их на распродаже, — и старой бумагой. Журналы потрёпанные, с загнутыми углами, некоторые страницы выпадали. Эмбер перелистывала их медленно, задерживаясь на рекламе духов и помад. До школы оставалось два часа. Можно было не спешить, примерять на себя чужие улыбки, чужие платья, чужую жизнь — ту, где её белые волосы не вызывали бы шёпота за спиной.
Рядом, на старой подушке в ситцевой наволочке, спал Снежок — маленький белый пудель. Эмбер взяла его ещё щенком: клубок шерсти с мокрым носом, помещавшийся на ладони. С тех пор они не расставались. Снежок спал с ней каждую ночь, грел ноги тёплым боком, иногда посапывал. Сегодня он свернулся калачиком, шерсть вздымалась в такт дыханию.
— Сегодня в школу, — шепнула Эмбер, почёсывая пуделя за ухом. — Присмотри за домом.
Собака лизнула её в щёку. Язык тёплый, шершавый.
В окно постучали.
Эмбер подняла голову. Стекло вибрировало — три удара, тихих, но настойчивых. Она отложила журнал, встала, подошла к окну, выглянула во двор. Трава мокрая от росы, качели неподвижны. Внизу, у крыльца, стоял клоун.
Он махал ей рукой — медленно, широко, как заводная игрушка. На лице застыла широкая нарисованная улыбка: красная, яркая, слишком большая для человеческого лица. В другой руке он держал старый цирковой билет — жёлтый, истлевший по краям, почти рассыпающийся. Эмбер замерла. Сердце ёкнуло, пропустило удар. Она не узнала его — в городе никогда не было клоунов.
Отошла от окна. В груди стучало так, что заболели рёбра. В ушах шумело — то ли кровь, то ли ветер за стеной.
— Показалось, — выдохнула она. Голос прозвучал тонко, чуждо. — Просто показалось. Он показался.
Она перевела дыхание, сделала несколько шагов. Посмотрела на свои руки — они дрожали. Сжала их в кулаки, ногти впились в ладони. Боль отрезвила, страх отступил на шаг.
— Показалось, — повторила она твёрже. — Крови не бойся, Эмбер. Девочки не боятся.
Спустилась на первый этаж. Решила проверить задний двор через кухонное окно — если там кто-то есть, она вызовет полицию. Нет, сначала посмотрит, потом вызовет. Мать учила: сначала убедись, потом действуй. Полицейские в Брукфилде не любят, когда их дёргают по пустякам, а извиняться за ложный вызов она не хотела.
Подошла к окну, выглянула. Никого. Трава мокрая от росы, качели неподвижны, старый клён шевелил ветвями. Листья шуршали, как шёпот. Ни клоуна, ни билета. Только утренняя серость, запах вчерашнего дождя и далёкий лай соседской овчарки.
Эмбер выдохнула — дыхание вышло дрожащим, неровным. Развернулась, пошла в ванную. Нужно умыться, собраться, привести лицо в порядок. Тени под глазами наверняка заметны — ночь была бессонной, хотя она не хотела себе в этом признаваться.
Она успела сделать несколько шагов по коридору, когда краем глаза заметила что-то красное на полу кухни.
Остановилась. Сердце снова пропустило удар. Подумала: показалось. Утро, невыспавшиеся глаза, тени от солнца. Сделала ещё шаг.
Потом всё же обернулась.
На полу кухни были следы. Кровавые, размазанные, с длинными пальцами-разводами. Они вели от входной двери к столу, от стола к углу, от угла к…
Эмбер замерла. Она не могла этого видеть минуту назад. Не могла. Следов не было. Она бы заметила. Она всегда всё замечает.
Но следы были здесь. Они всегда были здесь.
Запах ударил в нос — железный, густой, знакомый с прошлого года, когда она разбила коленку на велосипеде. В ушах снова зашумело. Эмбер пошла на кухню, обходя лужи крови. Ноги не слушались — ватные, чужие, — но она шла. Потому что должна была увидеть. Нельзя не посмотреть, когда знаешь, что там что-то есть.
В углу, у плиты, лежал труп Снежка.
Горло перерезано. Глаза открыты — стеклянные, пустые, как у игрушки. Белая шерсть стала красной. Красной везде: на полу, на стене, на фасаде плиты, где мать каждое утро жарила яичницу. Красное пятно расползалось по кафелю, как масло по сковороде. Собака не дышала. Не вздрагивала. Не посапывала во сне.
Рядом, на корточках, сидел клоун.
Он поднял голову. Улыбка была не нарисованной — живой. Она росла, растягивалась, превращалась в бездонную чудовищную пропасть. Ряды зубов — острых, как бритва, как осколки стекла, как иглы дикобраза — мерцали в утреннем свете, пробивавшемся сквозь занавески. Из пасти тянуло гнилью и чем-то сладковатым, отчего у Эмбер заслезились глаза и к горлу подступила тошнота.
— Привет, — произнёс клоун.
Эмбер закричала.
Она побежала к лестнице. Ступени скрипели под босыми ногами — она не успела надеть тапки. Каждая ступенька казалась выше, чем на самом деле. Клоун бросился за ней. Ступени скрипели под его тяжестью, хотя он был лёгким — как пух, как тень, как дым. Он догнал её на третьей ступеньке, схватил за шею двумя руками и поднял в воздух.
Эмбер дёргалась, царапала его руки, но пальцы скользили по гладкой, холодной коже — как по стеклу, как по льду. Клоун раскрыл пасть шире, чем это было возможно. Шире, чем позволяло человеческое лицо. Шире, чем позволяла анатомия, физика, здравый смысл.
Челюсти сомкнулись.
Мир Эмбер погас.
Хлюпающий звук заполнил комнату. Кровь брызнула на стены, на потолок, на белые шторы — мать повесила их только на прошлой неделе, из икеевского каталога, с мелким цветочным узором. Узор стал красным. Цветы утонули.
Клоун опустил то, что осталось от Эмбер, на пол. Ноги — только ноги — лежали на ступеньках, обутые в белые кроссовки, которые она получила на день рождения. Кроссовки новые, чистые, ни царапинки. Клоун поднял их, прижал к груди, как драгоценность. Белые кроссовки болтались в его руке, как две маленькие лодки.
Потом нагнулся, поднял билет, выпавший из его руки — жёлтый, истлевший, с цифрой «1» на обороте, которую он только что дописал кровью. Макнул билет в лужу крови и оставил на полу, прямо рядом с ногами. На билете проступила цифра: 2.
Вторая жертва.
Он улыбнулся своей настоящей улыбкой — той, что пряталась под гримом, той, что помнила вкус человечины с древних времён, — и исчез. Не вышел в дверь, не вылез в окно. Просто перестал быть. Растворился в утреннем свете, как сахар в чае.
В доме остались только следы, запах гнили, ноги в белых кроссовках и старый цирковой билет с цифрой два.
Тишина. Потом зазвонил будильник в спальне Эмбер. Он прозвенел пять раз, потом стих.
27 мая 1985 года. Пятница. 8 часов утра. Школа Брукфилда. Столовая.
Джек, Артур, Лиза и Макс сидели в столовой совсем одни. Остальные толпились у раздачи, шумели, стучали подносами. Этот столик в дальнем углу, у окна, за которым рос старый клён, был их убежищем — местом, где можно говорить тихо, не боясь чужих ушей.
Макс ковырял вилкой кашу. Серая, жидкая, с комками. Он не ел — смотрел в тарелку и вспоминал вчерашний день. Клоун у окна. Кровавая надпись. Красная нитка, которую он так и не смог снять с запястья, сколько ни пытался.
— Эй, ребят, я тут кое-что рассказать вам хотел, — голос Макса прозвучал глухо, с хрипотцой. Он не поднимал головы.
Ребята насторожились. Лиза положила вилку. Артур отодвинул стакан с компотом.
— В общем, вчера, когда я пришёл домой, ко мне пришёл какой-то странный клоун. — Макс затараторил, сбиваясь, будто боялся, что не успеет. — Я думал, показалось. Но потом он выскочил у окна. Я упал на пол. А он посмотрел на меня и начал на стекле писать имя. Эмбер. Написал «Эмбер». Я убежал в комнату и зарылся под одеяло.
— Что за бред, Макс? — Артур усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. Ему хотелось, чтобы это оказалось бредом.
— Это не бред, Артур! Я его лично видел! — Макс ударил ладонью по столу. Ложка подпрыгнула и со звоном упала на пол.
— Какие в жопу клоуны? — Артур наклонился, поднял ложку, положил на край тарелки.
— Не веришь?
— Не верю! — выкрикнул Артур.
— Ну иди тогда нахер. — Макс резко отвернулся.
Джек вспомнил клоуна у особняка — скрипучий смех, билет, белые перчатки, измазанные чем-то тёмным. Его затрясло. Слёзы брызнули из глаз.
— Его нет! — закричал он, срываясь. — Всё выдумка! Его не существует!
Он зажал уши ладонями, зажмурился, но слёзы текли по щекам, капали на школьную форму. Джек начал бить себя по голове — не сильно, машинально, будто вытряхивал песок из кроссовок. Кулаки стучали по вискам, по макушке.
Лиза подошла, положила руку ему на плечо.
— Джек, что с тобой?
— Его нет! Выдумка! Не существует! — повторял он снова и снова. Глаза красные, нос распух, дыхание сбилось.
Артур обнял его за плечи, прижал к себе. Макс неловко погладил по спине. Лиза взяла его за руку, сжала.
— Он здесь, — сквозь слёзы выдавил Джек. — Я видел его. Он звал меня в особняк.
— Джек, успокойся, тут никого нет, — голос Лизы прозвучал твёрдо, как у матери, когда та разнимает драку.
— Мы с тобой, дружище! — Артур сжал его плечи.
— Мы тебя защитим от всяких тварей, — Макс сам не верил в свои слова, но они лились сами.
Джек начал затихать. Всхлипы стали реже, плечи перестали трястись. Все подбадривали его — кто шуткой, кто молчаливым присутствием.
— Спасибо вам, ребят. — Джек вытер лицо рукавом. Рукав промок насквозь. — Я тоже видел этого клоуна, как и Макс. Возле особняка «Генезис». Он пытался меня туда завести, но я убежал.
Артур удивлённо посмотрел на Макса.
— Извини, что не поверил, — сказал он виновато. — Я, конечно, до сих пор не верю, но раз уже двое видели — придётся.
— Да ничего, — Макс пожал плечами. — Я бы тоже не поверил в такой бред.
Прозвенел звонок. Пронзительно, требовательно. Все подскочили.
— У меня рисование, — Лиза схватила рюкзак.
— А у нас физра, — Артур глянул на форму. — Пошли.
Разошлись.
27 мая 1985 года. Пятница. 9 часов утра. Школьная спортплощадка.
Лето только начиналось, но солнце уже припекало. Асфальт площадки нагрелся, пошёл трещинами, кое-где виднелась выцветшая разметка. Артур, Макс, Джек и двое тихих одноклассников — Джаред и Крис, близнецы, которых никто не мог различить, — встали на одной стороне. На другой собрались Дерек, Брайс и трое их приятелей: коренастые, злые, с лицами, которые хотелось ударить.
Ребята договорились сыграть, чтобы выветрить страх. Макс надеялся, что беготня и мяч сотрут из памяти красную нитку. Джек надеялся, что его ударят — тогда боль перекроет страх. Артур просто хотел выиграть.
Первый тайм превратился в избиение. Команда Дерека играла грубо, без правил — локтями, корпусами, подножками. Дерек легко обошёл Макса, толкнул плечом, Макс споткнулся, едва устоял. Дерек забросил мяч с глумливым поклоном. Брайс перехватил пас Артура и крикнул: «Эй, Волкер, это тебе не сестру защищать!» Джек терялся — боялся получить мяч, делал нелепые передачи, а один раз и вовсе отдал его Брайсу, потому что тот заорал «пасуй» и он испугался.
Счёт стал 12:2.
— Слышали, Эмбер-то пропала? — продолжал Брайс, ведя мяч. Он не спешил бросать, дразнил, играл на нервах. — Наверное, свалила от таких зануд, как вы.
Имя Эмбер резануло всех. Артур посмотрел на друзей. Макс, красный от злости, вытирал пот рукавом — лицо блестело, волосы слиплись. Джек смотрел в землю, будто хотел провалиться сквозь асфальт.
— Всё, хватит, — тихо сказал Артур. — Играем по-настоящему. Джек, ты на подаче. Макс, закрой Брайса.
— А вы? — спросил Джаред.
— А я буду делать то, что умею.
Второй тайм пошёл иначе. Артур отдал точный пас Джеку. Тот, не целясь — просто закрыл глаза и выбросил руку вперёд, — бросил. Мяч чисто прошёл через сетку, даже кольца не коснулся. Свист.
Макс выскочил из-за спины Брайса, перехватил передачу и отдал Артуру. Джек сделал два дальних паса — застав команду Дерека врасплох. Счёт пополз вверх: 12:9.
Дерек взбесился. Его игра превратилась в грубую силу. Он толкался, замахивался локтями, один раз чуть не сбил Лизу, стоявшую на обочине. Лиза показала ему язык.
За десять секунд до конца матча счёт стал 14:14. Мяч у Джека. Дерек нёсся на него с рычанием — лицо красное, глаза выпучены. Джек сделал вид, что бросает, заставил Дерека выпрыгнуть, раскинув руки, и резким пасом отдал мяч вырвавшемуся на свободное место Артуру. Тот в прыжке, не целясь, отправил мяч в кольцо.