- -
- 100%
- +
На соседней раскладушке завозился Макс. Он сел, сонно моргая, светлые кудри стояли дыбом. Поежился от утренней прохлады — мать Артура всегда проветривала спальню перед сном, и к утру температура падала градусов до пятнадцати.
— Она издевается, — пробормотал Артур, отбрасывая одеяло. Воздух в комнате был холодным и влажным, пахло мятой от спрея на подушках.
Он спустился на первый этаж. Ступени скрипели под его тяжестью — третья снизу особенно выделывала коленца. В коридоре пахло кофе и ванилью — мать уже включила кофеварку. Артур с силой постучал в дверь ванной.
— Лиза, выруби! Мы вообще-то спим!
Вместо ответа щёлкнул тумблер громкости. Мадонна заорала в два раза громче, а из-за двери раздался ехидный смешок и ритмичный стук каблуков — сестра явно начала танцевать прямо на кафеле.
Артур сжал кулаки, пнул косяк — ногу заломило, толку ноль. Поплелся на кухню. Макс, понимая, что в гостях права качать не принято, тихо спустился следом.
На кухне царила идиллия, совершенно не вяжущаяся с грохотом из коридора. София Волкер ловко переворачивала яичницу на чугунной сковородке — масло шипело, пузырилось, разлеталось мелкими каплями. Марк, не отрываясь от кроссворда («Брукфилдский вестник», страница 7), цедил чёрный кофе из любимой кружки с надписью «World's Best Dad». К чашке на блюдце прилипла крошка от вчерашнего печенья.
— Доброе утро, сонь, — сказала София, не оборачиваясь. — Лиза уже встала.
— Слышно, — буркнул Артур, плюхаясь на стул.
Через десять минут появилась Лиза — при полном параде. Яркие розовые тени на веках, подведённые глаза, туши на ресницах столько, что они казались паучьими лапками. Новое пышное платье — синее, с белыми горошками, которое она получила на прошлый день рождения и берегла «для особого случая». Случай, судя по всему, настал.
Она плюхнулась на стул, сияя так, будто выиграла в лотерею. София тут же поставила перед ней самую большую тарелку с двойной порцией бекона — хрустящего, поджаристого, с золотистой корочкой.
Артур скрестил руки на груди.
— Мам, это нормально вообще? Она перебудила весь дом, специально выкрутила радио на полную, а ты ей лучший кусок кладёшь?
София замерла с лопаткой в руке и посмотрела на сына с искренним недоумением.
— Артур Волкер. Ты что, забыл, какой сегодня день?
Артур нахмурился, переводя взгляд с матери на сестру. Лиза демонстративно хрустнула беконом, не переставая улыбаться. Во рту у неё что-то хрустело, скворчало, пахло жареным и счастьем.
— Блин... — Артур потер переносицу, чувствуя, как краснеют уши. — Лиз, прости. С днём рождения.
— То-то же, — сказала она с набитым ртом.
Остаток завтрака прошёл в спокойствии. София подложила Артуру ещё яичницы — молча, без комментариев. Марк поднял голову от кроссворда: «Слово из пяти букв, "большая вода"» — «Океан», — ответил Артур. Отец кивнул, вписал. В семь утра родители уехали на работу — Марк завёз Софию к её офису, а сам поехал дальше, на стройку.
В половине восьмого ребята вышли из дома.
Утро выдалось зябким. Над мокрым асфальтом висел лёгкий туман — такой плотный, что фонарные столбы на углу казались призраками. Запах озона и мокрых листьев смешивался с выхлопами редких машин. Возле старого дуба на углу их уже ждал Джек. Он стоял, ссутулившись, вцепившись побелевшими пальцами в лямки рюкзака. Рюкзак был расстегнут — так и шёл, не замечая. Его взгляд — один глаз зелёный, другой голубой — нервно бегал по кустам и теням между домами.
— Джек, ты чего трясёшься? — спросил Макс, протягивая руку для приветствия.
Джек вздрогнул, будто его ударили током, и резко обернулся. Руку не пожал — просто уставился на неё, как на незнакомый предмет.
— А? Нет. Ничего. Всё нормально, — он быстро пожал ладонь Макса, но Артур заметил, как влажно блестит у него лоб. Волосы на висках слиплись от пота, хотя утро было холодным.
Никто не стал допытываться. До школы дошли в напряжённом молчании. Только Лиза один раз сказала: «Смотри, жёлтые листья уже падают», — но никто не ответил. Джек смотрел под ноги, Артур смотрел в спину Джека, Макс кусал губу.
26 мая 1985 года. Четверг. 8 часов утра. Школа Брукфилда.
В холле пахло хлоркой и старым паркетом — уборщица мыла полы слишком усердно, и теперь запах отбеливателя щипал глаза. У шкафчиков, как и всегда, дежурила местная «элита». Три абсолютно разные девушки, объединённые только популярностью и презрением к остальным.
Дженни Брукс, рыжая, высокая, затянутая в дорогое платье с чужого плеча (но никто не знал, что с чужого), от которой за метр несло приторно-сладкими духами «Эйфель». Рядом с ней — Эмма Свон в потертых джинсах и черном топе с вырезом; она жевала жвачку, безуспешно пытаясь перебить запах дешёвых сигарет из пачки «Мальборо», которую держала в кармане. Третьей стояла Эмбер Чейз, альбиноска. Белые волосы, белая кожа, белые кроссовки — она казалась выцветшим призраком на фоне подруг. И её водянисто-голубые глаза смотрели на мир с ленивым презрением.
Ребята попытались пройти мимо, глядя в пол. Лиза сжала лямку рюкзака. Макс сунул руки в карманы. Артур выпрямил спину, насколько позволяла подростковая сутулость.
— О, цирк приехал, — громко хмыкнула Дженни, поправляя волосы.
— Смотри, разноглазый сегодня вообще на грани обморока, — Эмма выдула пузырь из жвачки и лопнула его с сухим хлопком. — Что, Джек, клоуны ночью снились?
Эмбер просто тихо засмеялась — коротко, как звон разбитой чашки.
Джек сжался, втянул голову в плечи и ускорил шаг. Артур дернулся в их сторону, но Макс потянул его за рукав:
— Не связывайся.
— Почему?
— Потому что нас выгонят, а им только пятёрку за поведение исправят.
Артур выдохнул через зубы и пошёл дальше. В спину им летел смех.
Уроки начались отвратительно.
На алгебре их поджидали Дерек и Брайс — главные кошмары восьмого класса. Дерек сидел на последней парте, закинув ноги на стул впереди стоящего ученика. Брайс, коренастый, с квадратной челюстью, ковырял в носу и смотрел на дверь в ожидании добычи.
— Эй, мутант! — крикнул Дерек, когда Джек проходил мимо. — Ты каким глазом сегодня списывать будешь? Правым или левым?
Класс грохнул от смеха. Кто-то заржал в голос, кто-то хихикал в кулак, учительница алгебры миссис Флеминг даже не подняла головы от журнала — она давно сдала этот класс.
Джек рухнул за свою парту и уронил голову на руки. Парта пахла старыми чернилами и жевательной резинкой, приклеенной снизу. Он закрыл глаза, но сквозь веки всё равно видел — смеющиеся лица, пальцы, указывающие на него.
Когда прозвенел звонок, вошедший учитель (мистер Харрис, история, он вёл и алгебру по совместительству) остановился у его стола.
— Харрис, тебе плохо? Может, тебе пойти в медкабинет?
Джек резко вскинул голову. Глаза его были красными от сдерживаемых слез. Слёзы не вылились — застряли где-то в горле, комком.
— Нормально всё! Отстаньте уже от меня! — сорвался он.
Голос прозвучал громче, чем он хотел. Слова ударили в потолок, отразились от стен. Класс затих. Миссис Флеминг подняла голову. Мистер Харрис поджал губы, но промолчал. Он вернулся к доске и начал писать уравнение, мелом скрипя так, что сводило зубы.
Джек снова уронил голову. Рядом кто-то прошептал: «псих».
После уроков, в столовой, день окончательно покатился в пропасть.
Лиза взяла поднос с макаронами и подошла к столику, где уже сидели Артур, Макс и Джек. Поднос был тяжёлым, пластмассовым, с выщербленными краями. Макароны плавали в бледно-жёлтом соусе, пахли картоном и ностальгией по домашней еде.
— Свободно? — спросила она, кивая на пустой стул.
— Садись, — буркнул Артур, не поднимая головы от тарелки.
Он жевал ножку курицы — сухую, серую, с прожилками. Макс ковырял пюре вилкой, накручивая его на металл, как пасту. Джек не ел вовсе. Сидел, сжимая стакан с компотом, и смотрел в одну точку на стене.
Лиза только начала наматывать макароны на вилку, как мимо пронеслась Дженни Брукс с подносом, переполненным салатами и пирожными. Артур, неся свой поднос обратно на раздачу, засмотрелся на Джека и случайно задел плечом Дженни. Та пошатнулась, поднос накренился, но устояла.
— Смотри, куда прёшь, придурок! — выплюнула она, стряхивая невидимую пылинку с рукава.
— Да там глаза только для того, чтобы в комиксы пялиться, — скривилась Эмма, проходя мимо с пачкой сигарет, которую она прятала под учебником биологии.
Эмбер молча показала Артуру средний палец и отвернулась. Жест получился грациозным, почти театральным. Пальцы у неё были тонкими, как у пианистки.
Артур хотел что-то сказать — что-то резкое, обидное, взрослое, — но слова застряли в горле. Рядом стоял Макс и тяжело дышал. Джек отвернулся к стене.
— Они просто дуры, — тихо сказал Джек, когда троица ушла в конец столовой. — Не слушай.
Артур глубоко выдохнул. Воздух в столовой пах жиром, подгоревшим маслом и дешёвыми духами Дженни. Кивнул.
Сели за свой столик. Лиза отодвинула макароны — аппетит пропал. Макс съел пюре за две минуты, как обычно, когда нервничал. Джек так и не притронулся к еде. Только компот отпил глоток — кислый, с мутным осадком.
— Артур, — сказала Лиза, — у тебя соус на футболке.
— Плевать.
26 мая 1985 года. Четверг. 4 часа дня. Дом Макса Робинсона.
Макс возвращался домой один.
Артур и Лиза пошли в другую сторону — за хлебом. Джек сказал, что ему нужно на почту, к тёте. Макс не проверял. Он устал от школы, от алгебры, от смеха Дерека, от белых кроссовок Эмбер.
Воздух после обеда стал душным, тяжёлым. Небо затянуло серой пеленой — собирался дождь, но не решался. Подходя к своему крыльцу, Макс краем глаза заметил что-то яркое на старом каштане у забора. Кора дерева была влажной после утренней росы.
Он остановился.
На нижней ветке, слегка покачиваясь от слабого ветра, висела толстая красная нить. Она была завязана в аккуратный, почти подарочный бант — с двумя петельками и ровными концами. Макс нахмурился, подошёл ближе. От нити исходил странный запах — пахло жжёным сахаром и старой театральной пудрой. Сладковато-тошнотворно, как в дешёвых кондитерских.
Он протянул руку, хотел сорвать, но нить была липкой. Прилипла к пальцам, как патока. Он отдёрнул руку, вытер о джинсы. Нить осталась на месте.
— Ерунда, — сказал он вслух. — Кто-то пошутил.
Отмахнувшись от неприятного предчувствия, Макс зашёл в дом. Родители были на работе — мать в парикмахерской, отец на заводе. В прихожей пахло старыми вещами и пылью. Он бросил рюкзак в коридоре — прямо на пол, раз уж никого нет. Налил себе стакан ледяной воды из-под крана. Вода пахла ржавчиной и хлоркой, но пить хотелось.
Он сделал глоток — горло обожгло холодом — и пошёл в гостиную. По пути включил телевизор для фона. Какие-то новости, диктор с причёской-шлемом говорит о безработице.
Сделав ещё глоток, Макс посмотрел в большое окно, выходящее на задний двор. Там был сад — старые яблони, кусты смородины, качели, которые отец сколотил из досок ещё в прошлом году.
Стакан выскользнул из его пальцев и со звоном разбился о паркет.
По ту сторону стекла, на расстоянии вытянутой руки, стоял человек в грязном, выцветшем цирковом костюме. Костюм был когда-то красным, но краска облезла, открывая серую, пропотевшую ткань. На рукавах — бурые пятна, похожие на старую кровь. Лицо его было покрыто толстым слоем белого грима, который пошёл трещинами — мелкими, как сухая земля. Глаза светились нечеловеческим, желчным светом — жёлтым, как у волка в темноте. Улыбка — широкая, красная, нарисованная далеко за пределами губ — казалась высеченной на лице, как на деревянной маске.
Макс не мог пошевелиться. Его ноги словно вросли в пол. В голове была только одна мысль: «Зачем он смотрит на меня?»
Клоун медленно поднял руку. Пальцы в белой перчатке были измазаны чем-то темным и густым — чернилами, смолой, чем-то, что пахло гнилью даже сквозь стекло. Не сводя горящих глаз с Макса, существо прижало палец к стеклу и с противным, мокрым скрипом начало выводить буквы.
Э-М-Б-Е-Р.
Из-за нарисованной улыбки показался ряд мелких, острых зубов — не как у человека, а как у рыбы: частые, треугольные, в несколько рядов. Изо рта капнула тёмная жидкость, разбилась о подоконник с той стороны, оставила маслянистое пятно.
Дикий, животный крик наконец прорвал оцепенение Макса. Он развернулся, поскользнулся на луже воды от разбитого стакана (ноги разъехались, колено ударилось об угол тумбочки — больно), но вскочил и кинулся на второй этаж. Сердце стучало так, что темнело в глазах.
Захлопнув дверь своей комнаты на замок, он забился под кровать, натянув на голову сброшенное одеяло. Под кроватью пахло пылью и старой обувью. Трясло его так, что стучали зубы — не от холода, от ужаса, который залил всё нутро, как холодная смола.
Он пролежал в пыльной темноте целый час. Слушал каждый шорох в пустом доме — скрип половиц, гул холодильника внизу, далёкий лай собаки на улице. Сердце постепенно успокаивалось, но руки всё ещё дрожали.
Когда тишина стала невыносимой, Макс медленно вылез из-под кровати. В комнате было светло — солнце уже клонилось к закату. Он подошёл к окну, выглянул. На заднем дворе никого не было. Только качалась ветка каштана, и красная нить всё ещё висела на ней, тускло блестя в лучах заходящего солнца.
Макс спустился вниз. На полу кухни всё ещё лежали осколки стакана и лужа воды. Он обошёл их, подошёл к окну.
На стекле, искажённая с внутренней стороны, медленно подсыхала кровавая надпись: «Эмбер». Буквы были неровными, кое-где стёкшими — но читаемыми. Макс смотрел на них, и внутри него что-то ломалось. Не страх. Какая-то последняя опора, на которой держалась его вера в нормальный мир.
26 мая 1985 года. Четверг. 5 часов вечера. Школа Брукфилда. Раздевалка после физкультуры.
Дерек Мартин не торопился домой. Родители были на работе, сестра сидела с няней, а дома — только тишина и запах борща, который мать оставила на плите. Здесь, в раздевалке, пахло потом, дезодорантом и сыростью. Приятный запах. Мужской.
Он скинул спортивную форму, бросил её в сумку, не заботясь, помнётся ли. Пошёл в душ, оставив приятелей — Брайс куда-то умотал, остальные разбежались. Вода была тёплой, почти горячей, с сильным напором. Дерек стоял под струёй, закрыв глаза, и думал о завтрашней субботе. Вечеринка у Дженни. Нужно будет принести что-то выпить — Брайс обещал раздобыть пиво. Хорошо.
Он выключил воду, взял полотенце — чужое, но плевать. Вытерся, накинул на пояс, вышел из душевой.
И тут услышал грохот. Где-то в глубине раздевалки. Будто упал тяжелый металлический ящик. Или кто-то спрыгнул с верхней полки шкафчика.
— Кто здесь? — спросил Дерек, направляясь на звук. Голос его прозвучал хрипловато — вода попала в горло.
Он завернул за угол, где стояли старые скамейки, и замер.
Из угла раздевалки вышла женщина. Лет пятидесяти, в синем халате уборщицы, с ведром и шваброй в руках. Ведро было новым, ярко-красным, с выцветшей наклейкой «Сделано в Китае». Швабра — старой, с разлохмаченными концами.
— О господи, Дерек, чего так пугаешь? — сказала она, поправляя косынку на голове. — Я думала, спокойно уберусь. А ты вон как орёшь.
— Извините, — сказал Дерек, покраснев. — Я не знал, что вы здесь.
— А кто же ещё? Привидения? — женщина усмехнулась, показав щербатые зубы. — Ты одевайся да иди домой. Поздно уже.
— Угу.
Дерек быстро оделся — джинсы, футболка, кроссовки на липучках — и вышел из раздевалки. На пороге обернулся. Женщина уже возилась в углу, доставая тряпку из ведра. Ведро стояло на том самом месте, откуда она вышла. И на его красном боку, там, где раньше была только наклейка, теперь виднелась белая надпись, выведенная мелом: «ПРИВЕТ».
Дерек моргнул. Надпись исчезла. Или её не было. Он пожал плечами и вышел в коридор. Там пахло хлоркой и дешёвым освежителем.
Он не знал, что через три дня его имя появится на запотевшем стекле в библиотеке. Пока не знал.
А в доме Робинсонов, на втором этаже, Макс сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрел на красную нитку, которая теперь была привязана к его запястью. Он не помнил, когда это произошло. Может, когда забивался под кровать. Может, когда смотрел в окно. Может, нитка была всегда — просто он не замечал.
Он потянул её. Нитка не поддалась. Только туже затянулась на коже, оставляя красный след.
Макс закрыл глаза. Перед внутренним взором стояла надпись на стекле: «Эмбер».
— Эмбер Чейз, — прошептал он. — Альбиноска. Белые волосы, белые кроссовки.
Он не знал, зачем повторяет её имя. Просто чувствовал, что должен его запомнить. Что завтра оно может исчезнуть из всех новостей. Но из его памяти — нет.
За окном стемнело. В доме было тихо, только холодильник гудел, и где-то вдалеке лаяла собака. Макс не вставал. Он сидел и ждал.
Чего — сам не знал.
ТОМ 1. ГЛАВА 3.
27 мая 1985 года. Пятница. 6 часов утра. Дом Чейзов.
Эмбер лежала на кровати и листала журналы с моделями.
В комнате пахло духами — «Анаис-Анаис», купленными матерью на распродаже, — и старыми страницами. Журналы были потрёпанными, с загнутыми углами, некоторые страницы выпадали. Эмбер перелистывала их медленно, задерживаясь на рекламе духов и помад. До школы оставалось ещё два часа. Можно было не спешить. Можно было примерять на себя чужие улыбки, чужие платья, чужую жизнь, в которой её белые волосы не вызывали бы шёпота за спиной.
Рядом с кроватью, на старой подушке в ситцевой наволочке, спала её собака — маленький белый пудель по кличке Снежок. Эмбер взяла его, когда он был щенком, — клубок шерсти с мокрым носом, который помещался на ладони. С тех пор они не расставались. Снежок спал рядом с ней каждую ночь, грел её ноги своим тёплым боком, иногда посапывал во сне. Сегодня он лежал, свернувшись калачиком, и его шерсть вздымалась в такт дыханию.
— Сегодня в школу, — прошептала Эмбер, почесывая пуделя за ухом. — Присмотри за домом.
Собака лизнула её в щёку. Язык был тёплым, шершавым.
В окно кто-то постучал.
Эмбер подняла голову. Стекло вибрировало — три удара, тихих, но настойчивых. Она отложила журнал, встала. Подошла к окну, выглянула во двор. Трава была мокрой от росы, качели стояли неподвижно. Внизу, у крыльца, стоял клоун.
Он махал ей рукой. Медленно, широко, как заводная игрушка. На лице его застыла широкая нарисованная улыбка — красная, яркая, слишком большая для человеческого лица. В другой руке он держал старый цирковой билет — жёлтый, истлевший по краям, почти рассыпающийся. Эмбер замерла. Сердце ёкнуло, пропустило удар. Она не узнала его — в городе не было клоунов. Никогда не было.
Она отошла от окна. В груди стучало так, что заболели рёбра. В ушах шумело — или это кровь, или ветер за стеной.
— Показалось, — сказала она вслух. Голос прозвучал тонко, чуждо. — Просто показалось. Он показался.
Она перевела дыхание. Сделала несколько шагов, остановилась. Посмотрела на свои руки — они дрожали. Эмбер сжала их в кулаки, ногти впились в ладони. Боль помогла. Страх отступил на шаг.
— Показалось, — повторила она твёрже. — Крови не бойся, Эмбер. Девочки не боятся.
Она спустилась на первый этаж.
Решила проверить задний двор через кухонное окно — если там кто-то есть, она вызовет полицию. Нет, сначала посмотрит, потом вызовет. Мать научила: сначала убедись, потом действуй. А то придётся извиняться за ложный вызов, а полицейские в Брукфилде не любят, когда их дёргают по пустякам.
Она подошла к окну, выглянула.
Никого.
Трава была мокрой от росы, качели стояли неподвижно. Старый клён шевелил ветвями на ветру, и листья шуршали, как шёпот. Ни клоуна, ни билета. Только утренняя серая муть, запах озона после вчерашнего дождя и далёкий лай соседской овчарки.
Эмбер выдохнула. Дыхание вышло дрожащим, неровным. Она развернулась и пошла в ванную — нужно умыться, собраться, привести лицо в порядок. Тени под глазами наверняка видны — ночь была бессонной, хотя она не хотела себе в этом признаваться.
Она успела сделать несколько шагов по коридору, когда краем глаза заметила что-то красное на полу кухни.
Остановилась. Сердце снова пропустило удар.
Подумала: показалось. Утро, невыспавшиеся глаза, тени от солнца. Сделала ещё шаг.
Потом всё же обернулась.
На полу кухни были следы. Кровавые, размазанные, с длинными пальцами-разводами. Они вели от входной двери к столу, от стола к углу, от угла к...
Эмбер замерла. Она не могла этого видеть минуту назад. Не могла. Следов не было. Она бы заметила. Она всегда всё замечает.
Но следы были здесь. Они всегда были здесь.
Запах — железный, густой, знакомый по прошлому году, когда она разбила коленку на велосипеде, — ударил в нос. В ушах снова зашумело. Эмбер пошла на кухню, обходя лужи крови. Ноги не слушались — как ватные, как чужие, — но она шла. Потому что должна была увидеть. Потому что нельзя не посмотреть, когда знаешь, что там что-то есть. Когда чувствуешь, что там что-то есть.
В углу, у плиты, лежал труп Снежка.
Горло перерезано. Глаза открыты — стеклянные, пустые, как у игрушки. Белая шерсть стала красной. Красной везде — на полу, на стене, на фасаде плиты, где мать жарила яичницу каждое утро. Красное пятно расползалось по кафелю, как масло по сковороде. Собака не дышала. Не вздрагивала. Не посапывала во сне.
Рядом, на корточках, сидел клоун.
Он поднял голову. Улыбка его была не нарисованной — живой. Она росла, растягивалась, превращалась в бездонную чудовищную пропасть. Ряды зубов — острых, как бритва, как осколки стекла, как иглы дикобраза — мерцали в утреннем свете, пробивающемся сквозь занавески. Из пасти тянуло гнилью и чем-то сладковатым, от чего у Эмбер заслезились глаза, а к горлу подступила тошнота.
— Привет, — сказал клоун.
Эмбер закричала.
Она побежала к лестнице. Ступени скрипели под её босыми ногами — она не успела надеть тапки, — каждая ступенька казалась выше, чем на самом деле. Клоун бросился за ней. Ступени скрипели под его тяжестью — хотя он не казался тяжёлым, он был лёгким, как пух, как тень, как дым. Он догнал её на третьей ступеньке, схватил за шею двумя руками и поднял в воздух.
Эмбер дёргалась, царапала его руки, но пальцы её скользили по гладкой, холодной коже, как по стеклу, как по льду. Клоун раскрыл пасть — шире, чем это было возможно. Шире, чем позволяло человеческое лицо. Шире, чем позволяла анатомия, физика, здравый смысл.
Челюсти сомкнулись.
Мир Эмбер погас.
Хлюпающий звук заполнил комнату. Кровь брызнула на стены, на потолок, на белые шторы, которые мать повесила только на прошлой неделе — шторы из икеевского каталога, с мелким цветочным узором. Узор стал красным. Цветы утонули.
Клоун опустил то, что осталось от Эмбер, на пол. Ноги — только ноги — лежали на ступеньках, обутые в белые кроссовки, которые она получила на день рождения. Кроссовки были новыми, чистыми, ни царапинки. Клоун поднял их, прижал к груди, как драгоценность. Белые кроссовки болтались в его руке, как две маленькие лодки.
Потом нагнулся, поднял билет, который выпал из его руки — жёлтый, истлевший, с цифрой «1» на обороте, которую он только что дописал кровью. Макнул билет в лужу крови и оставил на полу, прямо рядом с ногами. На билете проступила цифра: 2.
Вторая жертва.
Он улыбнулся своей настоящей улыбкой — той, что пряталась под гримом, той, что помнила вкус человечины ещё с древних времён, — и исчез. Не вышел в дверь, не вылез в окно. Просто перестал быть. Растворился в утреннем свете, как сахар в чае.
В доме остались только следы, запах гнили, ноги в белых кроссовках и старый цирковой билет с цифрой два.
Тишина. Потом зазвонил будильник в спальне Эмбер. Он прозвенел пять раз, потом стих.
27 мая 1985 года. Пятница. 8 часов утра. Школа Брукфилда. Столовая.
Джек, Артур, Лиза и Макс сидели в столовой совсем одни.