Язык Совершенства

Юрий знал одного такого. Это было давно, лет пятнадцать назад, в учебном центре Департамента. Его звали - нет, не звали, имя было удалено из всех регистров, - его обозначали как "Объект 56-02". Его привозили раз в год на показательные лекции для курсантов. Он сидел на стуле, смотрел в стену, и его глаза - Юрий хорошо это помнил - его глаза двигались. Не хаотично, не бессмысленно. Они двигались так, словно он читал что-то, написанное на стене. Но стена была пустой. Серый цвет, оттенок 709. Никаких надписей.

Инструктор говорил: "Вы видите последствия лингвистического саботажа. Субъект злоупотреблял несертифицированной лексикой в неслужебной коммуникации. Следствием стало нарушение когнитивных функций, потребовавшее хирургического вмешательства. Теперь он безопасен. Он не может создавать информационный шум. Обратите внимание: он пытается читать, но не может, потому что текст, который он ищет, находится у него в мозгу, а мозг, ответственный за хранение этого текста, удалён. Это - совершенная тишина".

Юрию тогда было двадцать три. Он стоял в строю курсантов и слушал. И думал - он помнил, о чём он думал, - он думал: "Какой текст искал этот человек? Что такого важного было в этих словах, если ради них он пошёл на риск? И стоил ли текст того, чтобы ради него потерять способность читать вообще?"

Ответ пришёл к нему только сейчас, пятнадцать лет спустя, когда он закрыл входящее сообщение и встал со стула, чтобы направиться в Центральное Хранилище.

Ответ был: да.

Центральное Хранилище находилось под землёй, на уровне -20, куда не ходил Монорельс. Туда вёл отдельный лифт. Юрий приложил палец к сканеру у дверей лифта, и створки разошлись с тихим звуком - не стандартный сигнал, а именно тихий звук, почти шёпот. Он отметил это как первую странность. Звуки здесь были другие. Приглушённые. Словно само здание понимало, что хранит то, чего не должно существовать.

Спуск занял примерно минуту.

Лифт остановился. Двери открылись. Перед ним был коридор - длинный, слабо освещённый. Свет был не 3200 кельвинов, а ниже - примерно 2700, желтоватый, тёплый. Ещё одно нарушение. В Хранилище явно действовали другие стандарты, и это наводило на мысль, что стандарты вообще не универсальны, что они - вопрос договорённости, а не физического закона.

В конце коридора стоял человек в такой же серой форме, как у Юрия, но с другой нашивкой - символ Архива: стилизованный свиток, перечёркнутый горизонтальной чертой. Этот символ обозначал "информация ограниченного доступа". Юрий никогда не видел его вживую.

- Субъект 89-01-17, - произнёс человек. Голос был ровным, но в нём слышалось что-то, чему Юрий не мог подобрать определения. Возможно, ирония. Но иронии не существовало в Языке Совершенства. - Ответственный сотрудник Хранилища. Вы - 11-08-44?

- Подтверждаю.

- Следуйте за мной.

Они пошли по коридору. Стены здесь были другими - не серый пластик, а какой-то старый материал, шершавый на вид. Юрий подавил желание прикоснуться к нему. Это было бы нарушением. Несанкционированный тактильный контакт с элементами интерьера не регламентировался, но и не приветствовался. Хотя - кто здесь увидит? Только 89-01-17, а он вряд ли станет докладывать. Он работает в Хранилище, он каждый день видит то, что другие чистильщики видят раз в жизни, если вообще видят. У него наверняка профессиональная деформация. Или - как это называлось в Старом Языке? - иммунитет к шоку.

Зал 12 оказался большим помещением с высокими потолками. По стенам тянулись стеллажи, заполненные бумажными папками, книгами, какими-то коробками. В центре стоял стол с терминалом - старым, громоздким, не похожим на изящные панели в Департаменте. Терминалы в Хранилище, видимо, не обновлялись с до-Переходных времён, и это было логично: зачем обновлять оборудование, которым пользуются раз в год?

- Ваше рабочее место, - сказал 89-01-17. - Терминал включён, база данных загружена. Поиск - по ключевым словам. Физические носители - по запросу. Если вам понадобится книга или документ на бумаге, введите код в поле "Заказ", и я принесу. Не пытайтесь самостоятельно подходить к стеллажам. Это запрещено.

- Подтверждаю.

- И ещё. - 89-01-17 задержался у двери. - В базе есть всё, что сохранилось. Но сохранилось не всё. Многое было уничтожено при Переходе. Многое - позже, в ходе плановых чисток. То, что осталось, - это фрагменты. Не пытайтесь восстановить по ним целое. Это бесполезно.

Он вышел, и дверь мягко закрылась за ним. Юрий остался один.

В Зале 12 было тихо. Иначе, чем в его квартире, чем в ячейке, чем в любом другом помещении, где он бывал. Тишина здесь была не пустой, а наполненной. Словно стены впитали в себя миллионы слов, которые когда-то были произнесены, записаны, а потом - запрещены, и теперь эти слова медленно просачивались обратно в воздух, не спрашивая разрешения.

Юрий сел за терминал. На экране горела строка поиска.

Он положил пальцы на клавиатуру - старую, механическую, с потёртыми колпачками клавиш. Буквы на них были стёрты - кто-то много печатал здесь до него. Может быть, такие же чистильщики. А может, и нет. Может быть, это были те, кто работал здесь до Перехода, когда Хранилище было просто библиотекой, а слова - просто словами.

Он набрал: "тоска".

Система думала несколько секунд - невероятно долго по современным меркам. Затем на экране появился список результатов.

Их были сотни.

Юрий не ожидал такого. Он думал, что найдёт два-три определения из старых словарей, может быть, несколько примеров употребления из художественной литературы, которую сохранили для научных целей. Но результатов были сотни. Стихи. Проза. Письма. Дневники. Философские трактаты. Песни - песни, сохранённые в текстовом формате, с пометкой "аудиофайл утрачен". И везде, во всех этих текстах, пульсировало одно и то же слово.

Тоска.

Юрий открыл первый результат. Это был словарь, составленный до Перехода. Он ожидал увидеть формальное определение - и увидел его. Но не одно. Их было множество.1. Тяжёлое гнетущее чувство, душевная тревога, соединённая с грустью и скукой. 2. Стеснение души, томление духа, мучительная печаль. 3. Экзистенциальное переживание, характеризующееся ощущением утраты, отсутствия, нехватки чего-то неопределённого. 4. В русской языковой картине мира - особый вид эмоционального состояния, не имеющий прямых аналогов в других языках; сочетает элементы печали, меланхолии, ностальгии и духовного томления.

Последнее определение заставило его остановиться. "Не имеющий прямых аналогов в других языках". Это было ключевое. Язык Совершенства строился на принципе универсальности: каждое понятие должно было иметь закрытый перечень признаков, и этот перечень должен был быть одинаковым для всех носителей. Но это не поддавалась унификации. Она была разной для каждого, кто её испытывал. Более того - она была разной в разных языках. И в русском языке она означала что-то, чего не было больше нигде.

Именно поэтому она сохранилась в периферийных секторах. Её нельзя было заменить. Нельзя было переопределить. Можно было только забыть. Но люди не забывали.

Следующий документ был стихотворением. Юрий открыл его.

"Выхожу один я на дорогу;Сквозь туман кремнистый путь блестит;Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,И звезда с звездою говорит.В небесах торжественно и чудно!Спит земля в сиянье голубом…Что же мне так больно и так трудно?Жду ль чего? Жалею ли о чем?

В небесах торжественно и чудно!Спит земля в сиянье голубом…Что же мне так больно и так трудно?Жду ль чего? Жалею ли о чем?

Но не тем холодным сном могилы…Я б желал навеки так заснуть,Чтоб в груди дремали жизни силы,Чтоб дыша вздымалась тихо грудь;

Но не тем холодным сном могилы…Я б желал навеки так заснуть,Чтоб в груди дремали жизни силы,Чтоб дыша вздымалась тихо грудь;

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,Про любовь мне сладкий голос пел,Надо мной чтоб вечно зеленеяТемный дуб склонялся и шумел."

Юрий дочитал до конца и перечитал снова. Потом ещё раз. И ещё.

Это было - что? Он не мог подобрать слово. В Языке Совершенства не было слова для того, что он сейчас испытывал. Текст нарушал все правила. Он был полон метафор. "Пустыня внемлет Богу" - пустыня не имеет органов слуха, Бог не существует как верифицируемая сущность. "Звезда с звездою говорит" - звёзды не разговаривают. "Спит земля в сиянье голубом" - земля не спит, это антропоморфный перенос. С точки зрения Языка Совершенства, этот текст был сплошным нарушением.

Но почему тогда у Юрия перехватило дыхание?

Он прочитал: "Что же мне так больно и так трудно?" - и почувствовал, как где-то в груди, в районе солнечного сплетения, возникло странное ощущение. Словно какой-то давно атрофировавшийся орган попытался сократиться. Словно мышца, которую он никогда не использовал, вдруг напомнила о своём существовании.

Он закрыл стихотворение. Открыл следующий документ. Дневник. Кто-то писал - до Перехода, в те годы, когда Язык Совершенства ещё только разрабатывался.

"Сегодня говорили о новом языке. Отец сказал, что это прекрасно - мир без лжи. Я спросила: а как же стихи? Он ответил: стихи и есть ложь, только красивая. Я не согласилась, но промолчала. Как объяснить, что "море смеётся" - это правда? Не фактическая правда, а какая-то другая. Может быть, есть два вида правды? Или три? Или мы вообще не знаем, что такое правда, а только приближаемся к ней, каждый раз с новой стороны, как слепые к слону? В новом языке не будет слова "тоска". Я заплакала, когда узнала. Не знаю, почему это слово так важно для меня. Может быть, потому что без него я - только функция. А с ним - человек."

Юрий отодвинулся от терминала. Внутренний хронометр показывал, что он провёл за чтением уже полтора часа, но он не помнил, как это время прошло. Он помнил только слова. Они стояли перед глазами, как будто были не текстом на экране, а чем-то, что проникло в него напрямую.

"Без него я - только функция. А с ним - человек".

Эта фраза пульсировала в голове. Юрий всю жизнь был функцией. Он выполнял задачи, следовал протоколам, заполнял формы. Он был хорошей, качественной, отлаженной функцией. Но был ли он человеком? Вопрос не имел смысла в рамках Языка Совершенства, потому что "человек" там был определён как "биологический носитель когнитивных функций, интегрированный в систему общественных взаимодействий". Это определение подходило ему идеально. Оно подходило и тому, кто прошёл лоботомию. Оно подходило всем.

Но девочка из дневника - теперь уже, наверное, старуха или покойница - говорила о чём-то другом. О человеке не как о функции, а как о... носителе тоски? Вместилище непереводимых смыслов? Хранителе слов, которые не имеют операционального определения, но имеют - что?

Он не знал.

Он набрал в поиске: "тоска определение философия".

Система выдала несколько текстов. Он открыл первый - трактат какого-то мыслителя, жившего задолго до Перехода. Текст был сложным, многословным, полным тех самых метафор, которые Язык Совершенства искоренял. Но Юрий читал - жадно, быстро, словно боялся, что доступ закроют раньше времени.

"Тоска есть фундаментальное переживание человеческого бытия. В отличие от страха, который имеет конкретный объект, тоска беспредметна. Человек тоскует не по чему-то конкретному, а по чему-то, чего никогда не имел и не может иметь в принципе. Это тоска по утраченному раю, по полноте бытия, по единству с миром. Это переживание конечности и одновременно - прорыв к бесконечному. Через тоску человек осознаёт себя не просто биологическим организмом, но духом, заключённым в материальную оболочку. Тоска - это голос души, напоминающий ей о её небесном происхождении."

"Душа". Ещё одно слово из списка. Юрий на секунду прикрыл глаза.

Он вспомнил, как в учебном центре им объясняли, что "душа" - это донаучное понятие, обозначавшее совокупность психических функций. С развитием нейробиологии необходимость в этом понятии отпала. У человека нет души, есть мозг, и мозг - это биологический процессор, обрабатывающий информацию. Никакой души. Никакого духа. Никакого небесного происхождения. Юрий принял это объяснение тогда - принял, как принимал всё, чему его учили. Оно было логичным. Оно было рациональным. Оно было совершенным.

Но почему же сейчас, читая про "голос души", он чувствовал, что этот голос - где-то там, внутри, за толщей протоколов и регламентов - действительно звучит?

Следующий документ был музыкальным. Вернее, текстовым описанием музыкального произведения, потому что аудиофайлы в Хранилище не сохранялись - их уничтожили в первую очередь как наиболее опасный формат. Юрий читал описание романса на стихи того самого поэта, чьё стихотворение он только что прочитал.

Романс "Выхожу один я на дорогу". Музыка Е. Шашиной. Характер исполнения: медленный, задумчивый, с постепенным нарастанием эмоционального напряжения. Основная тональность - ми-бемоль минор. Голос ведёт мелодию, фортепиано создаёт фон, имитирующий мерное движение - шаги одинокого путника. Кульминация приходится на строки "Я ищу свободы и покоя" - здесь голос поднимается на верхний регистр и замирает, создавая ощущение вопроса, обращённого в пустоту. Последние строки звучат тихо, умиротворённо, с чувством светлой печали.

Юрий попытался представить эту музыку. У него была хорошая память на слуховые образы, но здесь требовалось нечто большее - требовалось воображение. А воображение, как им объясняли в учебном центре, есть не что иное, как создание образов, не соответствующих действительности, что является формой лжи. Лгать запрещено. Воображать - тоже.

Но он всё равно попытался.

Сначала ничего не получалось. Потом - медленно, неуверенно - в сознании начала формироваться мелодия. Нечёткая, как радиосигнал с помехами, но мелодия. Она была в ми-бемоль миноре - тональности, которая в Языке Совершенства не использовалась, потому что минор провоцирует "немотивированное снижение эмоционального фона". Юрий слышал эту тональность, и что-то внутри него отзывалось.

- Свободы и покоя, - произнёс он шёпотом.

"Свобода". Ещё одно слово, которого не было в Языке Совершенства. Там было "допустимое отклонение от регламентированного поведения", "разрешённый диапазон вариативности действий", "санкционированная автономия принятия решений". Но не "свобода". Свобода предполагала отсутствие внешнего контроля, а отсутствие внешнего контроля в Языке Совершенства приравнивалось к хаосу.

"Покой". Тоже отсутствовало. Был "режим пониженной активности", "фаза восстановления функций", "состояние отсутствия внешних раздражителей". Но не покой. Покой означал нечто большее - не просто отсутствие движения, но и отсутствие тревоги. А тревоги в Языке Совершенства тоже не было. Было "состояние повышенной готовности к реагированию на потенциальные отклонения". Но не тревога.

Он поймал себя на том, что уже не просто читает документы, а ищет. Не по заданию. Не для отчёта. Он ищет что-то для себя. Что-то, чему он пока не мог дать имени, но что становилось всё более ощутимым.

Следующий час он провёл, переходя от документа к документу. Письма военных лет, где "тоска" означала разлуку с близкими и страх смерти. Дневники художников, где "тоска" была источником творчества - "я пишу не от радости, а от тоски, радость бесплодна, тоска плодотворна". Философские эссе, где "тоска" сравнивалась с "экзистенциальным вакуумом", с "зовом бытия", с "болезнью к смерти". Последнее словосочетание заставило его надолго задуматься. Как тоска может быть болезнью к смерти, если смерть - это прекращение биологических функций, объективный и не зависящий от эмоций процесс?

И вдруг - письмо.

Оно было коротким. Написанным от руки, отсканированным и сохранённым в базе. Почерк был неровным, буквы прыгали. Видимо, автор торопился или был в сильном волнении.

"Моя дорогая. Я не знаю, прочтёшь ли ты это. Завтра я выхожу на площадь. Я знаю, что это, скорее всего, конец. Но я не могу иначе. Они хотят, чтобы мы говорили на их языке, и я говорю - я выучил его, я могу заполнить любую форму, я могу написать отчёт о чём угодно. Но я не могу сказать на нём главного. Я не могу сказать тебе "я тоскую по тебе" так, чтобы это что-то значило. Потому что в их языке нет тоски. Там есть "зафиксированное отклонение эмоционального состояния от нормативного диапазона в связи с отсутствием объекта". Но это - не то. Это совсем не то. Тоска - это когда тебя нет рядом, а ты всё равно здесь. Когда воздух пахнет тобой, хотя тебя нет уже три месяца. Когда я закрываю глаза и вижу твоё лицо, и оно более настоящее, чем комната, в которой я сижу. Когда я знаю, что умру, возможно, завтра, и единственное, о чём я жалею - что не увижу тебя ещё раз. В их языке для этого нет слов. И поэтому я выхожу на площадь. Не потому, что я смелый. Не потому, что я хочу быть героем. А потому, что я хочу, чтобы у моей дочери был язык, на котором можно сказать "я тоскую". Потому что без этого языка мы - не люди. Прощай. Или нет - не прощай. Просто помни."

Юрий перечитал письмо. Потом ещё раз. Его руки слегка дрожали.

Этот человек умер. Юрий не знал, кто он, как его звали, когда это было. Но он знал наверняка: этот человек вышел на площадь. И его убили - или отправили на коррекцию, или просто стёрли из всех регистров, так что от него осталось только это письмо, случайно сохранившееся в архиве. Может быть, кто-то из архивариусов специально не удалил его. Может быть, у них тоже было что-то своё, какая-то тайная солидарность хранителей.

Потому что без этого языка мы - не люди.

Юрий откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

- Тоска, - сказал он вслух.

И вдруг понял, что плачет.

Это было невозможно. Сотрудники Департамента Лингвистической Чистоты не плачут. Слёзные железы активируются только в случае попадания инородных частиц на слизистую оболочку глаза. Эмоциональное слёзоотделение было признано атавизмом и устранено десятилетиями селекции, воспитания и, как поговаривали, каких-то медицинских вмешательств на ранних стадиях Перехода. Юрий не помнил, чтобы он когда-нибудь плакал. Он не знал, каково это.

Теперь знал.

Слёзы текли по щекам - горячие, солёные. Он не вытирал их. Он сидел, глядя в потолок Зала 12, и ощущал, как внутри рушится что-то, что строилось годами. Стена между функцией и человеком. Перегородка между протоколом и чувством. Плотина, которая сдерживала то, чему не было имени, - а теперь имя нашлось.

Он плакал, и это было - хорошо. Не в смысле "соответствует нормативам", а в каком-то другом смысле, который он только начинал понимать. Это было хорошо, потому что он был жив. Потому что он был человеком.

За дверью послышались шаги. Юрий быстро вытер лицо рукавом - движение, которое он совершил, не думая о протоколах. Когда 89-01-17 вошёл в зал, Юрий уже сидел с нейтральным выражением лица, глядя в экран терминала.

- Время истекает, - сказал архивариус. - До конца доступа осталось сорок минут. Вам нужно завершить работу.

- Подтверждаю.

- Вы нашли то, что искали?

Юрий посмотрел на него. Вопрос был не по протоколу. Архивариус не должен был спрашивать, нашёл ли посетитель то, что искал. Он должен был только обеспечить доступ и проследить за соблюдением правил.

- Я нашёл, - сказал Юрий. - Спасибо.

Слово "спасибо" тоже было из до-Переходного лексикона. В Языке Совершенства ему соответствовала конструкция "выражаю признательность за выполнение действий в соответствии с регламентом". Но сейчас - сейчас Юрий не хотел говорить конструкциями. Он хотел говорить словами.

89-01-17 чуть заметно кивнул - и вышел.

Юрий повернулся к себе и открыл форму ЗКЛ-4, в которую должен был написать заключение по позиции 897. Курсор мигал в пустом поле. Юрий смотрел на него и думал.

Он мог написать правду. Ту правду, ради которой он сюда пришёл. Что слово "тоска" не имеет операционального определения. Что его семантическая дисперсия не поддаётся измерению. Что его метафорический потенциал бесконечно высок. Что оно не может быть заменено ни на какую конструкцию Языка Совершенства, потому что обозначает то, чего в этом языке нет и быть не может. Что оно - опасно. Что оно должно быть запрещено. Что его носители должны быть выявлены и подвергнуты коррекции. Что рост употребления в периферийных секторах - это не статистическая флуктуация, а симптом. Симптом того, что Язык Совершенства не совершенен. Что в нём есть трещина. И эта трещина расширяется.

Или - он мог написать неправду.

Он мог написать, что слово подлежит замене на конструкцию "зафиксированное отклонение эмоционального фона". Что оно не представляет угрозы. Что его употребление в периферийных секторах носит остаточный характер и прекратится само собой. Он мог закрыть позицию 897, как закрывал сотни других позиций - быстро, чисто, по протоколу.

От этого зависело многое. Возможно - всё.

Если он напишет правду, начнутся репрессии. Людей из периферийных секторов, которые употребляли это слово, вычислят, арестуют, отправят на коррекцию. Слово окончательно запретят - не просто внесут в список, а уничтожат на всех уровнях, включая архив. Возможно, уничтожат и сам архив - перестрахуются. Все эти стихи, дневники, письма исчезнут. И тогда - тогда действительно наступит совершенная тишина. И ни у кого больше не будет шанса узнать, что он - человек.

Если он напишет неправду - он станет преступником. Он нарушит присягу чистильщика. Он совершит лингвистический саботаж. И если это вскроется - а вскрывается всё, рано или поздно, - его ждёт та же лоботомия. Или коррекция. Или что-то похуже. Может быть, есть что-то похуже лоботомии. Юрий не знал, но догадывался, что есть. Потому что у Системы всегда есть запасной вариант.

Он сидел и смотрел на мигающий курсор. Сорок минут превратились в тридцать. Потом в двадцать. Потом в десять.

За десять минут до истечения доступа он начал печатать.

Заключение по позиции 897. Слово: "тоска".

В ходе анализа, проведённого с привлечением архивных материалов, установлено:

1. Лексическая единица "тоска" представляет собой до-Переходный термин для обозначения эмоционального состояния, характеризующегося пониженным фоном и отсутствием конкретного объекта.

2. В Языке Совершенства данному понятию соответствует конструкция "зафиксированное отклонение эмоционального состояния от нормативного диапазона неясной этиологии". Рекомендуется внедрение данной конструкции в оборот с одновременным выводом из употребления слова "тоска". Срок замены - шесть месяцев.

3. Рост употребления в периферийных секторах носит остаточный характер и не представляет угрозы для лингвистической стабильности.

4. Дополнительные меры пресечения не требуются.

Он нажал "Отправить" за три минуты до истечения доступа.

Экран мигнул, подтверждая отправку. И сразу же погас - доступ был автоматически аннулирован. Юрий остался сидеть в тишине. Он только что совершил должностное преступление. Он лгал в официальном документе. Он скрыл от Системы факт существования угрозы.

Но он не чувствовал вины. Он чувствовал облегчение. И ещё что-то - что-то похожее на радость, но не радость, потому что радость в Языке Совершенства определялась как "констатация превышения фактическими параметрами прогнозируемых значений", а то, что он чувствовал, не укладывалось в это определение. Это было - он поискал слово в своей памяти, среди сотен прочитанных сегодня слов, - пожалуй, "светлая печаль"? Или "тихая радость". Или просто "покой".

Покой.

Он встал и направился к выходу. У двери его ждал 89-01-17.

- Ваш допуск аннулирован.

- Подтверждаю.

Они пошли к монорельсу. Архивариус вдруг остановился.

- Я видел, что вы читали, - сказал он негромко. - Письмо. Оно у нас в базе под номером 7342. Его никто не открывал двенадцать лет.

Юрий ничего не ответил.

- Я не буду докладывать, - сказал архивариус после паузы. - Я никогда не докладываю.

Двери открылись. Юрий шагнул внутрь и повернулся. В последнюю секунду, перед тем как двери закрылись, он увидел, что 89-01-17 смотрит на него. И на его лице - Юрий мог бы поклясться - была улыбка. Лёгкая, почти незаметная, но улыбка. Мышцы лица сложились в конфигурацию, не предусмотренную ни одним протоколом.

Юрий ехал в свой жилой блок, и внутри него звучала мелодия. Он не знал, правильная ли она, - он никогда не слышал романса Шашиной. Но она была его. Собственная.