Золото Партии-Проект Атлант
- -
- 100%
- +
Сергей прибавил громкость и наклонился ближе к динамику.
Дети пели песню задом наперёд. Звуки, слоги — всё было перевёрнуто, вывернуто наизнанку, но всё же узнаваемо. Это не была запись, проигранная в обратном направлении, — нет, дети именно пели слова наоборот, воспроизводя фонетическую инверсию с пугающей точностью. Их голоса образовывали не человеческую речь, а её зеркальное отражение, и в этом отражении проступали другие слова — осмысленные, чёткие, врезающиеся в мозг, как осколки стекла.
Он схватил ноутбук, открыл программу для захвата аудио и нажал «запись». Песня длилась около трёх минут. За это время Сергей не шелохнулся. Он слушал, записывал и ждал, что будет дальше.
Когда хор стих, наступила пауза. Потом — тот же низкий гул. И снова женский голос:
— Внимание. Объект «Заря». Протокол «Пионер». Сутки семьдесят третьи...
Он выключил приёмник.
В номере стало тихо. Только холодильник гудел под столом да муха билась в оконное стекло. Сергей сидел, глядя на застывшую дорожку звукозаписи на экране ноутбука. Три минуты двадцать секунд. Сейчас он сделает самое очевидное, что должен сделать человек с историческим образованием и опытом технической работы с архивами: перевернёт запись и прослушает в обратном направлении.
Программа загрузила файл. Он выделил дорожку, выбрал «реверс» и нажал воспроизведение.
Детские голоса зазвучали нормально. Теперь это была обычная пионерская песня — «Взвейтесь кострами, синие ночи». Почти обычная. Почти. Потому что на второй минуте, в том месте, где в оригинале шёл куплет о «светлом пути», детские голоса дрогнули и перешли на шёпот. И этот шёпот, наложенный поверх мелодии, отчётливо, по слогам, произнёс:
— При-ве-ди седь-мо-го... Ос-во-бо-ди нас... При-ве-ди седь-мо-го... Раз-бу-ди спя-щих...
Сергей снял наушники и отложил их в сторону.
Теперь сомнений не оставалось. Лагерь «Заря» был не складом золота. Он был тюрьмой. Или инкубатором. Или и тем и другим одновременно. А он сам — Сергей Волков, сирота без прошлого, «чёрный копатель» со странной тягой к архивам и закрытым объектам — был частью этой истории. Возможно, с самого рождения.
Он подошёл к окну, отдёрнул штору и посмотрел на улицу. Сумерки сгущались. На автостанции зажглись жёлтые фонари. Где-то далеко, на окраине Михайловки, лаяла собака. Обычный вечер в обычном провинциальном городке. Но за тридцать километров отсюда, в мёртвом лагере, продолжали звучать горны и детские голоса, и бетон под бойлерной дышал, как живое существо.
Он должен вернуться.
Но прежде нужно узнать больше. Нужно найти людей, которые помнят лагерь до закрытия. Бывших сотрудников. Местных жителей. Кого-то, кто сможет рассказать, чем на самом деле была «Заря» — не по документам, а по воспоминаниям.
Сергей вернулся к столу, открыл блокнот на чистой странице и начал составлять список.
Архив районной больницы — данные о «санитарно-эпидемиологической обстановке» 1989 года.
Старожилы — опрос жителей Михайловки и окрестных хуторов, работавших в лагере.
Частота 4625 кГц — отслеживать регулярно, записывать, анализировать.
Символ «серп и молот — пентаграмма» — проверить по базам оккультной и психотропной символики спецслужб.
Фамилия Прибытков — майор госбезопасности, подписавший акт перемещения «изделия А-7». Найти информацию. Если повезёт — родственников.
Он дописал последний пункт и замер, глядя на фамилию. Прибытков. Что-то в этом имени отзывалось внутри — не воспоминанием, а смутным, ускользающим эхом. Так бывает, когда слышишь слово из далёкого детства и не можешь вспомнить его значение, но уже знаешь, что оно — важное.
В дверь постучали.
Сергей вздрогнул, захлопнул блокнот и сунул его под подушку. Рука автоматически потянулась к «Вепрю», стоявшему у изголовья.
— Кто?
— Администратор, — раздался женский голос из коридора. — Вам тут записку передали.
Он подошёл к двери, не снимая цепочки, и приоткрыл створку. В щели показалось лицо администраторши — бледное, с тёмными кругами под глазами, словно она не спала несколько суток.
— Кто передал? — спросил Сергей.
— Мальчишка какой-то. Только что забегал. Сказал, для постояльца из четвёртого номера.
Она просунула в щель сложенный вчетверо тетрадный листок в клетку. Сергей взял его, кивнул и закрыл дверь. Развернул.
Записка была написана корявым детским почерком. Буквы прыгали, строчки заваливались вниз, но текст был разборчив. Всего три слова:
«Возвращайся скорее. Мы замёрзли».
И ниже — рисунок. Детский, неумелый, выполненный простым карандашом. Пионерский горн. И семь маленьких фигурок вокруг него. Шесть были заштрихованы чёрным, словно зачёркнуты. Седьмая — та, что стояла чуть поодаль, — была оставлена белой. И от неё к горну вела пунктирная линия.
Сергей перевернул листок. На обратной стороне тем же корявым почерком был написан ряд цифр:
*4625*
Он смял записку в кулаке, бросил на стол и выругался. Теперь за ним следили не только из эфира. Теперь за ним приходили.
3
Утро началось рано. Солнце едва поднялось над степью, а Сергей уже сидел в районной библиотеке — пыльном здании с облупившейся лепниной и запахом старых газет. Библиотекарша, сухонькая старушка в вязаной шали, долго не могла понять, чего от неё хотят, но после упоминания профессора Мезенцева сменила тон и охотно провела посетителя в хранилище периодики.
Архив районной газеты «Призыв» занимал три стеллажа — подшивки за все годы, начиная с 1962-го. Сергей попросил подшивку за 1989-й и углубился в чтение.
Первые упоминания лагеря «Заря» шли в мае — стандартные заметки о подготовке к летнему сезону. «Пионерский лагерь "Заря" готовится принять юных ленинцев». «В лагере завершён ремонт спальных корпусов». «В столовую завезены продукты по усиленной норме». В июне и июле — репортажи с мест: счастливые дети, парадные линейки, почётные гости из обкома. Фотографии. На одной из них Сергей заметил странную деталь: у всех детей, выстроившихся на линейку, были одинаковые причёски. Мальчики стрижены под ноль, девочки — с косичками, уложенными строго одинаково. И лица. У них были очень похожие лица. Не как у братьев и сестёр — как у клонов.
Он отложил эту мысль и продолжил читать.
Август. Заметка от 12 числа: «В пионерском лагере "Заря" зафиксирована вспышка неустановленного инфекционного заболевания. Принято решение о досрочном закрытии третьей смены. Дети эвакуированы в областную инфекционную больницу. Персонал проходит карантинное обследование».
Следующий номер газеты — от 19 августа — о лагере не упоминал вообще. Как и все последующие. Тема исчезла без следа. Никаких репортажей о расследовании причин вспышки. Никаких интервью с врачами. Никаких соболезнований родителям — а ведь среди «заболевших» наверняка были жертвы.
Сергей поднял глаза на библиотекаршу.
— Простите, а вы не помните лагерь «Заря»? До того, как его закрыли?
Старушка поправила шаль и поджала губы.
— Помню. Хороший был лагерь. Туда простых детей не брали. Только по разнарядке. Говорили, для элиты.
— Вы кого-нибудь знаете, кто там работал?
— Из местных? — она задумалась. — Иван Степанович Чумаков. Он там завхозом был. Только он теперь... — она замялась, — не в себе немного. Ветеран труда, а живёт бобылём, никого к себе не пускает. Если хотите поговорить, адрес дам. Но ничего хорошего вы от него не услышите. Он про лагерь вообще молчит. А если спросят — крестится.
Сергей записал адрес. Улица Чапаева, дом 17. Частный сектор на окраине города.
— Ещё кто-нибудь?
— Ну... — старушка понизила голос. — Был тут один. Женька Кораблёв. Молодой парень, водителем работал — детей возил. Так он сразу после закрытия лагеря пропал. Уехал куда-то и не вернулся. Милиция искала, но без толку.
— А родственники?
— Мать у него была. Умерла уж десять лет как. А больше никого.
Сергей поблагодарил библиотекаршу, сделал несколько снимков из подшивки на телефон и вышел на улицу. Утренняя жара уже начинала набирать силу. Асфальт плавился. Пыльные тополя вдоль улицы стояли неподвижно — ни ветерка.
Дом Чумакова он нашёл быстро. Покосившаяся калитка, заросший палисадник, ставни наглухо закрыты. На стук долго не отвечали. Потом за дверью раздались шаркающие шаги, и старческий голос спросил:
— Кого там черти принесли?
— Иван Степанович, здравствуйте. Меня зовут Сергей. Я историк, изучаю историю пионерских лагерей области. Можно с вами поговорить?
Долгая пауза. Потом дверь приоткрылась — на ширину цепочки, совсем как вчера в гостинице. В щели показалось лицо. Старое, изрезанное морщинами, с красными, слезящимися глазами. От старика пахло табаком и чем-то кислым.
— Историк, говоришь? — он сплюнул на пол. — А я тебя знаю. Ты вчера в лагерь ходил.
У Сергея внутри всё оборвалось.
— Откуда вы знаете?
— А мне сорока на хвосте принесла, — старик криво усмехнулся беззубым ртом. — Ладно, заходи. Раз уж живой вышел — значит, имеешь право знать.
Он снял цепочку и отступил вглубь дома.
Внутри было темно и душно. Пахло пылью, лекарствами и старым деревом. Комнаты были заставлены коробками и газетами. На стенах — иконы, перемежающиеся с выцветшими фотографиями. Чумаков провёл гостя на кухню, усадил за стол и налил две кружки чая — крепкого, почти чёрного, пахнущего травами.
— Спрашивай, — сказал он. — Только быстро. Я долго говорить не могу.
Сергей достал из планшета копию акта о перемещении «изделия А-7» и показал старику.
— Что это? Вы знаете, что сюда завезли в восемьдесят девятом?
Чумаков бросил взгляд на бумагу и отшатнулся, как от удара.
— Убери, — прошептал он. — Убери сейчас же.
— Вы знаете, что это?
— Знаю, — старик задрожал. — Это смерть. Это проклятие. Это то, из-за чего лагерь закрыли. Только это не золото, парень. Не золото. Это...
Он осёкся и замолчал, уставившись в угол кухни. Сергей проследил за его взглядом. В углу висела маленькая иконка Богородицы, а под ней — пучок сухой полыни, перевязанный красной ниткой.
— Это что? — спросил Сергей, кивая на пучок.
— Защита, — ответил Чумаков. — Оттуда. Из-под земли. Там, в лагере, не дети были. Там... — он осёкся, словно боялся произнести слово. — Там «изделия» были. Они их так называли. «Изделия». Живые. Их в Волгоград привозили, из роддома. Или отбирали у матерей, которые отказывались. Говорили, что это дети партийных работников. А это были сироты. Подопытные.
— Для чего? Какие эксперименты?
— Сверхлюдей они делали, — старик говорил всё тише, почти шёпотом. — Новых советских людей. Которые не болеют. Которые управлять могут. Мыслью. На расстоянии. Я сам видел. Девчонка, лет десять, усилием воли стакан сдвинула. Без рук. А потом у неё глаза стали... как у рыбы. И она перестала дышать воздухом. Её в воду посадили — она плавает и поёт. Понимаешь? Поёт под водой!
Сергей слушал, не перебивая. В висках стучало.
— Откуда это взялось? Способности?
— Не знаю, — Чумаков покачал головой. — Говорили, что под лагерем что-то нашли. Когда котлован под фундамент рыли. Какую-то древнюю штуку. Не могилу — другое. Живое. Оно спало. А они разбудили. И начали с ним работать.
— Кто «они»?
— Учёные. Военные. Из КГБ люди. Целый институт. Профессор главный был — Рябинин. Аркадий Ильич. Жёсткий мужик. Детей не жалел. Говорил: они — будущее коммунизма. Материал для строительства нового человека. А когда всё рухнуло, в восемьдесят девятом, Рябинин приказал лабораторию законсервировать. Вместе с детьми. Всех, кто там был, заперли внизу. И «изделие» это привезли — чтобы питало систему. Они до сих пор там. Ждут.
— Ждут чего?
— Ждут седьмого. Ключ. Активатор. Того, кто откроет дверь.
Старик замолчал и уставился на Сергея слезящимися глазами.
— Ты седьмой, парень. Я тебя узнал. Ты тогда совсем маленький был. Три года. Тебя из лаборатории вынесли, когда эвакуация началась. Сказали — бракованный. Память стёрли. Но ты выжил. А они внизу остались. Шестеро. Лучшие. Самые сильные. Они тебя зовут. Ты слышишь?
Сергей молчал. Перед глазами стояла записка. Детский почерк. Шесть зачёркнутых фигурок. Седьмая — белая.
— Как их освободить? — спросил он наконец.
— Не знаю, — Чумаков опустил голову. — И никто не знает. Рябинин, наверное. Но он мёртв.
— Откуда вы знаете, что мёртв?
— Потому что я сам его гроб заколачивал, — старик поднял глаза, и в них блеснул страх. — Только он не умер. Он и тогда уже не был человеком. Его в ящик положили — а он дышит. Сердца нет, а дышит. Его в землю закопали, на городском кладбище. Могила до сих пор там. Только по ночам из неё свет идёт, зелёный. И цветы вокруг не растут.
Сергей встал. Разговор зашёл дальше, чем он ожидал. Нужно было переварить услышанное.
— Спасибо, Иван Степанович. Я пойду.
— Погоди, — старик схватил его за рукав. — Ты туда вернёшься?
— Вернусь.
— Тогда возьми это.
Он порылся в кармане засаленного пиджака и достал маленький металлический предмет. Ключ. Не обычный — плоский, с магнитной полосой и выгравированным номером «7».
— Это от лифта. В бойлерной. Он ведёт на нижние уровни. Без ключа ты туда не спустишься. А с ключом — может, и выберешься. Молись только, чтобы двери за тобой не закрылись.
Сергей взял ключ и сжал в кулаке. Металл был холодным — неестественно холодным, словно его только что достали из морозильной камеры. Он кивнул старику и вышел на улицу, где солнце уже палило нещадно, а воздух дрожал над раскалённым асфальтом.
Он не верил в проклятия, призраков и светящиеся могилы. Но ключ жёг ладонь холодом, а в голове продолжали звучать детские голоса, поющие пионерский гимн задом наперёд.
4
В гостиницу он вернулся к полудню. Запер дверь, положил ключ от лифта на стол и долго смотрел на него. Потом включил ноутбук и загрузил базу данных захоронений по Волгоградской области.
Аркадий Ильич Рябинин. 1923 года рождения. Захоронен в августе 1989 года на Михайловском городском кладбище. Участок 14, могила 37.
Сергей сделал пометку в блокноте. Потом открыл программу захвата аудио и прослушал вчерашнюю запись детского хора — уже без реверса, в оригинале. На этот раз он обратил внимание на звуковой фон. Там, за голосами, был ещё один слой. Очень низкий, почти на границе слышимости. Инфразвук. Тот самый, от которого в бойлерной у него завибрировали рёбра.
Он выделил этот диапазон, отфильтровал голоса и усилил сигнал. Низкий гул превратился в ритмичный, пульсирующий звук. Он напоминал сердцебиение. Медленное, глубокое, нечеловеческое. Сердце, которое бьётся где-то глубоко под землёй.
И в этом сердцебиении, если прислушаться, можно было различить слово. Одно-единственное. Оно повтор
Глава 3. Первый шурф
1
Кладбище встретило его тишиной и зноем.
Михайловский погост располагался на пологом холме к югу от города — несколько гектаров выжженной земли, усеянной покосившимися крестами, ржавыми пирамидками и пластмассовыми венками, выцветшими до грязно-белого цвета. Старые карагачи, посаженные ещё в довоенные времена, стояли вдоль центральной аллеи, как немые стражи, и не давали тени — их кроны давно высохли, превратившись в корявые, скрюченные пальцы, тянущиеся к небу.
Сергей вышел из машины и огляделся. Кроме него, на кладбище не было ни души. Только ворона сидела на покосившемся обелиске, склонив голову набок и разглядывая пришельца чёрным блестящим глазом.
Участок четырнадцать. Могила тридцать семь.
Он шёл по аллее, сверяясь с планом, который набросал в блокноте по спутниковому снимку. Участки здесь были старые, многие заброшенные. Могилы проваливались, памятники кренились. На некоторых фотографиях — выцветшие лица людей, умерших задолго до его рождения. От всего веяло безнадёжностью и запустением, тем особым тленом русской провинции, который не спутать ни с чем.
Нужный участок обнаружился в дальнем конце кладбища, у самой ограды. Здесь было ещё тише, если такое возможно. Сергей остановился перед могилой и почувствовал, как по спине, несмотря на жару, пробежал холодок.
Могила номер тридцать семь выглядела иначе, чем соседние.
Во-первых, она не просела. В то время как вокруг земля осела, образуя характерные впадины над истлевшими гробами, здесь поверхность оставалась идеально ровной, словно кто-то регулярно подсыпал грунт. Во-вторых, на могиле не росло ни травинки — голая, спекшаяся земля, покрытая сетью мелких трещин. В-третьих, памятник. Не стандартная стела и не крест, а гранитный куб с полированными гранями, на котором не было ни имени, ни дат. Только выгравированный символ — серп и молот, перекрещённые так, что образовывали пентаграмму.
Точно такой же, как на груди мумии в бойлерной.
Сергей присел на корточки у изголовья могилы и достал из рюкзака портативный металлоискатель — «Гарретт», старенький, но чувствительный. Повёл катушкой над поверхностью. Прибор запищал сразу, агрессивно, на пределе шкалы. Под землёй был металл. Много металла. Но сигнал шёл не от гроба — он расходился во все стороны, словно под могилой находился массивный металлический ящик или контейнер.
Он убрал металлоискатель и достал термометр с выносным щупом. Воткнул щуп в трещину в земле. Через минуту взглянул на показания. Восемь градусов Цельсия. На глубине полуметра, в августе, под палящим солнцем — восемь градусов. Словно там, внизу, работал холодильник.
Сергей вытер пот со лба и сел на корточки, глядя на гранитный куб. Чумаков сказал, что по ночам из могилы идёт зелёный свет. Он сказал, что Рябинин не умер — просто перестал быть человеком. Теперь, глядя на эту аномальную могилу, Сергей почти готов был поверить.
Он достал фотоаппарат и сделал несколько снимков — могила, символ, общий план участка. Потом извлёк из рюкзака небольшой геологический молоток и осторожно постучал по гранитному кубу. Звук был глухой, как от пустоты. Памятник был полым.
Сергей колебался недолго. Если Рябинин жив — в том или ином смысле, — его нужно найти и допросить. Если мёртв — нужно убедиться окончательно. Истина лежит здесь, под этим кубом, в двух метрах под землёй.
Он осмотрелся. Кладбище было пустым. Ворона на обелиске по-прежнему наблюдала за ним, склонив голову. Солнце стояло в зените. Времени до вечера — часа три-четыре.
Он вернулся к «Ниве», открыл багажник и достал сапёрную лопатку, ломик и прочный брезентовый тент. Работа предстояла грязная, но не впервой. За годы копательства Сергей повидал всякое — и склепы, и заброшенные дзоты, и братские могилы. Кладбищенская земля пугала его меньше, чем подземелья лагеря.
Он вернулся к могиле, расстелил тент и начал копать.
Земля поддавалась неожиданно легко — слишком легко для грунта, который тридцать лет никто не тревожил. Лопата входила, как в песок, и с каждым снятым слоем температура падала. На глубине метра из ямы потянуло холодом, как из погреба. На глубине полутора метров лопата звякнула о металл.
Сергей остановился, отдышался и расширил яму, чтобы осмотреть находку. Под слоем земли обнаружилась металлическая плита — не ржавая, а покрытая тусклым серебристым налётом, похожая на алюминий или титан. Плита была гладкой, без швов и креплений. На её поверхности, прямо по центру, темнел тот же символ — серп и молот, образующие пентаграмму.
Он провёл ладонью по металлу. Ледяной. Восемь градусов, не больше. И вибрация — слабая, ритмичная, едва ощутимая. Такая же, какую он слышал на аудиозаписи. Сердцебиение.
Сергей выбрался из ямы и сел на край, свесив ноги. Итак, могила — не могила. Это вход. Или вентиляционная шахта. Или саркофаг. Что бы ни находилось под плитой, оно функционировало. Оно жило.
В кармане завибрировал телефон. Он достал его машинально — и замер. Номер был не определён. Не «скрыт», а именно не определён — на экране светилась пустая строка. Такого не могло быть технически. Телефон завибрировал снова, и на этот раз на экране появился текст. Не входящее сообщение — текст прямо поверх рабочего стола, словно открытый в текстовом редакторе:
«Не вскрывай».
Сергей уставился на экран. Буквы были красными, набранными шрифтом, похожим на старую пишущую машинку.
Телефон завибрировал в третий раз. Новое сообщение, под предыдущим:
«Ты ещё можешь уйти. Если спустишься — пути назад не будет. Ты станешь сосудом. Ты станешь частью нас».
Он вскочил на ноги и огляделся. Кладбище было пустым. Только ворона. Только ветер, поднявший пыль на центральной аллее. Кто-то следил за ним. Кто-то, имеющий доступ к его телефону, к его перемещениям. Или — что было более пугающим — кто-то, способный транслировать мысли напрямую в электронные устройства.
Он вспомнил записку, переданную через администраторшу. Детский почерк. «Возвращайся скорее. Мы замёрзли». Теперь — это. Предупреждение? Или угроза?
Сергей посмотрел на раскопанную могилу, на металлическую плиту с символом, на ломик, лежащий рядом. Потом перевёл взгляд на телефон. Текст всё ещё светился на экране.
Он набрал ответ — хотя и понимал, что это бессмысленно, что сообщение пришло не с номера, а из ниоткуда:
«Кто вы?»
Минута. Две. Экран погас. Сергей уже решил, что ответа не будет, когда телефон завибрировал снова. На этот раз — голосовое сообщение. Он нажал воспроизведение и поднёс динамик к уху.
Сначала — тишина. Потом — дыхание. Медленное, влажное, клокочущее. Точно такое же, как в бойлерной. А затем — голос. Детский. Девочка. Она говорила медленно, с трудом, словно каждое слово давалось ей с усилием:
— Мы — те, кто не вырос. Мы — те, кто остался внизу. Мы замёрзли, седьмой. Мы ждали тебя тридцать лет. Но если ты откроешь плиту сейчас — ты умрёшь. Ты не готов. Ты слаб. Приходи в лагерь. Спустись к нам. Мы сделаем тебя сильным.
Сообщение оборвалось. Сергей опустил телефон и уставился на яму.
«Мы сделаем тебя сильным». Обещание? Или приманка?
Он понимал, что поступает опрометчиво. Что нужно остановиться, вернуться в город, всё обдумать. Но что-то внутри — не любопытство, не азарт, а глубинная, почти физиологическая потребность — толкало его вперёд. Словно невидимая нить тянулась от его солнечного сплетения к этому месту. Словно он и правда был «седьмым», и всё, что происходило, было предопределено задолго до его рождения.
Он спрыгнул в яму, поднял ломик и вставил его в щель между плитой и грунтом. Надавил. Плита не шелохнулась. Он налёг всем весом — бесполезно.
Тогда он достал из рюкзака монтировку, закрепил её как рычаг и надавил снова. На этот раз плита дрогнула, и из-под неё вырвалась струя ледяного воздуха, такого холодного, что на металле мгновенно выступил иней. Запахло карболкой. Формалином. И ещё чем-то — сладковатым, приторным, как гниющие яблоки.
Сергей закашлялся и отшатнулся, прикрывая лицо рукавом. Когда воздух рассеялся, он посмотрел вниз.
Под плитой был колодец. Узкая вертикальная шахта, уходящая в темноту. Стены облицованы тем же серебристым металлом. Из глубины шёл свет — слабый, зеленоватый, пульсирующий в такт сердцебиению. И там, на дне, что-то двигалось. Медленно. Плавно. Как щупальца актинии, колышущиеся в толще воды.
Сергей включил фонарь и направил луч вниз. Свет выхватил из темноты металлические скобы, уходящие в глубину. Лестница. Кто-то предусмотрел возможность спуска.
Он закрепил страховочный трос за ближайший памятник, обвязался, проверил карабин и начал спускаться.
Скобы были холодными и скользкими от конденсата. С каждым метром температура падала. Пар изо рта становился гуще. Зеленоватое свечение усиливалось. Запах карболки смешивался теперь с чем-то ещё — запахом озона, какой бывает после грозы.
На глубине десяти метров нога нащупала дно. Он стоял в круглой камере диаметром около трёх метров. Стены были покрыты инеем. В центре камеры, на металлическом постаменте, стоял саркофаг. Не гроб — именно саркофаг, выполненный из прозрачного материала, похожего на толстое стекло или лёд.
Внутри кто-то лежал.
Сергей подошёл ближе, поднял фонарь и заглянул внутрь.
На мгновение его сердце остановилось.
В саркофаге, опутанный трубками и проводами, лежал человек. Точнее, то, что когда-то было человеком. Тело сохранилось, но изменилось. Кожа стала полупрозрачной, и сквозь неё просвечивали органы — не человеческие, а какие-то другие, иной геометрии, иного цвета. Сердце было не одно — их было три, и бились они поочерёдно, гоняя по трубкам зеленоватую жидкость вместо крови. Лицо — вытянутое, с запавшими глазами и ртом, превратившимся в круглое отверстие без губ. На лбу темнел всё тот же символ — пентаграмма из серпа и молота, выжженная прямо в кости.
Профессор Аркадий Ильич Рябинин. Он не умер. Он мутировал.
И он смотрел на Сергея.
Глаза — мутные, бельмастые, без зрачков — были открыты и направлены точно на гостя. Губы-отверстие дрогнули, и из них вырвался слабый, сипящий звук — не голос, а скорее вибрация воздуха, модулированная в подобие речи: