Золото Партии-Проект Атлант

1

Аня пела.

Голос её, чистый и звонкий, разносился по залу Инкубатора-3, отражаясь от кафельных стен и прозрачных саркофагов. Это была уже не «Взвейтесь кострами» — мелодия изменилась, стала сложнее, древнее. Словно сама музыка выходила за пределы человеческого слуха, балансируя на грани ультразвука. Сергей чувствовал вибрацию в костях, в зубах, в том золотистом шраме на ладони, который оставила кровь на саркофаге Рябинина. Шрам пульсировал в такт пению, и кожа вокруг него начала светиться — слабо, едва заметно, но неотвратимо.

В саркофагах пробуждалась жизнь.

Первым пошевелился мальчик с электродами на висках. Его глаза открылись — не золотые, как у Ани, а чёрные, бездонные, поглощающие свет фонаря. Жидкость в саркофаге забурлила, пошла пузырями. Крышка дрогнула и отъехала в сторону. Мальчик сел, опутанный трубками, и уставился на Сергея. Он не говорил — но Сергей услышал его голос. Прямо в голове. Сухой, бесстрастный, лишённый интонаций:

— Ты опоздал. Мы ждали раньше. Тридцать лет. Три года. Три дня. Ты опоздал на три дня.

— Я пришёл, как только смог, — ответил Сергей вслух. — Я не знал.

— Теперь знаешь. Теперь ты с нами. Ты разбудил Аню. Ты разбудил меня. Разбуди остальных.

Сергей обернулся к остальным саркофагам. Девочка с рыбьим хвостом уже открыла глаза и смотрела на него сквозь зеленоватую жидкость — спокойно, изучающе. Трёхглазый мальчик прижал ладони к стеклу изнутри, и его третий глаз, посередине лба, вращался независимо от двух других. Существо без лица — пятый образец — не шевелилось, но жидкость вокруг него нагревалась, закипала, и по её поверхности расходились круги.

— Кто вы? — спросил Сергей. — Как вас зовут?

Аня перестала петь и подошла ближе. Её шаги были бесшумными — босые ноги не касались пола, она парила в нескольких сантиметрах над бетоном. Жабры на её шее ритмично открывались и закрывались.

— Имена нам дали здесь, — сказала она. — Но мы не помним, какие имена были до этого. Я — Аня. Он, — она указала на мальчика с электродами, — Миша. Он слышит мысли. Все мысли. Всегда. Это больно, но он привык.

— Привык, — подтвердил голос в голове Сергея. — Все мысли. Твои тоже. Ты боишься, седьмой. Ты боишься нас. Ты боишься себя. Ты думаешь о золоте. Золота нет. Золото — это ты.

— А остальные? — Сергей кивнул в сторону саркофагов.

— Лена, — Аня указала на девочку с хвостом. — Она дышит водой. Когда была война, её учили плавать в радиоактивных реках. А это Коля. Он видит завтра.

Трёхглазый мальчик разомкнул губы и произнёс — хрипло, с трудом, словно не пользовался голосом много лет:

— Завтра... будет... больно.

— А пятый?

Аня замялась. Миша в голове Сергея замолчал. Даже Коля отвёл взгляд — все три глаза одновременно.

— Пятый — это Вера, — сказала Аня тихо. — У неё нет лица. Ей удалили лицо, потому что она могла им убивать. Когда она смотрела на человека, он умирал. Они боялись её больше всех. Они зашили ей рот, нос и глаза. Но она всё равно видит. И говорит. Только не с нами. Она говорит со «Скифом». Она — его голос.

Сергей посмотрел на существо без лица. Жидкость в саркофаге Веры больше не кипела — она застыла, превратилась в лёд, и в этом льду, как в янтаре, покоилась маленькая фигурка без возраста и пола. Но даже сквозь лёд он чувствовал её взгляд. Не глазами — чем-то другим. Чем-то, что проникало под кожу, в кости, в кровь.

И золотой шрам на ладони отозвался болью.

— Почему вы здесь? — спросил Сергей, отводя взгляд от саркофага Веры. — Почему вы не вышли на поверхность?

— Мы не можем, — ответила Аня. — «Скиф» держит нас. Он — наш дом. Если мы уйдём далеко, мы умрём. Только ты можешь уходить и возвращаться. Ты — седьмой. Ты — ключ. Ты можешь открыть дверь.

— Какую дверь?

— Туда, — Аня указала вглубь зала, где темнел ещё один коридор. — На нижние уровни. К Чаше. К сердцу «Скифа». Мы проведём тебя. Мы покажем. Но ты должен обещать, что не бросишь нас. Что ты вернёшься и освободишь.

Сергей посмотрел на неё. На жабры, пульсирующие на шее. На золотые глаза, лишённые век. На босые ноги, парящие над полом. Ей было десять лет. Или десять лет с виду. На самом деле — почти сорок. Она провела в этом саркофаге больше времени, чем он прожил на поверхности. И она всё ещё верила в обещания.

— Я обещаю, — сказал он. — Я вернусь и освобожу вас.

Аня улыбнулась. И в этой улыбке было что-то жуткое — не детское, не невинное, а древнее и понимающее. Словно она знала то, чего Сергей ещё не осознал.

— Тогда идём, — сказала она. — Мы покажем тебе Зеркало.

2

Они шли впятером — Аня впереди, паря над полом; Миша сзади, и его шаги были беззвучны, а голос в голове Сергея звучал тихим аккомпанементом; Лена, ползущая на руках, волоча за собой длинный чешуйчатый хвост; Коля, то и дело замирающий и глядящий в пустоту всеми тремя глазами. Вера осталась в саркофаге — или сделала вид, что осталась. Сергей чувствовал её присутствие, даже когда они вышли из Инкубатора-3 в длинный, слабо освещённый коридор.

Коридор был иным, чем на первом уровне. Никаких костей. Стены здесь были покрыты металлическими панелями — гладкими, отполированными до зеркального блеска. Они отражали свет фонаря, дробя его на сотни бликов. И в этих бликах двигались тени — не те, что отбрасывали идущие, а другие, живущие собственной жизнью. Они скользили по периферии зрения, исчезали, когда Сергей пытался вглядеться, и возвращались, когда он отводил взгляд.

— Что это за место? — спросил он.

— Уровень два. Психотронный, — ответила Аня. — Здесь они испытывали наше сознание. Учили нас двигать предметы. Читать мысли. Видеть сквозь стены.

— Здесь они нас ломали, — добавил Миша в голове. — Если мы не справлялись, нас наказывали. Отключали свет. Отключали воздух. Мы сидели в темноте и ждали, пока кто-нибудь не сдастся и не начнёт кричать. Тогда они включали всё обратно.

— Кто «они»?

— Воспитатели, — голос Ани стал тише. — Взрослые в белых халатах. Они говорили, что мы — будущее. Что мы построим коммунизм. Что мы должны быть сильными. Но они боялись нас. Особенно Веру. Особенно, когда она начала убивать взглядом.

— Как она это делала?

— Никто не знает. Просто смотрела — и человек падал. Без крови. Без ран. Просто переставал дышать. Они пытались изучить это. Не смогли. Тогда они зашили ей лицо. Но она всё равно видит. И ждёт.

Сергей оглянулся на тени, скользящие по зеркальным панелям. Теперь они стали гуще, плотнее, словно набирали силу. И в их движении проступал ритм — тот самый, низкочастотный, пульсирующий. Сердцебиение «Скифа».

— Мы пришли, — сказала Аня и остановилась перед массивной металлической дверью.

Дверь была круглой, как иллюминатор батискафа, с тяжёлым запорным колесом. На ней была табличка: «Лаборатория психотронных исследований. Зеркало Козырева. Доступ только с разрешения руководителя проекта». И ниже, от руки, уже знакомым почерком: «Не входить без защиты сознания».

— Что такое Зеркало Козырева? — спросил Сергей.

— Это машина, — ответила Аня. — Она может показать тебе то, чего нет. Или то, что будет. Или то, что было. Мы не знаем точно. Мы знаем только, что там, внутри, время течёт иначе. Ты можешь увидеть себя. Или того, кем ты станешь.

— Или того, кем ты был, — добавил Миша.

Сергей посмотрел на запорное колесо. Ржавчина покрывала его толстой коркой, но механизм, судя по всему, был исправен — кто-то регулярно смазывал шарниры. Ефим Савельич? Или сам «Скиф»?

— Зачем мне туда?

— Чтобы понять, — Аня подошла ближе и положила ладонь на его руку. Прикосновение было холодным, но не неприятным. — Ты всё ещё думаешь, что ты — Сергей Волков, чёрный копатель. Но ты не он. Ты — седьмой. Ты — Прибытков. Ты был создан здесь. И пока ты не вспомнишь, пока ты не увидишь — ты не сможешь спуститься ниже. Зеркало покажет тебе правду. Но будет больно.

— «Завтра будет больно», — процитировал Сергей, глядя на Колю.

Трёхглазый мальчик кивнул, не отводя взгляда от двери.

— Завтра, — повторил он. — Или сегодня. Здесь время... неправильное.

Сергей взялся за запорное колесо обеими руками и повернул. Механизм поддался неожиданно легко — словно его только что смазывали. Колесо сделало полный оборот, щёлкнули запоры, и круглая дверь открылась, впуская поток холодного, сухого воздуха.

За дверью была темнота. И тишина. Не обычная тишина подземелья — абсолютная, звуконепроницаемая, как в сурдокамере. Сергей шагнул внутрь, и дверь за ним закрылась с мягким, но окончательным звуком. Он остался один.

3

Пространство, в котором он оказался, было лишено ориентиров. Пол, стены, потолок — всё исчезло. Только тьма. Только тишина. И холод — сухой, электризующий, пахнущий озоном.

Сергей сделал шаг вперёд. Под ногами ничего не было — но он не падал. Он висел в пустоте, не чувствуя веса собственного тела. Фонарь погас. «Вепрь» исчез — он не чувствовал его ни на плече, ни в руках. Осталось только сознание, подвешенное в чёрной бесконечности.

А потом появился свет.

Сначала — точка. Маленькая, золотая, пульсирующая. Она росла, расширялась, набирала яркость, пока не заполнила всё пространство. И в этом свете проступили очертания.

Он увидел комнату. Не подземную лабораторию — обычную комнату в обычной квартире. Обои в цветочек. Сервант с хрусталём. Телевизор «Рекорд» на тумбочке. За столом сидел мужчина в форме майора госбезопасности. Он что-то писал в толстой тетради, низко склонив голову. Сергей узнал его — не по памяти, а по чему-то более глубинному. По крови. По золотой пульсации в шраме на ладони.

Майор Прибытков. Его отец.

Видение дрогнуло и сменилось другим. Та же комната, но теперь в ней было больше людей. Майор стоял, прижимая к груди свёрток. Ребёнок. Младенец с тёмными волосами и неестественно яркими, золотистыми глазами. Майор говорил с кем-то — не видимым, находящимся за кадром:

— Я не отдам его. Он не образец. Он мой сын. Я вывезу его отсюда, и плевать мне на проект, на Рябинина, на всё. Он будет жить нормальной жизнью.

Голос майора дрожал. Он боялся. Но в его страхе была решимость — та, что отличает отца, готового на всё ради ребёнка.

Третье видение. Подземный коридор. Тот самый, костяной. Майор бежит, прижимая к груди ребёнка. За ним — погоня. Люди в химзащите. Слышны выстрелы. Майор падает, закрывая собой младенца. И кричит — не от боли, а от ярости:

— Ты будешь жить! Слышишь? Ты будешь жить! Не возвращайся сюда никогда!

Четвёртое видение. Комната следователя. Стол, лампа, графин с водой. На стуле — майор, избитый, с разбитым лицом, но не сломленный. Напротив — человек в штатском, с лицом Рябинина. Молодого, ещё не мутировавшего.

— Вы понимаете, что сделали, Михаил Матвеевич? — спрашивает Рябинин. — Вы украли ключевой образец. Вы поставили под угрозу весь проект.

— Я спас своего сына, — отвечает майор.

— Ваш сын — не ваша собственность. Он — достояние государства. Он — будущее проекта «Атлант». Без него «Скиф» не проснётся полностью. Шестеро — это только начало. Седьмой — это активатор. Вы это знаете.

— Именно поэтому я его вывез. Я не позволю вам превратить моего ребёнка в монстра.

Рябинин долго смотрит на майора. Потом кивает. Спокойно, даже доброжелательно.

— Хорошо. Вы сделали свой выбор. Мы сотрём ему память. Мы сотрём память вам. Вы никогда не вспомните друг друга. Но знайте: «Скиф» помнит. И однажды он позовёт его обратно. И тогда ваш сын сам решит, кем ему быть.

Пятое видение. Автомобильная трасса. Ночь. Майор Прибытков за рулём «Волги». Рядом, на пассажирском сиденье, — женщина с младенцем на руках. Они смеются. Они счастливы. Они не знают, что за ними следят.

Вспышка. Удар. Машина летит в кювет. Взрыв.

Сергей кричал, но не слышал собственного голоса. Он пытался отвернуться, закрыть глаза — но видения были внутри него, они проецировались прямо в мозг, и не было способа остановить этот поток.

Шестое видение. Он сам. Маленький. Три года. В детском доме. Чужие лица, чужие руки. Он не помнит родителей. Он не помнит лагеря. Он не помнит «Скифа». Но в его крови уже живёт золотой симбионт, и по ночам ему снятся костяные коридоры и дети с рыбьими хвостами.

Седьмое видение. Настоящее. Он стоит перед Зеркалом и видит своё отражение. Но отражение не повторяет его движений. Оно живёт своей жизнью. Оно улыбается, хотя Сергей не улыбается. Оно поднимает руку, хотя Сергей стоит неподвижно. И на ладони у отражения — не шрам, а распустившийся золотой цветок, пульсирующий, живой.

— Ты — это я? — спрашивает Сергей.

— Я — это ты, — отвечает отражение. — Только тот, кем ты станешь. Если примешь «Скифа».

— А если не приму?

— Тогда умрёшь. Или станешь таким, как Ефим Савельич. Выбирай.

Сергей протянул руку и коснулся поверхности зеркала. Та оказалась не твёрдой — жидкой, тёплой, обволакивающей. Пальцы погрузились в неё, как в ртуть, и отражение схватило его за запястье. Хватка была крепкой, почти до боли.

— Идём, — сказало отражение. — Я покажу тебе, что будет, если ты проиграешь.

И пространство вокруг схлопнулось.

4

Он увидел мир, которого не существовало. Или который ещё не наступил.

Степь. Выжженная, мёртвая, покрытая серым пеплом. Ни травы, ни деревьев — только потрескавшаяся земля и остовы зданий на горизонте. Небо — низкое, тяжёлое, цвета запёкшейся крови. Солнца нет. Только тусклое, рассеянное свечение, идущее сразу со всех сторон.

По степи идут люди. Вернее, не люди — фигуры, когда-то бывшие людьми. Их тела изменены до неузнаваемости: у кого-то — множественные конечности, у кого-то — костяные наросты вместо кожи, у кого-то — лица, лишённые черт. Они идут медленно, но целеустремлённо, и над ними, в багровом небе, висит огромный пульсирующий шар — золотой, живой, пронизанный сетью кровеносных сосудов.