От Деструкции к кристаллизации Души (От Фрейда к Шпильрейн)

Глава 5. Принуждение к повторению

Ребёнок с катушкой играет час и оставляет игру. А взрослый играет всю жизнь и называет это судьбой. Именно переход от невинного fort/da к навязчивому рисунку целой биографии превращает частное наблюдение в тревожный закон. Фрейд назвал этот закон принуждением к повторению (Wiederholungszwang) и описал его в нескольких вариантах, каждый из которых стоит рассмотреть отдельно.

Описание иллюстрации: замкнутый круг повторения прежней Формы противопоставлен восходящей спирали повторения нового действия.

Первый вариант — повторение в переносе, уже знакомо нам по второй главе. Пациент, вместо того чтобы ярко и подробно припомнить вытесненное, эмоционально воспроизводит его в отношениях с аналитиком. Он не говорит «в детстве я боялся холодного, требовательного отца» — он превращает аналитика в холодного требовательного отца и заново переживает старый страх как новый и актуальный. Вытесненное не хочет становиться воспоминанием; оно настаивает на том, чтобы заново отыграться, быть настоящим. Задача анализа как раз и состоит в том, чтобы превратить это разыгрываемое повторение обратно в воспоминание — вернуть Прошлому статус Прошлого.

Второй вариант — повторение в взаимоотношениях и судьбе, и оно производит самое сильное впечатление, потому что видно невооружённым глазом, без всякого кабинета. Фрейд говорит о людях, у которых всё складывается по одному образцу с почти демонической регулярностью. Меценат, которого всякий им облагодетельствованный рано или поздно предаёт. Мужчина, чьи романы неизменно проходят одни и те же стадии и одинаково плачевно заканчиваются. Человек, чьи дружбы всегда завершаются одним и тем же разочарованием и разрывом. Внешне, кажется, словно таких людей преследует злой рок, будто судьба гоняет их по кругу. Но психоанализ показывает: этот «рок» люди во многом устраивают себе сами, своими незаметными действиями, и повторяют его так, словно исполняют навязанный кем-то ритуал, хотя приговор подписан их собственной рукой.

Именно здесь я сделаю необходимую терминологическую оговорку — не Фрейда, а свою, потому что дальше без неё не обойтись. Я нигде не говорю «инстинкт». Немецкое Trieb, которое часто переводят как «инстинкт», я всегда передаю как влечение. Разница не косметическая. Инстинкт — это биологическая, видовая, готовая программа поведения: паук плетёт паутину, не учась. А влечение — это сила, несущая в себе замысел о судьбе, а не только о поведении. Когда человек в третий раз строит одну и ту же гибельную связь, — им движет влечение, застрявшее на определённом варианте судьбы. И вот это уже вплотную подводит к моей модели, где влечение и Архетип суть одно; но об этом — в третьей части, а пока держим строгую границу и остаёмся с Фрейдом.

Что же общего во всех вариантах повторения? Фрейд выделяет черту, которую я считаю самой глубокой в его тексте, — консервативный характер влечения. Влечение, говорит он, по своей природе не рвётся вперёд, к новому и высшему, как хотелось бы думать оптимисту. Влечение консервативно: оно стремится восстановить прежнее состояние, вернуть то, что было нарушено, воспроизвести уже бывшее. Всякое влечение есть тяга к возвращению. И развитие, движение вперёд, новизна — не истинная цель влечения, а обходный путь, на который жизнь вынуждена вступить из-за внешних обстоятельствам; будь его воля, влечение предпочло бы старую колею.

Вот тут, на слове «консервативный», принцип удовольствия окончательно теряет власть над картиной. Ибо если психикой правит стремление вернуть прежнее — даже когда прежнее было страданием, — то удовольствие здесь ни при чём. Правит верность былому.

Разделю голоса — коротко, потому что развилка уже видна.

Позиция Фрейда: принуждение к повторению обнаруживает консервативную природу влечения — тягу восстановить прежнее состояние; отсюда один шаг до мысли, что предельное «прежнее», к которому всё стремится, есть покой неживого (принцип нирваны).

Мой вывод: Фрейд абсолютно прав в наблюдении, но, на мой взгляд, делает из него слишком общий закон. Да, влечение, застрявшее в исчерпанной форме, консервативно и гоняет человека по кругу — это я в своей модели назову властью Нарцизма, удерживающего форму после того, как форма исчерпана. Но есть и другое повторение — повторение только что найденного, ещё непрочного нового действия, которым любая способность превращается из случайной удачи в надёжное умение. Ребёнок повторяет первые шаги не из верности лежанию, а чтобы научиться твёрдо ходить. Это повторение — не консервативное, а созидающее; оно смотрит вперёд. Фрейд, поглощённый клиникой пациентов, страдающих навязчивостями, увидел в повторении смерть. А я утверждаю, что смерть — не в повторе как таковом, а в том, что конкретно повторяется: исчерпанное или новое. И вся разница между стагнацией (болезнью) и ростом проходит по этой тонкой грани.

Но пока мы всё ещё в границах Фрейда, а он уже занёс ногу со своим самым спорным шагом. Консервативная природа влечения ведёт его к гипотезе, от которой отшатнулись многие его ученики, — к влечению к смерти.

Глава 6. Гипотеза влечения к смерти

Эта идея Фрейда до сих пор раскалывает психоаналитиков надвое, и я прошу читателя пройти её медленно, потому что именно от точности здесь зависит, поймём ли мы, в чём я с Фрейдом расхожусь, а в чём — нет.

Описание иллюстрации: Фрейд — Шпильрейн — АМ; возвращение к неживому, распад ради Становления и освобождение возможности судьбы.

Логика Фрейда, если очистить её от осторожных оговорок, такова. Влечение консервативно; оно стремится восстановить прежнее состояние. Но если последовательно спрашивать «прежнее — а до него какое? а ещё раньше?», мысль катится всё дальше вспять, за пределы индивидуальной жизни, за пределы рождения — к тому состоянию, из которого живое некогда возникло. А до жизни было неживое. Живая материя появилась однажды из неживой под действием каких-то сил, и с той поры, рассуждает Фрейд, в ней живёт напряжение, стремящееся упраздниться, вернуться назад, в покой неорганического. Отсюда его знаменитая, почти пугающая формула, смысл которой я передаю не как цитату: цель всякой жизни есть смерть, и каждое живое существо стремится умереть по-своему, своим путём, а не по чужому принуждению.

Так рождается гипотеза о двух великих группах влечений. С одной стороны — влечения жизни, Эрос: они связывают, объединяют, строят всё бо́льшие единства, толкают живое к соединению и продолжению жизни. С другой — влечения смерти: они развязывают, расторгают связанное, стремятся вернуть организм в неживое состояние. Всякий процесс жизни, по Фрейду, есть переплетение и борьба этих двух начал. Часть влечения смерти, обращённая изнутри вовне, проявляется как агрессия, разрушение, воля к власти над другим; а направленная внутрь — как саморазрушение. И принуждение к повторению, с которого мы начали, оказывается голосом этого молчаливого, консервативного, тянущего к покою влечения.

Фрейд отдавал себе отчёт в умозрительности этого шага. Он сам называл своё построение спекуляцией, честно писал, что не знает, насколько сам в него верит, что готов пройти по этой тропе ровно настолько, насколько она ведёт к познанию, и остановиться там, где она обрывается. Интеллектуальная честность Фрейда поражает.

И здесь — исторически достоверный и важный для нашей книги факт. В своей статье Фрейд упоминает Сабину Шпильрейн. Он отмечает, что содержательную часть — идею разрушительной, деструктивной компоненты внутри влечения — до него развивала Шпильрейн в своей работе; он ссылается на неё как на предшественницу, хотя и оговаривает, что не во всём с ней согласен и что её ход рассуждения не вполне совпадает с его собственным. Я прошу читателя удержать этот факт без преувеличения и без преуменьшения. Преуменьшить — значит повторить старую несправедливость, по которой Шпильрейн десятилетиями числилась лишь смутным фоном чужих открытий. Преувеличить — значит сочинить, будто Фрейд «взял у неё всё»; этого он не делал, и я не стану приписывать истории того, чего в ней не было. Точная правда скромнее и интереснее: Фрейд, выстраивая влечение к смерти, сослался на более раннюю работу Шпильрейн о деструкции — и повёл общий материал в другую сторону, к смерти, тогда как Шпильрейн полностью концентрировалась на становлении. Об этом — вся вторая часть книги.

Теперь — самое важное разделение голосов по всей первой части. Прошу отнестись к нему как к оси книги.

Позиция Фрейда: за принуждением к повторению стоит влечение к смерти — консервативная тяга живого вернуться в неживое состояние; разрушение и агрессия суть проявления влечения к смерти, обращённые вовне.

Позиция Шпильрейн (к которой мы вскоре перейдём): разрушительная компонента влечения есть не столько тяга к смерти, сколько условие становления — распад старой индивидуальной формы, необходимый для возникновения новой.

Моя реконструкция: я не принимаю фрейдовское влечение к смерти — и не потому, что оно слишком мрачно, а потому, что оно описывает только половину события, выдавая его за всё целое. Фрейд верно увидел силу, которая разрушает связанное, разлагает форму, принуждает к покою. Но он остановился на том, что эта сила разрушает, и не спросил, что она этим освобождает. В моей модели то, что Фрейд назвал влечением к смерти, ближе всего к моменту, который я называю Деструкцией, — но с одной решающей поправкой, ради которой стоило писать книгу: Деструкция сама по себе ничего не строит и ни к чему не стремится. Она не тянет к смерти и не тянет к жизни. Она освобождает возможность судьбы — и на этом её роль кончается. Дальше всё решает не влечение, а проект, Мера и поступок. Приписать освобождённой энергии собственную волю — к смерти ли, к жизни ли — значит вернуть в психику мифологического демона, независимо от того, тёмный он или светлый. Я этого демона из модели убираю. Но чтобы убрать честно, надо сначала назвать по именам то, что Фрейд свалил вместе, — и этому посвящена следующая, итоговая глава первой части.

Глава 7. Четыре слова, которые путать нельзя

Когда о разрушении говорят на бытовом языке, все грозные слова сливаются в одно тёмное пятно: рушится — значит гибнет, и точка. Психоанализ уже разделил это пятно надвое, введя влечение к смерти. Архетипическая Метапсихология требует разделить его на четыре, потому что под одним пятном скрыты четыре совершенно разных явления, и вся терапевтическая работа, вся судьба человека зависит от того, различает ли он их. Назову их и разведу.

Описание изображения: 4 белокаменные арки со сценами разрушения, агрессии, навязчивого повторения и Деструкции.

Разрушение — это факт распада без всякого отношения к смыслу и цели. Стена обвалилась, связь оборвалась, привычка отказала. Разрушение нейтрально: оно может быть началом беды или началом освобождения — само по себе оно не знает, чем станет. Ошибка бытового мышления в том, что оно наделяет всякое разрушение знаком минус. А ошибка романтического мышления — в том, что оно наделяет его знаком плюс. Я же настаиваю: разрушение как таковое не несёт никакого знака, знак ему придаёт то, что придёт после.

Агрессия — это разрушение, направленное на объект и заряженное отрицательным отношением: гневом, местью, волей к власти, желанием причинить страдание. Агрессия всегда «против кого-то» или «против чего-то». Она может быть защитной и хищной, оправданной и слепой, но её отличительная черта — наличие адресата и аффекта. Фрейд связал агрессию с влечением к смерти, обращённым вовне, и в клинике это часто верно. Но агрессия — лишь одна из масок разрушения, и путать её с Деструкцией — грубая ошибка: агрессия хочет навредить другому, а Деструкция, как мы увидим, не хочет ничего.

Навязчивое повторение — это воспроизведение уже бывшего, и мы уже знаем, что оно двулико. Есть повторение исчерпанного — верность старой колее, движение по кругу, то самое принуждение, в котором Фрейд услышал смерть. И есть повторение нового — упражнение, которым непрочная находка превращается в надёжную способность. Одно слово — два противоположных исхода. Смертельно не повторение, а повторение уже исчерпанного.

И, наконец, Деструкция — центральное понятие этой книги, и теперь, пройдя путём Фрейда, мы можем дать ему предварительное объяснение, которое третья часть наполнит содержанием. Деструкция — это распад исчерпавшей себя психической Формы судьбы, освобождающий активированную в ней энергию Архетипа-влечения. Обратите внимание на каждое слово. Распад — а не повреждение и не гибель. Исчерпавшей себя — а не любой, не цветущей, не нужной; Деструкция не покушается на живое, она устраняет мёртвое. Формы — то есть целой организации, а не отдельной детали. Освобождающий — вот её единственная функция: она не строит и не убивает, она высвобождает активированную энергию — ту силу, которую старая форма держала в плену исчерпавшего себя порядка.

Разведём эти четыре слова наглядно. Человек ушёл с работы, которая давно его опускала. Если он ушёл, хлопнув дверью и мечтая насолить начальнику, — это агрессия. Если, уйдя, он через месяц нашёл точно такое же место с похожим начальником, — это повторение исчерпанного. Если он просто оказался без работы и это факт без исхода — это пока разрушение, беззнаковое. А Деструкция совершилась тогда и только тогда, когда распалась сама внутренняя форма, в которой он был обязан терпеть, — и высвободилась энергия, прежде уходившая на терпение. Заметьте: Деструкция здесь — не увольнение (это внешнее событие), а внутренний распад формы «я обязан это выносить». И заметьте главное: сама по себе она ещё ничего не дала. Освобождённая энергия может уйти в новую кабалу, в запой, в пустоту — или же в проект новой жизни. Что из этого будет — Деструкция не решает.

Теперь я готов назвать вслух то, на что теория Фрейда не даёт полного ответа, — вопрос, ради которого написана вся книга и который Фрейд, по-моему, даже не поставил в полную силу.

Фрейд блестяще описал распад: как форма разрывается травмой, как влечение консервативно тянет вспять, как психика повторяет исчерпанное. Он дал имя силе, которая развязывает связанное. Но он не описал перехода от распада к новой форме. У него влечение к смерти разлагает, влечение жизни связывает — но откуда берётся новая организация, не бывшая прежде, как из распада старого рождается небывалое, а не просто восстанавливается прежнее или наступает покой, — на это «По ту сторону принципа удовольствия» ответа не даёт. Между разложением и покоем у Фрейда нет места для творения формы. Эрос у него связывает то, что есть; он не проектирует того, чего ещё нет.

И ещё одно, что осталось у Фрейда без ответа и что для меня решает всё. У него распад и его исход безличны: влечения действуют в человеке, как силы природы, а сам человек — скорее поле для них, чем их автор. Но клиника показывает иное: из одного и того же распада один человек выходит к новой жизни, а другой — к гибели, и разницу делает не сила влечения, а поступок человека. Значит, между освобождённой энергией и новой формой стоит кто-то, кто выбирает и действует. Фрейд этого «кого-то» в свою метапсихологию не принял. А я введу — и назову его Следоходом.

Вот что упущено Фрейдом: описать творение новой формы и вернуть в психику автора поступка. С первой задачей справилась Сабина Шпильрейн, увидевшая в разрушении причину становления. А вторую задачу приходится решать Архетипической Метапсихологии. К первой задаче — к Шпильрейн — мы и переходим.

Но прежде подведём итог первой части одним абзацем, чтобы взять его с собой. Принцип удовольствия имеет предел. За ним лежит область повторения — травмирующего сна, детской игры, судьбы, идущей по кругу. За повторением Фрейд услышал консервативное влечение и назвал его влечением к смерти, сославшись при этом на более раннюю работу Шпильрейн. Мы разделили четыре слова — разрушение, агрессию, повторение, Деструкцию — и увидели, что Деструкция не убивает и не строит, а освобождает возможность судьбы. И мы назвали вопрос, оставленный Фрейдом открытым: как из распада рождается новая форма и кто её строит? С этим вопросом переходим ко второй части.

ЧАСТЬ II. ДЕСТРУКЦИЯ КАК ПРИЧИНА СТАНОВЛЕНИЯ: ЧТО УВИДЕЛА ШПИЛЬРЕЙН

Глава 8. Самостоятельность Сабины Шпильрейн

Сабину Шпильрейн десятилетиями упоминали только в примечаниях: сначала — как пациентку, затем — как эпизод в биографиях двух великих мужчин, и лишь в последнюю очередь — как автора. Моя книга отказывается от такой оптики с первой строки главы. Шпильрейн интересует меня не как чья-то предшественница, не как повод для любовной драмы и не как связующее звено между Веной и Цюрихом, а как самостоятельный теоретик, открывший мысли, которые никто до неё не обнаружил, — причём идеи её опередили Фрейда.

Описание иллюстрации: Сабина Шпильрейн - от разрушения индивидуальной формы к становлению.

Восстановим скупую и достоверную канву, не добавляя ни одной выдуманной подробности. Сабина Шпильрейн — врач и психоаналитик; её статья с недвусмысленным названием «Die Destruktion als Ursache des Werdens» — «Деструкция как причина становления» — опубликована в 1912 году. Работа Фрейда «По ту сторону принципа удовольствия» вышла в 1920-м. Восемь лет разделяют эти тексты, и разделяют они их не в пользу привычной иерархии: мысль о разрушительном компоненте влечения появилась у Шпильрейн раньше, а Фрейд, как мы уже отметили, на неё сослался. Я прошу читателя удерживать эту хронологию не ради восстановления чьей-то чести — хотя и это справедливо, — а потому, что она задаёт логику всей книги. Мы движемся от Фрейда к Шпильрейн, то есть от позднее сформулированной проблемы к ранее высказанной идее; аналитический маршрут здесь обратен календарю, и в этом нет никакого фокуса — есть только различие между тем, когда мысль была записана, и тем, в каком порядке её удобнее понимать.

В чём же самостоятельность Шпильрейн, если говорить строго? Не в том, что она «первой сказала об агрессии», — это было бы упрощением. Её оригинальность в направлении взгляда. Там, где почти все — и до неё, и после — видели в разрушении конец, угрозу, минус, подлежащий укрощению, она увидела важное условие. Разрушение у Шпильрейн не противостоит жизни как её враг; оно вплетено в становление жизни как его необходимая изнанка. Это не пессимизм и не оптимизм — это структурное наблюдение: чтобы возникло новое, прежнее должно уступить место, и уступка эта переживается как разрушение прежней формы. Мысль настолько же простая, насколько трудная для принятия, потому что она отнимает у нас удобное деление мира на созидательные и разрушительные силы и говорит: в живом они интегрированы.

Здесь я обязан сразу отвести два искажения, в которые легко впасть:

растворить Шпильрейн во Фрейде: сказать, что её деструкция — это, мол, ранний набросок влечения к смерти, и тем закрыть тему. Но это неверно по существу. Влечение к смерти Фрейда обращено назад и вниз — к покою неживого, к упразднению напряжения; его вектор регрессивен. Деструкция Шпильрейн обращена вперёд — к становлению, к новому; разрушение у неё есть цена рождения, а не тяга к небытию. Это разные идеи, и та, что раньше, — светлее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.