От Деструкции к кристаллизации Души (От Фрейда к Шпильрейн)

◆

Увидеть предел теории — значит сохранить её силу и приступить к разрешению её проблем.

Глава 1. Введение. Главный вопрос книги

Представьте человека, который выжил в катастрофе. Тело спасено, дом восстановлен, близкие рядом. Но каждую ночь он возвращается туда, откуда чудом вышел живым: сон с точностью хроники помещает его обратно в горящий вагон, в тонущую машину, в комнату, где прозвучал выстрел. Утром сновидец просыпается разбитым и не понимает, зачем психика творит это с ним снова и снова. Ведь если сон — исполнение желания, как учил ранний психоанализ, то какое желание реализует этот сон? Кто хочет так страдать?

Описание иллюстрации: Следоход стоит перед открывающимся Будущим, тогда как распадается только исчерпанная Форма.

С этого недоумения начинается наша книга, потому что именно с него начинается самый смелый и самый спорный текст Зигмунда Фрейда — «По ту сторону принципа удовольствия» (1920). До этой книжки Фрейда психоанализ уверенно стоял на прочной опоре: психика стремится к наслаждению и избегает страданий. Всё, что мы делаем, в конечном счёте служит разрядке напряжения. Красивая, экономная теория. И вот сам её создатель признаёт: есть явления, которые в неё не укладываются. Травмирующий сон, воспроизводящий прежний ужас. Ребёнок, снова и снова разыгрывающий уход матери. Пациент, который в кабинете психотерапевта с фатальной точностью эмоционально воспроизводит пережитое тяжёлое страдание, вместо того чтобы его ярко припомнить и проработать. Человек, который «почему-то» третий раз в жизни попадает в один и тот же тупик отношений, будто судьбу заело, как старую пластинку.

Фрейд назвал это принуждением к повторению и увидел за ним нечто, лежащее по ту сторону принципа удовольствия — глубже и древнее. Отсюда он сделал рискованный шаг: предположил существование влечения к смерти, консервативной силы, которая тянет всё живое к покою неживого, к возвращению в прежнее, в конечном счёте — в неорганическое состояние.

Я отношусь к этому шагу с уважением и с несогласием одновременно. С уважением — потому что Фрейд честно пошёл туда, куда его завели исследования и пациенты, а не отступил ради стройности теории. С несогласием — потому что он остановился на диагнозе распада и не задал вопрос, который для меня важнее:

Каким образом распад прежней организации психики способен открыть новую форму жизни?

Фрейд обнаружил в навязчивом повторении смерть. Но повторение бывает и другим — повторением нового, только что найденного действия, тем повторением, которым пианист превращает трудный пассаж в ошеломительное концертное выступление, а ребёнок — шаткие шаги в уверенную походку. Значит, в самом факте никакого намёка на смерть ещё нет. Смерть — в навязчивом повторе того, что исчерпало себя. А если распад исчерпанного может освободить энергию для нового?

Именно так, за восемь лет до статьи Фрейда, рассмотрела разрушение Сабина Шпильрейн. В работе с недвусмысленным названием — «Деструкция как причина становления» (1912) — она написала о том, что распад индивидуальной формы жизни есть оборотная сторона рождения, что во влечении к деструкции неразрывно переплетены гибель и созидание. Фрейд знал эту работу и упомянул её в начале статьи. И тем не менее повёл мысль в другую сторону — к смерти. А можно было — в сторону становления.

Отсюда подзаголовок моей книги: «От Фрейда к Шпильрейн». Он обозначает не хронологию, а маршрут ума. Хронологически Шпильрейн — раньше (1912), Фрейд — позже (1920). Я не скрываю этого и прошу читателя запомнить даты. Но двигаться мы будем обратно ходу времени: от ясно сформулированной Фрейдом проблемы (навязчивое повторение, травмирующий сон, влечение к смерти) — к более ранней, но конструктивно прочитанной идее Шпильрейн (деструкция как условие становления) — и дальше, за пределы обоих подходов, к модели, которую я называю Архетипической Метапсихологией, сокращённо АМ.

В АМ у ключевых слов есть точный смысл, и я введу их постепенно. Но одно определение прозвучит уже сейчас, потому что на нём держится вся книга. Архетип в моей модели — это не образ из коллективного Бессознательного в привычном смысле, а вариант судьбы, позволяющий вернуться в утраченное Будущее. Архетип и влечение здесь — одна и та же онтологическая реальность, взятая с двух сторон: как сила, которая толкает человека жить, и как конкретная форма судьбы, которую человек вынужден выбирать (его мы будет называть Следоходом). Влечение-Архетип несёт в себе замысел о Будущем и пытается его осуществить.

И ещё одно слово нужно услышать заранее — оно даст книге её последнюю ноту. Деструкция освобождает новые возможности. Возрождение возвращает жизнь. Трансформация создаёт новую форму судьбы. Совершенствование делает форму устойчивой обретённой способностью. Кристаллизация сохраняет способность в Душе. Это и есть маршрут всей книги в одной фразе; к каждому её звену мы придём в свой час.

Но чтобы имя «Деструкция» не слилось с бытовым понятием «разрушения», а «влечение к смерти» не показалось модным пессимизмом, нужно сначала пройти путём Фрейда — медленно, шаг за шагом, до самого его предела. Туда, где кончается власть удовольствия.

Глава 2. Предел принципа удовольствия

Всякая большая теория начинается как освобождение, как прорыв и заканчивается как граница. Принцип удовольствия был для раннего психоанализа освобождением. Он позволил объяснить поразительно многое одним экономическим подходом: психический аппарат стремится удерживать количество возбуждения на возможно низком или хотя бы постоянном уровне. Всё, что повышает напряжение, переживается как неудовольствие; а всё, что его разряжает, — как наслаждение. Симптом, оговорка, сновидение, шутка — все эти разнородные явления Фрейд свёл к общему знаменателю: за каждым стоит подавленное желание, ищущее окольного пути к разрядке.

Описание иллюстрации: Модель психической реальности: историческая схема Фрейда.

Здесь важно быть точным, чтобы не приписать Фрейду наивности, которой у него никогда не было. Он с самого начала знал, что принцип удовольствия не правит психикой безраздельно. Ему противостоит принцип реальности — не отмена стремления к удовольствию, а его отсрочка или смещение: психика учится выдерживать напряжение, обходить прямой путь, откладывать разрядку ради того, чтобы получить её вернее и безопаснее. Взрослость в этом смысле есть искусство отсрочки. Но — и это решающая оговорка — принцип реальности служит тому же господину. Он отодвигает удовольствие, чтобы в итоге его добыть. Он тактик на службе у той же стратегии наслаждения. Поэтому, пока в поле зрения только удовольствие и реальность, никакого «по ту сторону» ещё нет: есть прямой путь и обходной путь, но цель одна.

Трещина появляется там, где обнаруживается страдание, которое не служит никакому удовольствию — ни прямому, ни отсроченному. Не жертва ради большего блага, не боль лечения ради здоровья, а повторение страдания, от которого никакой выгоды. Фрейд встретил такое страдание не в кабинете философа, а в трёх совершенно конкретных местах, и каждое из них было для него слишком весомым, чтобы отмахнуться:

военный невроз. Первая мировая вернула из окопов тысячи людей, чья психика была цела в анатомическом смысле и разрушена в человеческом. Их сны не исполняли желаний. Их сны возвращали в тот самый момент, который они бы никогда не хотели испытать заново. Теория, по которой сновидение есть замаскированное исполнение желания, здесь буксовала на ровном месте: какое желание исполняет солдат, каждую ночь заново переживающий взрыв, засыпавший его землёй?

детская игра, которую Фрейд наблюдал вблизи, в собственной семье, и о которой мы будем говорить в отдельной главе. Внук по своей воле, снова и снова, разыгрывал самое неприятное для себя событие — уход матери на какой-то час, — хотя никто его к этому не принуждал и удовольствия у него от исчезновении матери не было.

и для нас самое важное, — аналитический перенос. Пациент, вместо того чтобы ярко вспомнить вытесненное событие как Прошлое, воспроизводил его как Настоящее: заново влюблялся не в того, заново выстраивал с аналитиком ту же ловушку, в которой когда-то попался в отношениях с отцом или матерью. Пациент не рассказывал старую драму — он эмоционально воспроизводил её заново, с новым составом, но по прежнему сценарию, и страдал по-настоящему.

Три этих факта роднит одно: в них психика упорно возвращается к неприятному. Не к запретно-желанному, замаскированному под неприятное, — а именно к тяжёлому, к разрушительному, к тому, что ей самой во вред. И если удовольствие правит психикой, то откуда эта верность пережитому страданию?

Позиция Фрейда здесь ещё осторожна. Он не спешит с выводом. Он лишь фиксирует: есть класс явлений, где повторение неприятного нельзя объяснить стремлением к удовольствию, и, значит, в психике действует нечто более первичное, чем принцип удовольствия, нечто, с чем этот принцип не справляется. Слова «влечение к смерти» ещё не произнесены.

Фрейд здесь нащупал предел прежней формы (ограниченность наслаждением). Психика, о которой идёт речь, продолжает быть в бою — она заперта в исчерпавшей себя организации войны, которая когда-то была спасением, а теперь стала устоявшейся мучительной колеёй. То, что Фрейд услышал, как анти-влечение, я рассмотрю позже, как признак исчерпавшей себя Формы, которая уже не справляется с новой ситуацией, но и не пытается самоустраниться. Но чтобы моё прочтение не было голословным, надо пройти путём Фрейда до конца.

Пока запомним итог этой главы. Принцип удовольствия не отменяется — он ограничивается. Есть область, лежащая за его чертой, и вход в неё Фрейду открыло сновидение, которое повторяет страдание. С него и начнём.

Глава 3. Травмирующее сновидение

Ни одно явление не расшатало прежнюю теорию так сильно, как сон, возвращающий беду. Чтобы почувствовать масштаб проблемы, надо вспомнить, чем было сновидение для раннего психоанализа. Оно было царской дорогой к Бессознательному и одновременно — исполнением желания. Даже страшный сон, учил Фрейд в «Толковании сновидений», при верном разборе оказывается замаскированным удовлетворением вытесненного влечения: работа сновидения искажает, смещает, сгущает — но в основе лежит желание, которое хочет сбыться хотя бы во сне.

Описание иллюстрации: повторение Прошлого замыкается в круг, прозрачная Форма достигает предела, Следоход остаётся невредимым, а путь в Будущее виден, но ещё не создан.

И вот перед Фрейдом сны, к которым этот ключ не подходит. Сон человека с травмирующим неврозом не искажает и не маскирует. Он воспроизводит. Он с почти документальной верностью возвращает сновидца в ситуацию ужаса — и пробуждает его в тот же миг. Здесь нет обходного пути к удовольствию, нет исполнения желания даже в самой изощрённой расшифровке. Есть повторение травмы как таковой.

Фрейд не стал спасать теорию игнорированием факта — и в этом его величие. Он предложил объяснение, которое выводило травмирующий сон из-под юрисдикции принципа удовольствия. Смысл его рассуждения можно передать так. Психический аппарат защищён от внешнего мира своего рода оболочкой, преградой против чрезмерных раздражений. Травма — это прорыв этой преграды: возбуждение врывается внутрь в количестве, с которым психика не справляется, и не потому, что содержание страшно, а потому, что его слишком много и оно пришло внезапно. Решающим оказывается испуг — состояние, к которому человек не был готов, для которого не было тревоги-предчувствия, заранее выставившей защиту.

И тогда навязчивое возвращение сна получает неожиданный смысл. Психика повторяет ужас не для удовольствия, а чтобы задним числом справиться с тем, к чему не была готова. Она отматывает плёнку назад, к точке разрыва, и пытается на этот раз преодолеть ту тревогу, ту готовность, которой не хватило в роковой миг. Сон как бы говорит: дай мне ещё раз оказаться там, но теперь ожидая удара, — потому что не сам удар сломал меня, а его внезапность. Это уже не исполнение желания. Это работа связывания нахлынувшего возбуждения, работа более древняя и более настоятельная, чем поиск удовольствия.

Вот отчего Фрейд заключает: раз психика способна на такое повторение помимо принципа удовольствия и даже вопреки ему, значит, в ней действует тенденция, этому принципу предшествующая. Не выше, а раньше. Не совершеннее, а первичнее.

Именно здесь начинается расхождение маршрутов.

Позиция Фрейда: травмирующий сон служит запоздалому овладению чрезмерным возбуждением; повторение здесь — попытка связать неусвоенное. Это уже намёк на нечто «по ту сторону», но ещё не влечение к смерти.

Моя реконструкция в терминах, к которым мы придём: травмирующий сон обнажает предел Формы. Прежняя психическая организация человека не рассчитана на это событие и эту внезапность; в точке прорыва она перестаёт справляться, и энергия, которую она удерживала, переходит все границы. Но — и это принципиально — сам по себе прорыв ещё ничего не строит. Он лишь показывает, что старая форма исчерпала себя.

И тут я обязан провести черту, которая будет проходить через всю книгу. Травмирующее сновидение, рассматриваемое Фрейдом, и сновидение как репетиция Будущего в АМ — не одно и то же. У Фрейда сон повторяет Прошлое, чтобы задним числом с ним справиться, — его вектор обращён назад. В моей модели, о которой подробно пойдёт речь в двадцать первой главе, сновидение обращено вперёд: оно есть репетиция Будущего, внутреннее рассмотрение ещё не совершённого поступка, а образы Прошлого — не возвращение былых объектов, а материал для будущего проекта. Эти два подхода не противоречат друг другу, если помнить, что они описывают разные состояния психики. Травмирующий сон — это сон психики, застрявшей на пределе исчерпанной формы, ещё не начавшей строить. Сновидение-репетиция — это сон психики, которая уже вступила в работу созидания. Первое — симптом; второе — инструмент. Между ними лежит весь путь книги.

Пока же удержим одно. Существуют сны, которые не исполняют желание, а повторяют страдание. Их наличие доказывает, что за принципом наслаждения есть что-то ещё. Фрейд пойдёт искать это «что-то» — и по дороге заметит ребёнка с катушкой.

Глава 4. Fort/Da: исчезновение и возвращение

Есть в истории психоанализа сцена, которую невозможно забыть, потому что она соединяет теоретическую бездну с вниманием к близким. Полуторагодовалый мальчик, спокойный и привязчивый ребёнок, изобрёл игру. У него была деревянная катушка на нитке. Держа за нитку, он выбрасывал катушку за край занавешенной кроватки — так, что она исчезала из виду, — и произносил долгое, протяжное «о-о-о», в котором взрослые угадывали немецкое fort, «прочь», «пошла». Потом он тянул за нитку, катушка появлялась обратно, и он встречал её радостным da, «тут», «здесь». Выбрасывание и возвращение. Прочь и Тут. И так — снова и снова, с явным увлечением, причём первый акт, исчезновение, ребёнок разыгрывал куда старательнее и интенсивнее, чем второй.

Описание иллюстрации: ребёнок управляет исчезновением и возвращением катушки (символ матери), золотая нить образует цикл, а беспомощность превращается в авторство действия.

Фрейд, наблюдавший эту игру вблизи, понял, что перед ним ключ. Мальчик был очень привязан к матери и при этом ни разу не плакал, когда она уходила из дома на часы, хотя разлука явно была ему тяжела. И вот в игре он делал с катушкой ровно то, что жизнь делала с ним: отправлял любимую маму «прочь» и возвращал её назад: «тут». Возникал вопрос: как это согласуется с принципом наслаждения? Ведь уход матери — переживание неприятное. Зачем ребёнок по собственной воле, для собственного удовольствия, снова и снова инсценирует именно неприятное, да ещё и налегает на его самую тяжёлую половину — на исчезновение?

Фрейд предложил объяснение, ставшее классическим, и я передам его смысл своими словами. В реальной разлуке ребёнок пассивен: мать уходит, его не спросив, он лишь претерпевает. В игре он становится активным: теперь он сам распоряжается уходом и возвращением матери, он хозяин исчезновения. Пережитое как беспомощность переигрывается как власть. Ребёнок не может удержать мать — но может стать режиссёром её воображаемого отсутствия-присутствия, и в этой перемене ролей, из претерпевающего в действующего, — источник странного удовольствия от неприятной по содержанию игры. К этому Фрейд добавлял и другой мотив: в выбрасывании «прочь» могла разряжаться и обида, мстительный импульс — уходи, я сам тебя прогоняю, мне и без тебя хорошо.

Здесь Фрейд снова видит навязчивое повторение, не служащее прямому удовольствию, и снова связывает его с чем-то более глубоким, чем принцип удовольствия, — с попыткой психики овладеть тем, что её превосходит. Ребёнок не убегает от боли разлуки — он идёт навстречу страданию, но на своих условиях, символически, чтобы им овладеть.

А теперь я остановлюсь и скажу, почему для нашей книги эта маленькая сценка важнее многих больших теорий. В ней впервые в чистом виде показано, что навязчивое повторение бывает не только тяжелейшим переживанием (связанным со смертью), но и психической работой. Тот же самый механизм — навязчивое воспроизведение тяжёлого переживания, — который в травмирующем сне выглядит как тупик, здесь оборачивается первым в жизни человека актом символического овладения утратой. Разница не в механизме, а в его исходе. И это ровно та развилка, ради которой написана вся книга.

Разделю голоса.

Позиция Фрейда: игра fort/da превращает пассивно пережитое страдание в активно управляемое; повторение служит овладению, и это работа, лежащая по ту сторону простого стремления к удовольствию.

Моя реконструкция: в этой игре я вижу зерно того, что позже назову проектом Зодчего. Ребёнок не просто отыгрывает Прошлое — он бессознательно создаёт проект, посредством которого тренирует форму обращения с отсутствием близкого человека, которая пригодится ему в Будущем. Катушка на нитке — это одна из первых в его жизни моделей взаимоотношений с матерью, крошечная репетиция того, как преодолевать проблему, когда любимый человек отсутствует. Ребёнок ещё не Следоход (человек, ответственный за реализацию проекта), у него нет ни Вертикали, ни Меры, — но у него уже есть главное: из претерпевания в активное действие, из беспомощности в авторство проекта. А авторство поступка, как мы увидим, — сердцевина всей АМ.

И сразу же — оговорка против соблазна, которого я в этой книге всё время буду остерегаться. Было бы неверно умилиться и сказать: вот, разлука сделала ребёнка сильнее, страдание позволяет нам расти. Нет. Разлука сама по себе не сделала ничего — всё сделал сам ребёнок. Он изобрёл игру-проект. Он совершил, пусть в младенческом масштабе, творческий акт: взял катушку, привязал нитку, придумал два слова и превратил свою беспомощность в модель взаимоотношений, управляющую жизнью. Важна не утрата — а ответ на утрату. Всякий раз, когда в этой книге зайдёт речь о том, что распад «открывает возможность судьбы», вспоминайте мальчика с катушкой: возможность он получил от разлуки, а форму (проект) — создал сам.