Девять веков

«Девять веков» — Пролог

Август, 1994. Где-то в Йоркшире.

Запах стоит такой, что глаза слезятся. Сладковатый, тошнотворный дух разлагающейся плоти смешивается с едкой вонью дешевого бензина. Мухи облепили лицо мертвой собаки так плотно, что кажется, будто голова шевелится. Это немецкая овчарка. Ей было года четыре. Хозяин называл её просто — Сука. Теперь это просто груда мяса и шерсти на дне заброшенного карьера, куда местные сваливают мусор.

Четверо парней стоят полукругом. Их ботинки утопают в грязи. В центре, на коленях, стоит пятый. Его зовут Мартин, ему только исполнилось шестнадцать, и его тошнит. Он уже опорожнил желудок, но спазмы продолжаются, выворачивая его наизнанку. Желчь капает с подбородка на растянутый свитер с логотипом «Манчестер Юнайтед».

— Встань, — говорит Каллум.

Его голос звучит почти ласково. Почти по-отечески. Ему двадцать, но выглядит он старше — война, которую он ведет последние пять лет, состарила его лицо. Скулы острые, глаза светлые, почти прозрачные, с тяжелыми веками. Голова выбрита под ноль. На шее, прямо над воротником черной куртки-бомбера, виднеется татуировка: Георгиевский крест с вписанной в него цифрой «14». Четырнадцать слов.

Мартин пытается подняться. Ноги не держат. Он снова падает коленями в грязь.

— Я сказал: встань.

Крыса хихикает. Это не смех, а скорее нервное повизгивание. Ему девятнадцать, он тощий, с крысиным лицом — маленькие глазки, острый нос, вечно влажные губы. Его левая рука постоянно дрожит после того, как год назад ему перебили нерв в драке с азиатами. С тех пор он ненавидит их с удвоенной силой, будто эта дрожь — напоминание, которое не дает ему уснуть.

— Может, он ссыт? — говорит Крыса. — В прямом смысле ссыт? Нюхай, Шкаф, нюхай. Ты у нас спец по запахам.

Шкаф молчит. Он стоит чуть поодаль, огромная туша в засаленной куртке. Ему двадцать пять, и он самый старший, но умственно он застрял где-то в двенадцати. Детская травма: отчим бил его головой о батарею, пока что-то внутри черепа не сломалось. Теперь Шкаф — идеальный солдат. Он не задает вопросов. Он просто делает.

Каллум подходит к Мартину. Наклоняется. Берет его за подбородок — не грубо, но крепко — и поднимает его лицо к свету. Солнце уже садится, и карьер залит багровым, как кровь.

— Посмотри на меня.

Мартин смотрит. Его глаза красные, опухшие.

— Я не могу, — шепчет он. — Я думал, это... я думал, будет просто драка. Как обычно. Против леваков. Я не могу убить животное. Оно же не...

— Не что? — перебивает Каллум. — Не человек? Верно. Это собака. Всего лишь собака. И знаешь, в чем разница между тобой и этой мертвой сукой?

Мартин мотает головой.

— Разница в том, что она защищала своего хозяина до конца. У нее были яйца. А у тебя — ты только что обоссался перед своими братьями.

Крыса снова повизгивает. На этот раз громче. Шкаф улыбается — это жуткое зрелище, потому что его лицо, кажется, вообще не приспособлено для улыбок. Получается гримаса, как у человека, который пытается вспомнить, что такое радость.

Каллум отпускает подбородок Мартина и выпрямляется.

— Встань.

Мартин встает. Его шатает, но он стоит.

— Вот так, — Каллум кладет руку ему на плечо. — Ты думаешь, это жестоко? Думаешь, я зверь? — Он обводит рукой карьер, мертвую собаку, парней. — Нет. Это — школа. Мы учимся делать то, что придется делать, когда наступит время. А оно наступит. Очень скоро. И когда эти красные ублюдки придут за твоей матерью, за твоей сестрой, за твоей землей — ты должен быть готов. Ты должен уметь убивать.

Он делает паузу. Тишина давит.

— Но мы — не дикари. Мы — наследники. Кровь наших отцов течет в нас. И мы не можем позволить себе быть слабыми. Слабость — это предательство. А предателей мы...

Он не заканчивает фразу. Вместо этого он достает из-за пояса молоток. Обычный слесарный молоток с деревянной ручкой, потемневшей от времени и пота. Он протягивает его Мартину рукояткой вперед.

— Ты сделаешь это не потому, что я прошу. Ты сделаешь это, потому что ты — один из нас. Иначе ты просто мясо. И с тобой будет то же, что с этой сукой. Понял?

Мартин смотрит на молоток. На мертвую собаку. На парней. На Каллума. В его глазах что-то ломается. Это почти видимый процесс — как трещина на стекле, которая ползет от края до края. Он берет молоток. Руки дрожат.

— Я... что я должен делать?

— Ударь её по голове. Изо всех сил. Покажи, что ты готов.

Собака уже мертва. Это бессмысленно. В этом и есть смысл. Это ритуал. Посвящение в братство, где единственный закон — это верность, скрепленная кровью.

Мартин подходит к туше. Заносит молоток. Медлит. Крыса сзади издает нетерпеливый звук.

— Давай, мать твою, урод! — рычит он. — Ты тут до утра будешь сопли жевать? У меня пиво стынет!

Мартин бьет. Первый удар слабый, молоток отскакивает от черепа с глухим стуком. Мухи взлетают облаком. Мартин бьет снова, и снова, и снова. Он уже не контролирует себя. Его движения становятся механическими, конвульсивными. Кровь и ошметки мозга летят на его свитер, на лицо, на ботинки. Он плачет, не переставая бить.

Каллум смотрит. На его лице ничего не отражается. Это просто работа. Воспитание.

— Хватит.

Мартин не слышит. Продолжает.

— Хватит! — Каллум хватает его за руку. Молоток падает в грязь. — Ты сделал это. Теперь ты с нами.

Мартин поворачивается к нему. Лицо перепачкано кровью и ошметками. Глаза пустые. Он больше не плачет.

— Добро пожаловать в семью, — тихо говорит Каллум.

Шкаф подходит и хлопает Мартина по спине. Парень едва не падает от удара. Крыса смеется, пинает тушу собаки ногой.

— Вот теперь ты мужик! — орет он. — Чувак, ты глянь, что ты с ней сделал! Это, бля, искусство! Мы должны это сфотографировать.

Он достает дешевый Polaroid, который всегда таскает с собой. Наставляет на останки собаки. Вспышка. Жужжание выезжающего снимка. Крыса размахивает им в воздухе, ожидая проявки.

Каллум отходит в сторону. Смотрит на закат. Его лицо неподвижно. Он думает об отце. О том дне, когда тот не вернулся с шахты. О том, как мать плакала. О том, как он поклялся, что больше никогда не будет слабым.

— Завтра у нас дело, — говорит он, не оборачиваясь. — Блэквуд сказал, «Красная Заря» планирует марш в нашем районе. Мы их встретим.

Крыса присвистывает.

— Да ладно! Наконец-то! Я уж думал, они совсем трусы. Где встречаемся?

— В «Льве и Короне». В восемь. Приведи себя в порядок, Мартин. Ты должен выглядеть как мужчина, а не как заблеванный щенок. Шкаф, отведи его домой, проследи, чтобы мать ничего не заподозрила.

Шкаф кивает. Берет Мартина под локоть, почти нежно. Уводит из карьера.

Каллум и Крыса остаются вдвоем. Минуту они стоят молча. Солнце садится окончательно, и карьер погружается в тень.

— Знаешь, о чем я думаю? — говорит Крыса, закуривая. — О том, что было бы круто, если бы это была не собака.

Каллум поворачивает голову.

— Остынь.

— Да ладно, я же просто так. Мысль вслух. Но ты сам знаешь: рано или поздно придется. Собак на всех не напасешься.

Каллум смотрит на него долгим, тяжелым взглядом.

— Я сказал: остынь. Мы не звери. Мы воины. И мы воюем за свою землю, а не ради забавы. Ты забыл, зачем мы это делаем?

Крыса поднимает руки в примирительном жесте.

— Ладно, ладно, брат. Я понял. Воины так воины. Я ж не спорю. Просто я хочу, чтобы они заплатили. За все. За моего отца. За твоего отца. За каждый закрытый завод и каждую отнятую работу. Я хочу видеть их кровь.

— Увидишь.

Каллум разворачивается и идет прочь, вверх по склону карьера. Крыса тушит сигарету о подошву, плюет на останки собаки и идет за ним.

Сзади, в грязи, остается лежать молоток. Утром его найдет какой-нибудь бомж, который ночует в заброшенных вагонах, и продаст за бутылку дешевого портвейна. А Polaroid-снимок мертвой собаки будет приклеен скотчем к стене в подвале паба «Лев и Корона» рядом с вырезками из газет о футбольных побоищах. Коллекция Блэквуда растет.

«Девять веков» — Глава 1. Билли

Октябрь, 1994. Восточный Кроссли. Два месяца спустя.

Я сижу на кухне и смотрю на свои руки.

Это странно — смотреть на свои руки и думать, что они сделали. Вчера я разбил лицо парню. Разбил до крови. До хруста. Я не знаю его имени, он учится в параллельном классе, просто посмотрел на меня не так. Слишком долго. Я ударил его пеналом — деревянным, тяжелым, который мать купила мне еще в начальной школе. Угол попал прямо в переносицу. Кровь хлынула мгновенно, как из крана. Он упал, схватился за лицо, и между его пальцами текло красное, густое, темное.

Учитель закричал. Меня схватили. Я не сопротивлялся.

Когда меня выводили из класса, я услышал, как кто-то сзади прошептал: «Это брат Каллума Боклера».

И в этот момент я почувствовал не стыд. Не страх. Я почувствовал гордость.

Вот что делает со мной имя брата.

Сейчас утро субботы. За окном серо — обычная йоркширская осень, когда небо похоже на грязное одеяло. Мать еще спит наверху. Она вчера напилась. Я слышал, как она ходила по комнате, разговаривала сама с собой, потом плакала, потом уронила что-то стеклянное. Я не пошел проверять. Я больше не захожу в её комнату по ночам.

На столе передо мной стоит кружка с холодным чаем. Я не пью. Я просто смотрю на руки.

Дверь открывается.

Входит Каллум. Он не стучит — у него свои ключи. Он всегда появляется внезапно, как тень, как привидение, которое решило, что ему есть дело до этого дома. Одет в черную водолазку, черные джинсы, тяжелые ботинки. Пахнет табаком и чем-то металлическим — может, кровью? Я не спрашиваю.

— Привет, мелкий, — говорит он, садясь напротив. — Слышал, ты вчера отличился.

Он улыбается. Уголок рта едва заметно дергается. Это его версия теплоты.

— Ничего особенного.

— Не скромничай. Расскажи.

Я пожимаю плечами.

— Он пялился. Я ударил. Пеналом.

— Пеналом? — Каллум смеется. Это редкий звук, низкий и короткий, как лай. — Ты его чуть без глаза не оставил школьным пеналом. Уважаю. Только в следующий раз бей кулаком. Пенал — это бабское оружие.

Я киваю. «В следующий раз». Он говорит так, будто это неизбежно. И, наверное, он прав.

Он лезет в карман куртки и достает пачку сигарет. Протягивает мне. Я беру. Он щелкает зажигалкой. Мы курим молча.

— Я вчера говорил с Блэквудом, — говорит он, выпуская дым в потолок. — Он сказал, ты хочешь прийти. Настоящее дело.

Мое сердце пропускает удар. Я ждал этого разговора два года. С тех пор, как Каллум возглавил «Крестоносцев». С тех пор, как его имя стали шептать в пабах, а его фотография появилась в полицейском участке на доске «Особо опасны».

— Да, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я хочу.

— Это не игра, Билли. Ты понимаешь? То, что ты сделал в школе — это детский сад. Там тебе ничего не будет. Максимум — вызовут мать в школу, а она даже не проснется. Но если ты придешь к нам — обратного пути не будет.

— Я понимаю.

— Ничего ты не понимаешь, — он тушит сигарету прямо о стол, оставляя черный след на пластике. — Ты думаешь, это круто — быть моим братом. Быть частью «Крестоносцев». Ходить в паб, слушать речи, бить морды. Но это — дерьмо, понял? Полное дерьмо. Мы не выбирали эту жизнь. Она нас выбрала. Потому что у нас нет другой.

Он наклоняется ближе. Его светлые глаза смотрят прямо в мои.

— Отец мертв. Мать спилась. Этот город сдох. Все заводы закрыты. Все, что у нас было, украли. И кто это сделал? Леваки в правительстве? Банкиры в Лондоне? Или, может, те, кого они сюда привезли — дешевую рабочую силу, чтобы заменить нас? Ты как думаешь?

Я молчу. Я слышал эту речь десятки раз. В пабе, дома, на улице. Но когда он говорит, это звучит иначе. Он не просто повторяет лозунги. Он верит. Каждое слово пропитано яростью такой силы, что она обжигает.

— Мы — последняя линия обороны, — продолжает он. — Если не мы, то кто? Кто защитит эту землю? Кто защитит память отца? Может, полиция? — Он смеется, зло, отрывисто. — Или политики? Или эти гнилые профсоюзы, которые продали нас еще в восьмидесятых?

Он встает. Ходит по кухне, как зверь в клетке.

— Я не прошу тебя верить во всё, что я говорю. Я прошу тебя верить в семью. В кровь. Ты — мой брат. Я люблю тебя. И я не допущу, чтобы ты стал таким же конченым неудачником, как все в этом городе. Ты понял?

— Да, — говорю я.

— Тогда слушай. В следующую субботу у нас акция. «Красная Заря» собирается провести свой гребаный концерт в Западном Кроссли. Соберутся все — панки, анархисты, иммигранты, все это отребье. Блэквуд хочет, чтобы мы «поприветствовали» их. Мы встретим их на полпути, до того, как они дойдут до места. Это будет не просто драка, Билли. Это будет заявление. Весь город должен знать: Восток — наша земля. И мы никого сюда не пустим.

Он останавливается передо мной. Кладет руку мне на плечо. Ладонь тяжелая, как камень.

— Ты хочешь пойти?

Я смотрю на него снизу вверх. Мой брат. Мой герой. Мое проклятие.

— Да, — говорю я. — Я пойду.

— Хорошо.

Он отпускает мое плечо и направляется к двери.

— Будь готов в субботу, в шесть. Я за тобой зайду.

— Каллум.

Он оборачивается.

— Я не подведу тебя.

Он смотрит на меня пару секунд. Что-то мелькает в его глазах — может, сомнение, может, тень того мальчика, которым он был до того, как стал тем, кем стал. Но это длится мгновение.

— Я знаю, — говорит он. И выходит.

Я остаюсь на кухне один. Смотрю на черный ожог на столе, оставленный его сигаретой. На свою кружку с холодным чаем. На свои руки, которые еще вчера разбивали лицо другому человеку, а через неделю будут...

Я не знаю, что они будут делать. Но обратного пути действительно нет.

Наверху, в своей комнате, просыпается мать. Она начинает кашлять — долгим, влажным кашлем курильщицы. Потом слышится звон стекла — наверное, ищет бутылку, которую не допила вчера.

Я встаю. Мою кружку. Выбрасываю окурок в мусорное ведро, подальше от ее глаз — она все еще думает, что я не курю.

Потом я иду в свою комнату, достаю из-под матраса старый плеер и наушники. Вставляю кассету. Это The Clash. «London Calling». Каллум убил бы меня, если бы узнал. Но он не узнает.

Я включаю музыку и закрываю глаза.

«Девять веков» — Глава 2. Красная Заря

Западный Кроссли. Заброшенная прядильная фабрика. Тот же день.

Сквот пахнет плесенью, мочой и надеждой.

Эшли сидит на подоконнике бывшего фабричного цеха, свесив ноги вниз. Пятый этаж. Отсюда видно весь город — серые коробки домов, ржавый скелет старой шахты, черную воду канала. Если долго смотреть, можно представить, что ты не в Кроссли, а где-то еще. Где угодно, только не здесь.

Внизу, на первом этаже, кто-то репетирует на гитаре. Три аккорда, бесконечно повторяющиеся. Панк-рок в худшем его проявлении — грязный, злой, как сама жизнь в этом городе. Эшли знает эту песню. Это Conflict, «The Ungovernable Force».

Она поправляет наушник плеера и делает глоток пива. Банка теплая. Плеер — древний, еще отцовский. Кассета — Dead Kennedys.

Ей девятнадцать. Три года назад она сбежала из дома. Отец — шахтер, оставшийся без работы. Мать — секретарша в мэрии. Брат — покончил с собой в восемнадцать. Обычная история для Кроссли: город перемалывает людей, как старая мясорубка, и выплевывает фарш.

Она нашла «Красную Зарю» случайно. Просто пришла на концерт в этом самом сквоте, просто ввязалась в драку с какими-то скинхедами, которые попытались сорвать выступление. Её ударили бутылкой по голове. Шрам остался до сих пор — белая полоска над левой бровью. На следующий день она вернулась и попросилась в организацию.

Зак взял её не сразу. Он вообще никому не доверяет.

— Ты нам зачем? — спросил он тогда. — Бегать с арматурой, как пацан? У тебя кишка тонка.

— Я умею другое, — ответила она.

И она показала ему, что умеет: подделывать документы, взламывать телефонные линии, вычислять адреса через справочники. Её отец до закрытия шахт работал на телефонной станции и научил её нескольким трюкам. Плюс библиотека, плюс самообразование, плюс злость на весь мир.

Сейчас она — главный информационный ресурс «Красной Зари». Она знает адреса всех членов «Крестоносцев». Она знает расписание Блэквуда. Она знает, где Каллум покупает оружие. Она знает почти всё.

Почти.

Чего она не знает — так это того, что парень из музыкального магазина, который ей нравится — младший брат Каллума. Она понятия не имеет, что он — Билли Боклер. Она знает его как «того тихого парня с хорошим вкусом в музыке». И это незнание — бомба с часовым механизмом, которая уже тикает.

— Эшли!

Она оборачивается. В дверном проеме стоит Зак. Он высокий, сутулый — привычка гнуть спину, чтобы не выделяться, въелась еще в школе. Одет в старую армейскую куртку с нашивкой «Antifa» на рукаве. Под курткой — клетчатая рубашка, застиранная до дыр на локтях. Ему двадцать один, но выглядит он старше — глубокие тени под глазами, первый седой волос в темной шевелюре, шрам через левую скулу, оставленный кастетом в одной из драк с «Крестоносцами». Он ходит быстро, резко, как человек, который привык оглядываться через плечо.

— Слушаю, — говорит она, вынимая наушник.

— У меня работа. Срочная.

Он подходит ближе, кладет на подоконник папку. Она открывает. Внутри — несколько черно-белых фотографий. Мужчина, лет пятидесяти, в дорогом пальто. Снимки сделаны скрытой камерой, качество плохое, но узнать можно.

— Кто это?

— Артур Блэквуд.

Она поднимает брови.

— Я знаю, кто это. Я спрашиваю, зачем тебе новые фотки этого урода?

— Их сделали вчера в Манчестере. Он встречался с Джимми Хейзом.

Эшли замирает. Джимми Хейз — это легенда правого движения. Бывший политик, исключенный из партии за экстремизм, теперь подпольный организатор с сетью по всей стране. Опасный, богатый, с адвокатами, которые могут отмазать его от чего угодно.

— Хейз? Зачем Блэквуду Хейз?

— Вот это я и хочу узнать. — Зак берет одну из фотографий. Его пальцы — длинные, с обгрызенными ногтями — слегка подрагивают. — Блэквуд — мелкая сошка. Паб, местная шпана, разборки на районном уровне. Но если он вышел на Хейза, значит, что-то затевается. Что-то большое.

— Ты думаешь, он планирует что-то масштабное?

— Я знаю. У меня есть информатор в Манчестере. Он говорит, что Хейз финансирует «Крестоносцев» через подставные фирмы уже три месяца. Деньги идут на оружие, на амуницию, на юридическую защиту. Блэквуд готовит войну, Эшли. Не драку, не потасовку — настоящую войну.

Эшли чувствует, как холодок пробегает по спине.

— Концерт в субботу, — говорит она тихо. — Ты думаешь, они...

— Я ничего не думаю. Я хочу знать точно. Ты можешь выяснить, где Блэквуд встречается с Хейзом в следующий раз? Телефонные звонки, банковские переводы, что угодно. Мне нужна информация до субботы. Если они готовят что-то к концерту, мы должны быть готовы.

— Я попробую.

— Не пробуй. Сделай.

Зак отходит от подоконника, подходит к столу, заваленному картами и бумагами. Проводит рукой по волосам — нервный жест, знакомый Эшли с первых дней.

— Есть еще кое-что, — говорит он, не оборачиваясь.

— Что?

— Каллум Боклер.

Имя падает в тишину комнаты, как камень в колодец.

— Что с ним? — Эшли старается, чтобы голос звучал ровно.

— Он опаснее, чем мы думали. Я перечитал старые отчеты. За последние два года он организовал больше двадцати нападений. И ни разу не был осужден. Ни разу. Полиция его боится. Его люди его боготворят. — Зак поворачивается к ней. — Знаешь, что говорят на улицах? Что он непобедим. Что его нельзя убить. Что он — призрак.

— Это просто разговоры.

— Разговоры создают мифы. А мифы создают армии. — Он подходит ближе. — Если мы столкнемся с ним в субботу... я хочу, чтобы ты была готова. Ты не боец, Эшли. Ты мозг. Если начнется заваруха, ты уходишь. Сразу. Без геройства.

— Я сама решу, что мне делать.

— Нет. — Его голос тверд, как бетон. — Ты нужна мне живой. Без тебя мы слепые. Ты поняла?

Эшли смотрит на него. Он не отводит глаз. Она знает этот взгляд — взгляд человека, который уже просчитал все варианты, включая худшие.

— Поняла, — говорит она.

— Хорошо. — Он отходит. — Тогда работай. У тебя два дня.

Он направляется к двери. У порога останавливается.

— И еще, Эшли.

— Да?

— Тот парень, с которым ты встречаешься. Из музыкального магазина.

Она краснеет.

— Мы не встречаемся. Просто разговариваем. О музыке.

— Как его зовут?

— Билли. — Она пожимает плечами. — Фамилию не спрашивала. Как-то не до того было.

— Билли, — повторяет Зак, пробуя имя на вкус. — Узнай фамилию. Просто на всякий случай. Время сейчас такое, что друзья становятся врагами быстрее, чем ты успеваешь понять.

Он уходит. Его шаги затихают в коридоре.

Эшли остается одна. Смотрит на фотографии Блэквуда. Потом переводит взгляд на плеер, на кассету в нем. Думает о Билли из музыкального магазина. О том, как он улыбался. О том, как они говорили о музыке два часа подряд — The Clash, Dead Kennedys, Buzzcocks. О том, что она даже не спросила его фамилию.

«Узнай фамилию».

Она встает, идет к своему столу, заваленному бумагами, платами и проводами. Открывает блокнот с номерами телефонов. Но вместо того, чтобы начать работу, она долго смотрит в стену.

Что-то затевается. Она чувствует это кожей, как чувствуют приближение грозы — по давлению в воздухе, по запаху озона, по тому, как волосы встают дыбом.

Концерт в субботу. Два дня.

Она придвигает к себе телефонный справочник и начинает работать.

«Девять веков» — Глава 3. Лев и Корона

Суббота. Восточный Кроссли. Вечер.

Каллум приходит ровно в шесть.

Билли слышит его шаги на крыльце за минуту до того, как открывается дверь. Он сидит в своей комнате, на кровати, уже одетый: старые джинсы, ботинки, которые он чистил полчаса, и куртка — та самая, что Каллум отдал ему в прошлом году. Черная, бомбер, на подкладке выцветшее пятно от крови. Не его крови. Брат сказал тогда: «Носи. Это память».

— Билли! — голос Каллума снизу, с кухни. — Ты готов?

— Иду.

Билли спускается по лестнице. Ступени скрипят под ногами — этот скрип он знает с детства, каждую половицу, каждую щель. На кухне Каллум стоит у стола, в своей обычной униформе: черная водолазка, черные джинсы, тяжелые ботинки. Пахнет от него табаком и холодным уличным воздухом. Он осматривает Билли с ног до головы, как сержант осматривает новобранца.

— Нормально выглядишь. Куртка сидит.

— Твоя куртка.

— Теперь твоя. — Он поправляет воротник на плечах Билли. — Запомни: в пабе не суетись. Говори мало. Слушай много. Если кто-то попытается тебя проверить — не ведись. Они будут проверять. Ты — мой брат, и это значит, что к тебе будут относиться жестче, чем к любому другому новому. Ты должен быть вдвое лучше.

— Я понял.

— И еще. — Каллум кладет руку ему на плечо. — Мать не должна знать. Для нее ты идешь к школьному другу. Понял?

— Понял.

В этот момент сверху раздается шарканье. Оба замирают. На лестнице появляется мать — Грейс Боклер. Ей сорок два, но выглядит она на десять лет старше. Халат запачкан чем-то желтым, волосы спутаны, глаза красные. Она еще не пила сегодня — по крайней мере, не сильно. Но руки уже подрагивают.

— Куда это вы собрались? — Голос у нее хриплый, как у вороны. — Вдвоем. В субботу вечером. Каллум, ты снова втягиваешь его в свои дела?

— Мы идем к другу, мам, — говорит Билли. — К школьному. Я тебе говорил утром.

— Ты мне ничего не говорил.

— Говорил. Ты, наверное, забыла.

Она смотрит на него долгим, мутным взглядом. Потом переводит взгляд на Каллума. Между ними повисает напряжение — старое, застарелое, как трещина в фундаменте. Каллум не отводит глаз.

— Я присмотрю за ним, ма, — говорит он ровно. — Ничего не случится.

— Ты всегда так говоришь. — Она спускается еще на ступеньку. — Ты и за отцом не усмотрел.

Билли видит, как лицо Каллума каменеет. На секунду ему кажется, что брат сейчас что-то скажет — что-то страшное, непоправимое. Но Каллум просто выдыхает и берет Билли за локоть.

— Идем. Мы опаздываем.

Они выходят. Дверь закрывается. Последнее, что слышит Билли — как мать на кухне открывает бутылку.

Улица встречает их сырым октябрьским ветром. Уже стемнело. Фонари на Грейндж-роуд не горят — их разбили месяц назад, и муниципалитет не спешит чинить. Восточный Кроссли медленно умирает, и уличное освещение — последнее, о чем думают в мэрии.