Девять веков

Они идут молча первые две минуты. Ботинки Каллума стучат по асфальту тяжело, уверенно. Билли старается попадать в ритм.

— Она не права, — говорит наконец Билли. — То, что она сказала. Про отца.

— Она всегда это говорит. Привыкай.

— Ты же был тогда ребенком. Ты не мог ничего сделать.

Каллум останавливается. Поворачивается к брату. В тусклом свете далекого фонаря его лицо выглядит старым — не двадцать лет, а все сорок.

— Я мог. Я просто не знал как. Теперь знаю.

Он разворачивается и идет дальше. Билли за ним.

Они проходят мимо заброшенного магазина, мимо автобусной остановки с выбитым стеклом, мимо стены, на которой кто-то вывел белой краской: «ВОН ИЗ КРОССЛИ». Буквы неровные, но старательные. Под надписью — символ «Крестоносцев»: Георгиевский крест в круге.

— Ты нервничаешь? — спрашивает Каллум.

— Немного.

— Это хорошо. Нервы держат в тонусе. Но когда начнется — забудешь. Просто делай то, что я скажу, и все пройдет нормально.

— А Блэквуд? Какой он? Ну, на самом деле?

Каллум усмехается.

— Блэквуд — это... сложно. Он не святой. Далеко не святой. Но он знает, что делает. Он создал все это из ничего, когда город уже списали со счетов. У него есть видение. И он дал нам цель. Без него мы были бы просто шпаной с окраины.

— Крыса говорит, что Блэквуд наживается на нас.

— Крыса много чего говорит. — Каллум сплевывает на асфальт. — Крыса — полезный инструмент, но у него мозги как у его тезки. Не слушай его.

Они сворачивают на Грейндж-роуд. Впереди показывается паб «Лев и Корона» — приземистое здание из красного кирпича, почерневшего от копоти и времени. Вывеска со львом и короной покосилась еще в восьмидесятых и с тех пор висит под углом, будто пьяный, который пытается удержаться на ногах после шестой пинты. Окна заколочены фанерой. Изнутри доносится глухой гул голосов.

Каллум останавливается у двери.

— Последний шанс, — говорит он. — Ты еще можешь уйти. Я скажу им, что ты заболел. Никто не осудит. Ты молодой.

Билли смотрит на дверь. На вывеску. На тени за фанерными щитами. Потом на брата.

— Я не уйду. Я готов.

Каллум кивает. Что-то в его лице меняется — может быть, гордость. Может быть, печаль. Трудно сказать.

— Тогда запомни: что бы ты ни увидел внутри, ты не показываешь страха. Вообще ничего не показываешь. Ты — Боклер. Девять веков. Этого достаточно.

Он толкает дверь и заходит внутрь. Билли — за ним.

Внутри пахнет пролитым пивом, табачным дымом, мужским потом и чем-то кислым — то ли старыми обоями, то ли застарелой ненавистью. Это запах, который въелся в стены за двадцать лет и который не выветрить никакой уборкой. Освещение тусклое, желтое — две лампы под потолком и неоновая вывеска «Carlsberg» над барной стойкой, которая мигает с нервным тиком. На стенах — флаги: Георгиевский крест, старый профсоюзный баннер «Шахтеры Кроссли — 1984», покрытый пятнами, и выцветшая фотография королевы, на которую кто-то прилепил наклейку с надписью «Предательница».

За барной стойкой стоит Артур Блэквуд. Он протирает стакан грязным полотенцем, и в этом жесте есть что-то ритуальное. Ему пятьдесят два, но выглядит он моложе — подтянутый, жилистый, с седыми висками и холодными серыми глазами. Одет в белую рубашку с закатанными рукавами, жилет и галстук — старомодно, но это часть образа. Он не просто трактирщик. Он — вождь.

За длинным дубовым столом у стены сидят «Крестоносцы». Их около двадцати — все в куртках-бомберах, в тяжелых ботинках, с бритыми головами или короткими стрижками. Они пьют пиво, курят, смеются слишком громко. Их смех — не веселье, а демонстрация силы.

Когда Каллум и Билли входят, разговоры на секунду стихают. Все смотрят на них.

— А вот и наш герой с пеналом! — раздается голос Крысы. Он сидит на стуле верхом, положив подбородок на спинку, и его крысиные глазки изучают Билли с веселой злобой. — Заходи, парень, не стесняйся. Мы тут как раз говорили о тебе.

— Заткнись, Стиви, — говорит Блэквуд от стойки. Но без злости. Скорее, как хозяин одергивает лающую собаку.

Каллум подводит Билли к столу. Кто-то пододвигает стул. Билли садится рядом с братом — не во главе стола, но близко. Достаточно близко, чтобы все видели: это не просто новичок. Это кровь.

Блэквуд отставляет стакан и подходит к столу. Его присутствие сразу меняет атмосферу — смех стихает, спины выпрямляются. Даже Крыса умолкает.

— Значит, это и есть младший Боклер. — Он протягивает руку. — Артур Блэквуд. Я знал твоего отца.

Билли пожимает руку. Ладонь Блэквуда сухая, крепкая, с мозолями — не рука трактирщика.

— Правда? — говорит Билли.

— Да. Мы вместе бастовали в восемьдесят четвертом. Твой отец был хорошим человеком. Сильным. Настоящим. — Блэквуд делает паузу, и его серые глаза сканируют лицо Билли. — Надеюсь, ты похож на него, а не на мать.

В его тоне — что-то скользкое. Билли чувствует это кожей, но не подает виду. Просто кивает.

И тут встревает Крыса. Он наклоняется вперед, щурится, будто только что заметил что-то интересное.

— Слушайте, а че за фамилия вообще такая? Боклер. — Он произносит её нарочито, растягивая слоги: Бок-лееер. — Это че, французское?

За столом оживление. Кто-то хмыкает. Крыса, почуяв внимание публики, продолжает:

— Я серьезно. У нас тут борьба за чистоту нации, а у главного человека фамилия как у лягушатника какого-то. Или это не французское? Может, еврейское? Бок-лер. Звучит как-то... ненадежно.

— Заткнись, Стиви, — спокойно говорит Каллум. Но в его голосе — металл.

— Да я ж ничего, я ж просто спросил. — Крыса поднимает руки. — Просто интересно. Мы тут англичане, саксы, все дела, а фамилия у вождя звучит как меню в дорогом ресторане. Может, нам всем взять такие фамилии? Я буду Крыса-Боклер. Звучит?

Несколько парней за столом смеются. Но смех затихает мгновенно, потому что Каллум поднимается со стула.

Он делает это медленно. Очень медленно. Движение, от которого воздух в пабе сгущается, как перед грозой. Он нависает над столом, и его тень падает на Крысу.

— Ты хочешь поговорить о моей фамилии? — Голос Каллума тихий, почти шепот. Но в этом шепоте больше угрозы, чем в любом крике. — Ты, ублюдок, чей дед даже читать не умел? Чей прадед копал канавы и сдох в грязи, никому не известный? Ты сидишь здесь, в моем пабе, дышишь моим воздухом, и открываешь свою вонючую пасть, чтобы обсуждать мое имя?

Крыса бледнеет. Открывает рот, но Каллум не дает ему сказать ни слова. Он упирается кулаками в стол и наклоняется вперед так, что его лицо оказывается в паре дюймов от лица Крысы.

— Beauclerc, — произносит он по слогам, с правильным французским прононсом, и каждый слог звучит как удар хлыста. — «Прекрасный ученый». Это имя носили рыцари, когда твои предки жрали крыс в сточных канавах. Это имя пришло в Англию с Вильгельмом Завоевателем в тысяча шестьдесят шестом. Мои предки получили земли в Йоркшире за то, что рубили саксов в битве при Гастингсе, пока твои прятались в кустах и обделывались со страху. Девять веков, Стиви. Девять ебаных веков Боклеры живут на этой земле. Девять веков проливают за нее кровь. А ты, дрожащий кусок дерьма, ты, который даже свою фамилию не знает дальше деда, смеешь меня спрашивать, не французское ли у меня имя?

Он делает еще один вдох. Его глаза горят. Скулы побелели от напряжения.

— Я тебе скажу, что французское. И нормандское. И английское. Потому что настоящий англичанин — это не тот, у кого фамилия Смит или Джонс. Настоящий англичанин — это тот, чья кровь впиталась в эту землю. Моя — впиталась. Девять веков. А теперь скажи мне, Стиви, сколько веков твоя крысиная семейка живет в Йоркшире?

Крыса молчит. Его лицо посерело. Пальцы левой руки дрожат так сильно, что он вынужден прижать ее к столу.

— Я спросил, — повторяет Каллум. — Отвечай.

— Две... две сотни, — выдавливает Крыса. — Может, меньше.

— Две сотни, — Каллум выпрямляется. Его голос становится громче, теперь это голос не на одного Крысу, а на весь паб. — Две сотни лет против девяти веков. И ты открываешь рот? Ты, со своей драной родословной, со своими трясущимися руками, со своими крысиными глазками — ты ставишь под вопрос мое право называться англичанином?

Он обводит взглядом стол. Никто не шевелится.

— Моя фамилия — это не просто слово. Это история. Это кровь. Это мой отец, который умер в шахте, добывая уголь для этой страны. Это мой дед, который воевал против Гитлера, пока твой дед, наверное, продавал краденое на черном рынке. Так что в следующий раз, когда ты захочешь обсудить мою фамилию, Стиви, вспомни: я могу пересчитать своих предков на девять веков назад. А ты не можешь назвать даже имя своего прадеда. И если ты еще раз откроешь свою пасть про мою фамилию, я захлопну ее так, что ты будешь жрать через трубочку до конца своей жалкой жизни. Ты меня понял?

Тишина. Полная, абсолютная. Слышно только, как мигает неоновая вывеска над баром.

— Ты. Меня. Понял?

— Да, — шепчет Крыса. — Понял. Извини, брат. Перегнул.

Каллум смотрит на него еще секунду. Потом садится обратно на стул. Берет стакан. Делает глоток. Как ни в чем не бывало.

— За Боклеров, — говорит Блэквуд, нарушая тишину, и в его голосе слышится что-то похожее на удовлетворение. — Девять веков. Пусть будет еще девять.

Он поднимает стакан. За столом, один за другим, поднимают кружки и стаканы. Даже Крыса, не глядя ни на кого, поднимает свой.

— За Боклеров.

Билли смотрит на брата. Сердце колотится где-то в горле. Он видел Каллума в гневе и раньше. Но таким — никогда. Это было похоже на извержение вулкана: медленное, неотвратимое, испепеляющее всё на своем пути. И хуже всего — он понимал, что Крыса заслужил каждое слово. И что каждый в этом пабе теперь будет думать дважды, прежде чем даже посмотреть на Каллума Боклера не так.

— Билли, — вдруг говорит Блэквуд, переключая внимание. — А ты знаешь свою родословную? Брат тебе рассказывал?

— Да, сэр. — Голос Билли звучит тверже, чем он ожидал. — Beauclerc. Девять веков. Рыцари Гастингса. Потом обедневшая ветвь, но кровь та же.

— Кровь та же, — повторяет Блэквуд с одобрением. — Вот что важно. Кровь. Земля. Память. Не бумажки, не деньги, не работа. Все это отнимают. А кровь — нет.

Он наклоняется к Билли через стол.

— Твой отец это понимал. Он умер не просто так. Он умер, защищая право работать на своей земле. И теперь вы с братом продолжаете его дело. Это правильно. Это достойно.

Он берет со стойки бутылку виски, ставит на стол рядом с Билли.

— Выпей. За отца.

Билли колеблется долю секунды. Каллум едва заметно кивает. Билли наливает полстакана, поднимает.

— За отца.

Пьет. Виски обжигает горло, но он не морщится. За столом одобрительный гул.

— Ладно, — говорит Блэквуд, возвращаясь к карте. — С родословной разобрались. Теперь к делу.

Он разглаживает карту ладонями. Это карта Кроссли, размеченная от руки синим и красным фломастером. Синий — «Крестоносцы». Красный — «Красная Заря».

— Они собираются на Парадайз-стрит. Там, где старая мебельная фабрика. — Блэквуд тычет пальцем в красную точку в западной части города. — Концерт начинается в девять. По нашим данным, соберется человек тридцать-сорок. Это почти все, кто у них есть. Если мы ударим по ним там, мы их размажем.

— Прямо на концерте? — спрашивает Шкаф. Он сидит, навалившись грудью на стол, и его лицо выражает напряженную работу мысли. — А полиция?

— Полиция будет там только к десяти. У меня есть информация. У них сегодня рейд в Манчестере, все силы там. Местный участок оголен. У нас будет окно в полтора часа.

— А если «Заря» тоже готовится? — спрашивает Марк «Кувалда», коренастый парень с перебитым носом. — Если у них тоже есть оружие?

— У них всегда есть оружие, — отвечает Каллум, наклоняясь над картой. — Но мы ударим первыми. Внезапность — наше главное преимущество. Мы заходим с трех сторон: основная группа через главный вход, вторая через двор сзади, третья через подвал.

— Я хочу пойти с братом, — говорит Билли.

Каллум качает головой.

— Нет. Ты пойдешь с Крысой. Задний двор — самое безопасное. Основной бой будет внутри. Твоя задача — отсекать тех, кто попытается сбежать.

— Но...

— Я сказал.

Этот тон Билли знает с детства. Спорить бесполезно.

Крыса, все еще бледный после взбучки, молча кивает. Он не смотрит на Каллума.

— Если с ним что-то случится, — говорит Каллум, глядя прямо на Крысу, — ты ответишь. Лично. Понял?

Крыса встречает его взгляд. Что-то мелькает в его крысиных глазках — страх пополам с застарелой, глубоко запрятанной злобой.

— Понял, — говорит он коротко. Без ухмылки. Без шуток.

Блэквуд стучит пальцем по карте.

— Выдвигаемся в восемь тридцать. Идем пешком, разбившись на пары, не привлекая внимания. У всех есть оружие?

За столом одобрительный гул. Кто-то достает нож, кто-то — кастет. Шкаф кладет на стол обрезок трубы, завернутый в тряпку. Крыса молча достает из-за пояса короткую бейсбольную биту с утяжеленным концом.

— Держи, — говорит кто-то из старших, протягивая Билли кастет. — На удачу, брат.

Билли сжимает металл в ладони. Холодный. Тяжелый.

В этот момент в паб заходит еще один человек. Он не из «Крестоносцев». Он из местных — старый шахтер по имени Фрэнк, который приходит сюда каждый вечер выпить свою пинту и ни с кем не разговаривает. Увидев собравшихся, он крякает, забирает кружку у стойки и уходит в дальний угол.

— Эй, Фрэнк! — окликает его Блэквуд. — Ты вовремя. Расскажи молодежи, как оно было в восемьдесят четвертом.

Фрэнк садится, шумно отхлебывает пиво. Его лицо — карта шахтерской жизни: морщины, въевшаяся угольная пыль, сломанный нос.

— В восемьдесят четвертом, — говорит он хриплым голосом, — мы стояли насмерть. Год без зарплаты. Женщины собирали еду по дворам. Дети голодали. Но мы стояли. А потом нас продали. Профсоюзные боссы договорились с правительством. И мы вернулись в шахты с пустыми руками.

Он плюет на пол.

— Через пять лет все шахты закрыли. Все. Так что мы боролись за право умереть на пять лет позже. Вот и вся история.

Тишина за столом становится тяжелой. Даже Крыса, все еще переваривающий унижение, поднимает голову и слушает.

— Вот почему мы здесь, — говорит Блэквуд. — Вот почему мы не верим политикам. Не верим профсоюзам. Не верим никому, кроме своих. Сегодня мы покажем им, что Кроссли не умер. Что мы еще дышим.

Он поднимает стакан.

— За Кроссли. За наших отцов. За победу.

— За победу, — повторяют все.

Билли пьет вместе со всеми. Виски уже не обжигает — греет. Он чувствует, как по телу разливается тепло. Может, от алкоголя. Может, от чувства принадлежности. Он — Боклер. Он — «Крестоносец». Сегодня он станет мужчиной.

Каллум наклоняется к его уху. Шепчет:

— Держись Крысы. Делай, что он скажет. Если станет жарко — беги. Не геройствуй. Герои умирают первыми.

— А ты?

— А я не герой. Я — тот, кто выживает.

Каллум встает из-за стола. Пора выдвигаться. За окном окончательно стемнело, и где-то в Западном Кроссли уже настраивают гитары и разогревают пиво. Они еще не знают, что через час их концерт превратится в бойню.

Билли встает следом за братом. Сердце колотится где-то в горле. Но он не показывает страха. Он — Боклер. Девять веков.

— Пора, — говорит Блэквуд. — Покажем им, кто мы.

«Крестоносцы» поднимаются. Гул голосов, скрежет стульев, звон кружек. Кто-то хлопает Билли по плечу — не сильно, но ощутимо. Он выходит из паба в сырую октябрьскую ночь.

Кастет в кармане оттягивает куртку. Холодный. Тяжелый. Как то, что должно случиться через час.