Эскапада. Путешествие в страну Реального

Victor Segalen

Équipée. Voyage au Pays du Réel

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

Предисловие

Среди всех незавершенных произведений Виктора Сегалена, а для такого писателя, как он, всякий текст, не выверенный им лично перед отправкой в печать, следует считать незавершенным, эта работа, пожалуй, более всего оправдывает сомнения, предшествовавшие публикации. Эта рукопись, которую всё же было решено издать, имеет столь личный характер, что любая редактура могла бы исказить авторский замысел; она, несомненно, несет отпечаток той эпохи и тех обстоятельств, в которых была написана: в промежутке между спешным отъездом из Китая, сразу после получения известия о начале войны, и тяжелыми боями в траншеях Ньюпорта, когда Виктору Сегалену удалось на несколько месяцев обрести временный приют в своей «фарфоровой комнате» в Бресте. Однако столь необходимая для сосредоточенной работы тишина нарушалась отголосками страшных сражений и беспокойством о тех, кого война в одночасье лишила привычной жизни и покоя. Тексту отчаянно недостает умиротворенной отстраненности. Главным образом из-за этого ощущается его незавершенность, ведь художник не расстается со своим произведением до тех пор, пока не добьется определенной степени совершенства, внутреннего единства текста.

Фрагменты, в которых разворачивается эстетическое противостояние воображаемого и реального, выглядят почти законченными. Но нам не дано знать, сколько скрытых сомнений автора таится в других главах – там, где он усиливает голос или беспощадно иронизирует. Чувствуется, что параллельно с впечатляющей игрой, которую ведет его разум, развертывается напряженная, отчаянная борьба воли с ослабевающим здоровьем и с кровожадной эпохой.

В основу этого произведения, сперва получившего название «Путешествие в страну Реального», а позднее – «Эскапада», легли путевые заметки, которые делал Виктор Сегален во время археолого-географической экспедиции, организованной им в первом полугодии 1914 года. Путешествие от Пекина до Тибетского пограничья, куда мы добрались в июле, оказалось в высшей степени успешным. Из-за восстания тибетцев в Дацзяньлу нам пришлось изменить первоначальный маршрут, по которому предполагалось дойти до Батанга, а потом несколько дней двигаться в обратном направлении в поисках новой дороги. Обычная для подобных предприятий помеха была воспринята Сегаленом весьма остро, поскольку стала первым отступлением от намеченного плана. Внезапно вспыхнувшая из-за этих досадных обстоятельств злость нашла свое отражение в беспощадно точном, граничащем с жестокостью, описании «порции реальности», из столкновения с которой родилась глава «Благословенная плоть» – сухое и подробное, как документальная съемка, свидетельство.

Несколько недель спустя, преодолев обширное белое пятно на карте, мы снова столкнулись с препятствием – самым непредвиденным и, на этот раз, абсолютно неустранимым: возле единственного моста через реку Янцзы возникший из тумана тибетский гонец вручил Виктору Сегалену извещение о начавшейся в Европе войне.

Экспедиция уже принесла свои плоды, и ее досрочное завершение не оказало особого влияния на конечный результат. Равно как и успех этого путешествия не имел прямой связи с поставленной автором задачей – исследовать столкновение реального и воображаемого. Тем не менее внезапная остановка, а главное – отказ на долгие годы от любых личных начинаний наложили отпечаток на характер повествования. В резкости некоторых выражений, в желчном высмеивании любых проявлений конформизма угадывается защитная реакция – реакция поэта, обороняющегося от «внешней угрозы», но прежде всего от собственной чувствительности, превращающей эстетические сомнения в одержимость. «Мне следует воздерживаться от бесконечного пережевывания изначально сформулированного вопроса», – пишет он, но защитный рефлекс лишь усугубляет это бесконечное пережевывание. Он был поглощен внутренней необходимостью вылепить и удерживать в сознании идеальный образ собственного «я». То соотношение, которое в силу жизненных обстоятельств установилось между его судьбой путешественника и призванием писателя, между стремлением к неизведанным землям и сосредоточенным кабинетным трудом, редко воспринималось им как гармоничное; из-за внутреннего беспокойства он почти всегда находился в некоем двойственном состоянии, которое необходимо разрешить.

Реальное противостоит воображаемому через сопротивление, заключенное в нашем восприятии: реальное – это то, с чем мы сталкиваемся, а воображаемое – то, в чем с удовольствием пребываем. Чтобы наслаждаться реальным, нужно его смело атаковать, а не просто созерцать. Наслаждение для Сегалена, человека разносторонне одаренного, – чувство столь яркое, что способно порой заглушить сомнения. И тогда наступает момент полноты, как во «Взгляде через перевал» или в эпизоде преодоления горных порогов на лодке, где Реальное воплощается в образе Реки со всей ее непредсказуемостью.

Опасности, неизбежно подстерегающие при штурме реального, делают невозможным непрерывность успеха. Действование – особенно если главное призвание человека лежит в иной сфере – приводит к победам лишь время от времени. И потому опыт решительного столкновения со «старой доброй реальностью» заранее обречен на постоянное возвращение к воображаемому. Но «фарфоровая комната» – место, пусть и не самое благостное (ведь именно яростные сомнения изгнали Сегалена оттуда), однако необходимое поэту как убежище, в которое он мечтал возвратиться после путешествия, – оказалась разгромленной. Надо было расставить по местам раскиданную мебель, восстановить утраченный интерьер. Он вернулся к этой задаче в конце 1918 года. Но в царившем тогда всеобщем хаосе воображаемое стало жестоко сопротивляться, требовалось его завоевывать упорными усилиями, покорять, как горную вершину. А Сегален к тому времени был уже слишком слаб и опустошен, столь трудный подъем был ему не по силам: порог «фарфоровой комнаты» стал неприступным перевалом, путешественник расположился у его подножия, в мягкой траве, в ожидании сна, внимая журчанию воды, бегущей по склонам совершенно бесчеловечных вершин.

Но для тех, кому выпала честь быть друзьями Сегалена, – в частности для меня, удостоившегося права писать эти строки лишь тем, что мне довелось готовить к публикации отголоски его китайского путешествия, – было бы кощунством судить о его страданиях по книге. Виктор Сегален полагал, что труд писателя, как и художника, требует строгой объективности. Если в его произведениях и угадывается что-то глубоко личное, то это вопреки замыслу. Дух его парил слишком высоко и не искал опоры в благосклонности других. Между произведением, созданным воображением художника, и его реальной жизнью вновь возникает тема двойной игры, но в этом случае придется выбирать – либо одно, либо другое.

Жан Лартиг[1]

Посвящается Жюлю де Готье[2]

I

Никогда не вызывали у меня доверия, казались фальшивыми произведения в жанре приключенческих рассказов, анекдотов и путевых заметок – все эти истории, напичканные подлинными свидетельствами о событиях, происходивших, как утверждается, в конкретном месте и в конкретное время.

И тем не менее именно такого рода повествование, рассказ о путешествии и приключениях, предлагает эта книга, главы которой следуют одна за другой, подобно этапам маршрута. Однако следует пояснить: путешествие еще не состоялось. Старт не объявлен. Всё затаилось в нерешительном ожидании. Еще есть возможность захлопнуть книгу и избавить себя от всего, что ожидает в пути. Но не стоит думать, будто таким образом удастся избавиться от мучительных вопросов, от жгучего, всепроникающего сомнения, коему суждено пропитать каждое слово на этих страницах, подобно крови, которая, проникая во все капилляры, питает тело, вплоть до кончиков пальцев. Вопросы эти таковы: разрушается воображаемое от столкновения с реальным или, наоборот, укрепляется? И неужели реальное обладает своим собственным ярким вкусом, способным дарить наслаждение?

Эти два мира поочередно заявляют о своем исключительном праве на существование; они настолько разобщены, что апологеты каждого из них предпочитают сторониться друг друга и не вступать в схватку за первенство. Уход от прямого столкновения позволяет обеим сторонам считать себя победителями.

Но таким образом они отрицают один из самых загадочных и самых боготворимых моментов, заключенных в экзотизме, – способность к постижению Разнообразия. А между тем эти два мира не так уж далеки друг от друга. Чтобы ощутить их столкновение, нет необходимости прибегать к старомодному приему – отправляться в путешествие на край света, где их противоборство еще можно наблюдать воочию.

Утверждение разумное, но всё же обстановка путешествия позволяет без всяких ухищрений испытать на себе эту схватку, вступить в рукопашный бой, стремительный и беспощадный, в котором отчетливо ощущается каждый удар. Закон экзотизма, воплощенный в эстетике разнообразия, был впервые явлен в жестоком противостоянии разных культур и рас. В размеренном ритме дороги день ото дня будет проявляться антагонизм двух миров: порожденного нашим сознанием и явленного реальностью, того, о чем мечтаем, и того, что делаем; того, что желаем, и того, что получаем; станет осязаемым различие между поэтической метафорой покоренной вершины и изнурительным пешим восхождением на гору; между ручьями рифмованных строк, образующих потоки александрийского стиха, и реками, что впадают в море и теряются там без следа; между крылатым танцем мысли и монотонным шаганием по дороге. Все объекты и явления, встреченные по дороге, становятся частью двойной игры: ими завладевает путешествующий в мире слов писатель, и одновременно о них размышляет и рассуждает (порой сам того не желая) идущий по тому же маршруту путник.

Эта книга не станет ни поэмой о путешествии, ни путевым дневником странствующего романтика. На этот раз задача в том, чтобы в момент столкновения миров избежать раздвоения: у подножия горы – на поэта и альпиниста, на реке в лодке – на писателя и матроса, на равнине – на художника и геодезиста или на паломника и топографа – и ухватить тот миг, когда одновременно ликуют мускулы, радуются взгляд, разум и воображение; исследовать, в каких таинственных глубинах человеческого эти два разных мира могут соединиться (и могут ли вообще) и, укрепившись в своем единении, достигнуть абсолютной полноты.

Но возможно, они станут причинять друг другу вред, истреблять друг друга, до тех пор пока не будет сделан окончательный выбор в пользу только одного из них (а итог этой схватки не предрешен), и по возвращении придется отказаться от столь многообещающей двойной игры, без которой живому человеку не обрести единство духа и тела.

II

Маршрут не выбирают наугад. Для любого испытания необходим надежный трамплин. Чтобы путешествие обернулось увлекательным приключением, нужен хорошо продуманный план. И прежде всего мне следует воздерживаться от бесконечного пережевывания изначально сформулированного вопроса, ибо бывалый путник шагает уверенно, не проверяя каждую минуту, как там поживают его подметки.

Чтобы этот опыт доказал свою ценность, чтобы по возвращении не осталось ни малейшего повода для разочарований, чтобы путешествие задушило всякие сомнения, необходимо разложить весь маршрут на череду самых простых последовательных шагов. Дорога, которую невозможно одолеть с помощью механических приспособлений, которая покоряется лишь животной тягловой силе, пройдет десятки лье по равнине, пока не скроется за горизонтом, а когда упрется в подножие зубчатых гор, будет ломаной линией процарапывать склоны, огибать встречающиеся на пути озера. Она будет вязнуть в болотах, преодолевать реки вброд, теряться на гладкой поверхности скал. Отнюдь не следует выбирать страну с однообразным климатом. Хорошо, если временами будет по-настоящему холодно – до того холодно, что, когда задует степной ветер, испарятся последние воспоминания о теплом морском бризе; а иногда – нестерпимо жарко и влажно, чтобы ощущение сухой холодной погоды совершенно вытеснилось из памяти. Водный путь должен быть разнообразным по темпераменту: буйные гремящие потоки пускай вливаются в бескрайнюю полноводную реку, которая понесет воды дальше – в море, где растворится и усмирит свой беспокойный нрав. Пусть на пути порой попадаются безлюдные пустынные провинции, чью опустошенность нельзя объяснить тысячелетней древностью; пусть будут и другие, весьма густонаселенные, где буроватая, жирная, плодородная почва дает по несколько урожаев за год, силясь прокормить копошащихся на ней бесчисленных мыслящих паразитов – крестьян и чиновников. Внимания путешественника заслуживают некоторые малоисследованные места в Египте, еще не перекопанные вдоль и поперек и сохранившие следы истории, насчитывающей не одно тысячелетие; или ассирийские земли, территория древнего персидского царства, на восток от Леванта, – цивилизация более утонченная, но и более хрупкая. Есть и другие, совсем неизведанные, поросшие дикими непроходимыми лесами края, населенные негритянскими племенами, для которых еще не придумано европейских имен; да они и сами-то себя никак не называют. Наконец, есть еще одна страна – та, что своей макушкой упирается в полюс; вскормленная сладкими янтарными соками тропических плодов, она простирается от океана до большого горного плато. Но единственное на белом свете место, которое удовлетворяет всем требованиям – отчасти противоречивым, однако уравновешенным в своих крайностях, – это, несомненно, Китай.

Итак, маршрут будет пролегать через Китай – великую страну, могущественную императрицу Азии, воплощенную реальность, существующую под этим небом четыре тысячи лет. Но нельзя позволить себя обмануть: ни путешествию, ни стране, ни местному колориту, ни собственным ощущениям! Погонщики, носильщики, лошади, мулы, повозки, пузатые речные джонки – вся эта многочисленная свита, которая вот-вот придет в движение, нужна не для того, чтобы доставить меня в конечную точку, а чтобы непрерывно подпитывать жгучее, всепроникающее сомнение, заставляющее снова и снова задаваться вопросом: разрушается или укрепляется Воображаемое от столкновения с Реальным?

III

Ибо я живу в фарфоровой комнате, во дворце неприступном, сияющем, где блаженствует воображение. Это не метафора, не игра слов. Не знаю, захочу ли я потом как-то по-иному это описать. С давних пор всё ценное я несу сюда – в свой воображаемый дворец. Нет, я вовсе не пребываю в призрачном, сотканном из обрывков мыслей мире, очертания которого остаются неизменными, хотя и переливаются всеми красками в неосязаемой пустоте! Моя фарфоровая комната сделана из вполне вещественной материи – материи прекрасной и прочной, которую сперва измельчили, затем увлажнили, вымесили и дали затвердеть, придав ей округлые, выпуклые, плавные формы; ее можно разбить на мелкие осколки, но нельзя деформировать. Редкие вторжения в это негостеприимное пространство обследуют все его впадины и выступы, а затем заполняют пустующие закутки. Моя плотно затворенная, огнеупорная комната – надежное убежище, облаченное в броню из материала, своими свойствами родственного крепкой стали, – из фарфора.

И всё же эта комната не настолько непроницаема, чтобы в нее не могли заползти и расплодиться гадючьим выводком сомнения… Есть ли в существовании подобного эфемерного сооружения настоящая ценность? Сто́ят ли долгие размышления одного реального деяния, прорвавшегося сюда из грубой повседневности? Сплошные сомнения. Ядовитые сомнения, которые следует истребить… Или, быть может, заранее признать их победу? Последнее – страшнее всего.

Чтобы разрешить эти вопросы и покончить с повсеместным господством старой доброй Реальности, я покину родные чертоги, наполненные застывшими красками и музыкой. Потом, возвратясь в свой сияющий дворец, я, вероятно, буду думать, что приобрел отныне право на недеяние (во внешнем мире); что своими натруженными в походе мышцами, беспрестанными размышлениями и усердной работой воображения я заплатил сполна за внутренний покой и мое желанное заточение, откуда сомнения гонят меня теперь – изведать, насколько лаком внешний мир.

Конечная цель моего путешествия – снова она, та же фарфоровая комната, только отныне заслуженная, обретенная навсегда. Я отправляюсь в путь с единственной надеждой – вернуться обогащенным. Мулы, лошади, повозки, носильщики… когда преодолеваешь горный перевал, всё это малозначимо по сравнению с возможностью заглянуть за этот самый перевал и ответить себе на вопрос: снискало ли Реальное свою речевую силу и свой собственный вкус?

IV

Всё готово, но вправе ли я отправиться в путь? До сих пор я творил в мире воображаемого, был заклинателем эфемерных, летучих материй – слов. Вправе ли я творить в мире вещном и осязаемом, где любое усилие, любой созидательный акт перестает быть лишь делом чьей-то личной гармонии и требует материального воплощения, фактического результата, иначе он будет бесповоротно отвергнут…

Сильнее, чем когда-либо, охваченный сомнениями, испытывая головокружение и тревогу перед встречей с реальным, я методично, шаг за шагом, исследую каждый элемент будущего путешествия. Передо мной лежат реляции из экспедиций и географические карты, но они не точны и весьма условны, ведь в тех краях, куда я направляюсь, остаются неизведанными обширные области. Вот бурые, напоминающие гусениц, извивы горных хребтов; вот прочерченные сплошной красной линией, уже кем-то пройденные маршруты, утратившие тем самым свою ценность, а вот намеченные красным пунктиром – предполагаемые, возможно несуществующие, тропы. Голубые линии обозначают реки, зеленые – границы провинций и государств. Удастся ли обойти, преодолеть те и другие? Есть ли там мост через реку? А граница – это лишь формальность или свободный проход здесь запрещен? И наконец, как определить протяженность предстоящего пути? Стальное колесико курвиметра стремительно скользит вдоль извивающихся линий на карте, прокладывает себе путь, бежит впереди меня; неподвижная шкала прибора преобразует маршрут в бесстрастные цифры, с точностью до сотых долей. Однако эта точность обманчива: за каждым изгибом линии на бумаге может таиться несколько поворотов пути по равнине, а в горах их будет десять, а то и все двадцать. Но возможно ли проложить логическую связь между расстоянием, зноем, по́том, усталостью и азартом, между жаждой двигаться вперед и желанием повернуть назад? Не существует таких формул, никто не публиковал подобных замеров, нет никакой связи между весело бегущим по карте курвиметром и тем колоссальным физическим испытанием, что ждет впереди.

Наконец, подбираешься к той точке, в которой все неразрешенные вопросы, все неопределенности достигают кульминации и, покидая закрашенные участки карты (впрочем, вполне честной, ибо она признает свое несовершенство), отваживаешься двинуться дальше, по белым пятнам. Здесь не отмечены ни реки, ни дороги, ни равнины, ни горы. Но именно такие лакуны я выбираю для своего испытания реальностью. Выходит, чтобы укротить эту белизну, мне придется вновь погрузиться в мир воображаемого, который я только-только покинул? Заполнить неизведанную территорию своими фантазиями, а потом отметать несуществующее? Это я могу. Но есть и другой способ: исходя из имеющихся данных о местности, граничащей с белыми пятнами, вывести представление о том, что там должно находиться. Правда, тогда мы окажемся полностью во власти допущений, и возможно, неверных. Свободный полет воображения самодостаточен, в то время как нагромождения логических конструкций губительны для разума, если в них где-то закрадывается ошибка.

Ошибиться нельзя. За всеми словами, за всеми условными обозначениями, разбросанными по плоской бумаге, я должен распознать реальность – объемную, состоящую из камней и почвы, с горами и реками, находящуюся в конкретном месте земного шара. Разнородность этих многочисленных параметров, отсутствие единой, общечеловеческой, системы мер – вот в чем главная трудность; имеются отметки уровня воды в реке, даты таяния снегов за тысячу лье от маршрута моего путешествия, розы ветров (там, где они известны); следует также принять во внимание заморозки в горах и обходить стороной дождливые области на равнинах; разобраться, что лучше: на границе каждой следующей провинции заново нанимать людей из местных или собрать отряд в точке старта; вторые будут более преданны, но тогда придется тащить лишний скарб и провизию; а если менять людей, то менять ли их полностью или сохранять некий постоянный костяк на всём пути от Пекина до Бенареса…[3] И на чем буду передвигаться я сам? На лошадях, верблюдах, ослах, мулах, в паланкине или на своих двоих? Возможно, всеми способами попеременно, но в каком порядке? Еще важный вопрос: как поступать с деньгами? Стоит ли высылать наличность вперед по маршруту? И через кого: через крупных китайских купцов или через католических миссионеров? Брать ли с собой какие-то ценные вещи для обмена с жителями тех земель, о которых ничего не известно? И, наконец, оружие: не иметь его – безрассудно, а показать свою хорошую оснащенность – значит, спровоцировать ограбление… Даже после того как продуманы все детали, я едва вижу, что меня ждет. А между тем необходимо не только видеть, но и предвидеть. Предвидеть всё. Ведь я не книгу пишу.

Я вновь задаюсь ключевым вопросом: каков он – момент схватывания, момент соединения представления об объекте с самим объектом. Где зарождается эта связь, где вместилище твердой определенности (или тревоги), вместилище реального?

Уже сейчас я могу с уверенностью заявить: воображаемая реальность ужасает, она – мой самый большой страх. Ничто не сравнится с ночным кошмаром накануне отъезда. Надо как можно скорее пробудиться.

Вот я и в пути.

V

Шаги по дороге уверенны и упруги. От ворот постоялого двора дорога бежит вдаль и исчезает за линией горизонта, она словно движется сама и зовет меня последовать за ней. Расстояний пока не существует. Хочется не шагать, а бежать, и даже не бежать, а нестись вприпрыжку. Но подобное воодушевление длится недолго, через несколько часов темп меняется, невольно начинаешь осваивать навык долгой, монотонной ходьбы.

Темнеет прежде, чем приходит усталость. Засыпаешь счастливым, от того что завтрашний день обещает быть не хуже сегодняшнего. Светает прежде, чем приходит пробуждение. Встаешь быстро: только открыл глаза – и уже на ногах. Но теперь движения стали более размеренными, осторожными. Начинаешь задумываться о расстоянии. Однако ни о каких точных замерах или разделении маршрута на равные отрезки не может быть и речи. Западной метрической системе здесь не место: она лишала бы возможности наслаждаться вкусом экзотизма и к тому же приводила бы к постоянным ошибкам в расчетах; тут не меряют в километрах, милях или лье – только в ли.

Ли – мера удивительная. Это величина гибкая и переменчивая, она растягивается или укорачивается, подстраиваясь под путника. Если дорога поднимается круто вверх, то ли уменьшается, становится незаметнее: если путник увеличит длину шага, то увеличится и ли. Существуют равнинные ли и горные ли, ли для подъемов и ли для спусков. Задержки в пути и естественные препятствия, например броды или мосты, на которых взимают плату за проход, засчитываются как определенное количество ли. Таким образом, ли – это не эквивалент линейной протяженности в пространстве, но эта мера как нельзя лучше соответствует человеческому восприятию времени в пределах одного дня: десять ли – примерное расстояние, которое пеший путник преодолевает средним шагом за час по равнине.

Это я усвоил. Через час спрашиваю: «Сколько ли пройдено?» «Не меньше двенадцати», – отвечают мне. И вновь прилив сил, вновь хочется бежать вприпрыжку. Но вскоре приходится умерить свой пыл, я сажусь на лошадь. Она нервничает, а возможно, уже устала. Наконец-то привал. Со временем мой темп станет размереннее. Танцующих проходок будет меньше. Жесты, поначалу размашистые, приобретут сдержанность. Я примирюсь с усталостью мышц и с нарастающим чувством голода, мне будет одинаково хорошо и в седле, и в кресле на постоялом дворе. Постепенно все дни сольются в единый поток. Да и само понятие «день» утратит смысл, неизбежно вытеснится другой мерой – этапом, переходом, который нередко завершается за полночь.

Этап становится мерилом всего в дороге. Он властвует безраздельно – не над недвижимым миром, что подчиняется вращению светил, а над живыми тварями, смиренно несущими свою поклажу. Этап неумолим и самодостаточен. Но где-то там, вдалеке, изначально намеченная (воображаемая!) цель напоминает о себе глухим бренчанием бубенцов на сбруе мулов… Как же меркнет ее образ перед повседневной реальностью, которая, однако, неуклонно эту цель приближает! Не столь важно, куда именно ты целый день шагал, важно лишь, что в конце очередного этапа, на привале, давая отдых натруженной пояснице и мускулам, ты говоришь себе: «Хороший был сегодня переход».