Теория Бога

И, значит, не будет толка

от веры в себя да в Бога.

…И, значит, остались только

иллюзия и дорога.

(с) Иосиф Бродский

1

Я родился в самый ясный и теплый день октября в маленьком городке с численностью населения четыре тысячи человек. Городок был примечателен своим названием: Пустошка. С ударением на “о”. Но иногородние непременно ставили ударение на “у”, что невероятно раздражало местных.

– Но ведь от слова пусто! – восклицали приезжие, убедившись, что название города вполне ему соответствует. И действительно, в самом центре города можно было не встретить ни одного человека, особенно по вечерам.

Молодежь из города уезжала, ведь работать было негде. Некогда живой и развивающийся городок, возведенный на болоте, в стратегически важном месте – на пересечении международных трасс – угасал. Все стало разваливаться в девяностые года, когда люди массово теряли свои деньги. Пустошка постепенно лишалась градообразующих предприятий: химпромышленность, зернозаготовка, хлебокомбинат, молокозавод, сельхозтехника – все это ушло в небытие. И если бы я родился не в 1995-ом году, а в нынешнее время, то мой город рождения был бы иным, потому что даже пустошкинский роддом приказал долго жить. Женщины ездили рожать в соседний город – Великие Луки, и нередко становились матерями прямо в автомобиле. Однако, несмотря на все это, жизнь в Пустошке продолжалась…

Есть несколько версий происхождения такого пророческого названия. Официальной версией является местность – пустошь. До двадцатого века тут располагались болота и малопригодные для возделывания земли. Но с приходом советской власти топи осушили, а на их территории воздвигли железнодорожную станцию, с которой и началось развитие городка.

Вторая версия уходит корнями к почтовой станции “Старая Пустошь”, что соседствовала с болотами. Ее уже давно не существует, однако расположившаяся под боком деревня “Старая Пустошка” напоминает о сем славном заведении и намекает на жизнеспособность данной версии.

Третья версия происходит от названия птицы-пустошки, иначе именуемой как удод. Эти птицы гнездятся на болотах, а потому и данный вариант не лишен оснований. Я допускаю, что все три версии правдивы. Таким образом, сложив факты, я заключаю, что название Пустошка самое логичное и закономерное из всех возможных.

В двадцати минутах ходьбы от Старой Пустошки, на другом конце города, стоит церковь Преподобного Сергия Радонежского, построенная настоятелем храма и, по совместительству, отцом моей одноклассницы. По воскресеньям звон колоколов доносился до моего дома, и мы с мамой выходили на балкон его слушать. Звон был едва слышен, однако казалось удивительным, что он достигал нашего слуха из такой дали. Мы жили не так далеко от Старой Пустошки, вблизи железной дороги, и гораздо чаще колоколов слышали грохот товарных поездов. Нередко при прохождении состава все в квартире тряслось и, казалось, что дом вот-вот рухнет. Дверцы на высоком темном шкафу ходили ходуном, а стекла в старом серванте, который мама то и дело порывалась выбросить на помойку, раздражительно дребезжали. Мне было жалко и этот сервант, и шкаф, и старый палас, уже давно распадающийся на нитки. Но мать была полна решительности избавиться от опротивевшей старой мебели, доставшейся нам от родственников. И только отсутствие денег мешало ей купить замену старью.

В те времена, то бишь в начале нулевых, многие люди жили бедно, хотя жизнь и приходила в себя после катаклизма перестройки. Бедность уравнивала пустошан, а потому не ощущалась. Впрочем, голодать почти никому не приходилось. У многих горожан имелись свои огороды, на которых они выращивали картошку, капусту, морковь и другие овощи. Также держали скотину: гусей, свиней, кур. Кто-то даже держал коров, и нередко я наблюдал, как громадное стадо проходило по центральной улице, оставляя за собой пахучие следы жизнедеятельности. Славное было время!

Лучшего места для детства, чем Пустошка, вряд ли отыщешь на карте. На ее улицах царило спокойствие. Мелкое хулиганье, конечно, порой наводило шороху, но это было редкостью. Пустошка утопала в зелени и своим уютом привлекала городских. Летом сюда стекались москвичи и петербуржцы, чтобы отдохнуть душой, порыбачить на озере, сходить в лес по ягоды. В такие времена в городке становилось людно.

 Население Пустошки было меньше, чем во многих поселках в округе, и год от году оно сокращалось за счет переезда выросших детей. Большинство стремилось в столицы. Такая ситуация приводила к тому, что все друг друга знали. Сплетни расходились моментально. Кто с кем поцеловался, кто родил, кто развелся, кто кому дал в рожу – все это активно обсуждалось местными жителями за неимением грандиозных событий.

Но пусть немногочисленность населения Пустошки не смущает вас. Если ты где-то напакостил, это непременно становилось известно. Так, однажды в темное время суток я забрался по пожарной лестнице на школу, но, несмотря на всю мою осторожность и скрытность, я был разоблачен. Местные тети и бабушки работали оперативнее Первого канала, и весть о заблудшем сыне мигом оскорбила слух моей матери.

В школе я учился плохо, но не из благородного протеста системе – из-за лени. Мы с моим дружком одинаково забивали на уроки, отправляясь гулять и высматривать девчонок. В итоге, когда на следующий день нас спрашивали материал прошлого занятия, друг каким-то образом выкручивался, а я получал двойки. Видимо, сообразительность и память приятеля позволяли ему относиться к учебе безалаберно. Я же имел более скромные данные, и расплачивался за свою глупость красными росчерками учительского пера.

Однако не могу сказать, что меня это огорчало. Глупым я себя не считал. Мне просто требовалось больше стараться, вникать в предмет. А я совсем этого не любил. Мне больше нравилось шляться по заброшкам, исследовать неизвестные места и прокладывать новые пути. Но это требовалось много времени. Поэтому я сильно огорчался, когда мать позволяла мне гулять только час или два, после которых мне предстояло выполнение домашней поденщины: пропылесосить квартиру или принести воды из колонки. Я не хотел располагать только двумя свободными часами, мне требовалась полная свобода, даже если на гулянку я потрачу не более часа. Но мне везло: мама часто работала во вторую смену, и я умело пользовался ее отсутствием, предаваясь безделью с неистовым усердием.

Мама старалась меня контролировать: проверяла уроки, интересовалась успехами чада у классного руководителя, требовала отчета сделанного за день. Я был часто предоставлен сам себе и, конечно, нуждался в контроле. Однако регулярное мамино отсутствие сделало меня автономным: я научился себя занимать. Чтобы классно провести время, мне не требовалось чье-либо общество. Возможно, даже наоборот.

Иногда родительница принуждала меня к чтению. Я не любил школьную литературу, но что-то все-таки читал, однако книга не оставляла во мне следа, потому что изначально была неинтересна. Также я полностью игнорировал классное чтение. На уроках я играл в телефон, рисовал рожицы или докучал соседу по парте несмешными шутками. Разговоры о том, что хотел сказать автор, меня заставляли скучать. В литературных терминах я также путался, стараясь их скорее забыть, если уж запомнил. Но нельзя сказать, что литература оставляла меня равнодушным. Так, в седьмом классе я плотно взялся за серию книг “СТАЛКЕР”. Мой компьютер был слаб, и я решил, что раз не могу играть в “Сталкера”, то буду его читать. А еще говорят, что компьютерные игры негативно влияют на молодежь! Как бы ни так!

Думаю, что своей любовью к литературе отчасти я обязан бабушке Нелле – матери моей мамы. Без книжки в руке я видел ее только за плитой либо на огороде. Она прочитала множество книг, но в старости перешла на легкие однодневные романчики, потому что от серьезной литературы ее голова начинала раскалываться. Однако она помнила сюжеты многих прочитанных фолиантов, и нередко мы с ней обсуждали книги, которые я прочел только что, а она – тридцать лет назад. И, как правило, помнила их она лучше.

Бабушка жила в квартире на втором этаже через дом от нас, и с раннего детства я наведывался к ней как к себе домой. Иногда, чтобы перекусить чем-нибудь вкусненьким, а иногда чтобы проиграть деду в шашки. Там же смотрел мультики. У нас дома стоял плохой телевизор, и я прибегал к бабушке в семь утра в воскресенье, чтобы насладиться просмотром смешной истории. Это было единственное время за всю неделю, когда мультики были мне доступны. Они шли по одному из двух каналов, доступных пустошанам – по Первому. Чтобы насладиться просмотром, непременно следовало переждать ненавистное “Слово пастыря”. Нет для ребенка ничего хуже, чем заунывные речи старика, отнимавшие пять драгоценных минут, принадлежащих мультфильму! Но, как говорится, сначала было слово…

У бабушки Нины я бывал реже. Во-первых, потому, что она жила на другом краю Пустошки. Во-вторых, потому что в ее обществе я не ощущал большого комфорта, хотя условия проживания в ее доме выгодно отличались от квартиры Нелли – добротный дом с закрытым двором, свой огород, рядом озеро… Бабушка Нина меня очень любила, я это знал, но между нами нередко возникало недопонимание. Она несколько ограничивала мою свободу, зная о легкомысленности молодежи, и могла прочитать наставления, так как хотела научить жизни. Также она ругала японские мультики, которые я смотрел. Дескать, те негативно влияли на детскую психику. Все это сказывалось на наших отношениях. В конце концов, к посещению ее дома я стал относиться как к удовольствию, а как к долгу.

Бабушка Нина была набожной, ежедневно молилась на образа, носила крестик с иконкой. Однажды я остался у нее с ночевкой, но перед самым сном ей вздумалось окропить меня святой водой. Я пришел в возмущение.

– Бабушка! Зачем?! – вопил я, размазывая руками воду по лицу.

– Так боженька тебя защитит… – раздавалось в ответ.

 Я отвернулся, вытерся простыней и обиженно засопел в подушку. Подумать только! Без моего согласия! Тогда мне было только семь лет, но я уже не понимал, как обычная вода, над которой священник провел ряд манипуляций, оберегала от злых сил?

– Боженька тебя любит, – нередко говорила Нина, взяв меня за ладошки. Потом она крепко сжимала их и объявил во всеуслышание, глядя мне в глаза: – Работящие руки!

Я смотрел на свои нежные ручонки, и молчал. Мне не хотелось говорить бабушке, что я не испытываю тяги к труду. Меня к нему не приучили, потакая детской лени. Возможно, бабушка думала, что ее внук вырастет трудолюбивым. Однако и к работе, и к учебе, я всегда относился с большим пренебрежением. Как и ко всему, связанному с богом. Меня интересовали другие вещи.

А вот бабушка Нелля таких слов мне не говорила и дома икон не держала. Она не носила крестик, не молилась, не причитала. Но, несмотря на это, я видел, что она гораздо счастливее Нины. Она чаще смеялась, шутила, и ко всему в этой жизни относилась как будто бы проще. Хотя по логике должно быть наоборот. Но я еще не знал, что счастливые не нуждаются в боге.

Бабушка Нелля обладала жизнелюбивым нравом и прекрасной памятью, хранившей сотни присказок, которые она переняла от своей бабушки. Так, я мог приходить к ней обиженный или злой после размолвки с другом или негодующий на маму, я ворчал и бубнил. А бабушка тогда говорила:

– Ну! Ну! Шире грязь – говно припыло! – она насмешливо смотрела на меня поверх своих очков и своеобразно поджимала губы в ехидной улыбке.

Иногда бабушке становилось плохо. От сильных магнитных бурь и резкой смены погоды она чувствовала себя неважно. Я приходил к ней и спрашивал, как ее дела, а она отвечала:

– Наше дело телячье – обосрался и стой…

Бабушка Нелля обладала громадным запасом народной мудрости. Через ее присказки я лучше понимал жизнь. Они были куда привлекательнее нравоучений, а главное – полезней. Я уверен, у бабушки нашлась бы присказка, характеризующая и развод моих родителей, которая б смягчила общее впечатление.

Мама с отцом развелись незадолго перед поступлением в школу. Большого согласия между ними никогда не было и, полагаю, развод стал закономерным исходом их отношений. Отец постоянно находился в разъездах по работе, и все тяготы быта сваливались на маму. Он не приносил домой столько денег, сколько его коллеги, с женами которых общалась мама. Соответственно, у нее появлялись вопросы.

Денег не было, и первое время мы жили в весьма спартанских условиях. Я помню, как мыл руки: мама мне поливала их из ковшика над ведром. И конечно, она всей душой желала приобрести умывальник и новую мебель, вынести палас и вышвырнуть громоздкий телевизор. И она это сделала, когда заработала более-менее сносную сумму. Помню, как я не хотел избавляться от хлама, ибо привык к нему. Мама моим мольбам не вняла. И слава богу.

Я не замечал проблем родителей и весь трепетал от счастья, когда отец возвращался из мучительно долгих рейсов. Я показывал ему свои игрушки, катался у него на плечах и во всем хотел быть похожим на него. Он был для меня идеалом и образцом. Когда он собирался в дорогу, я ревел горькими слезами, обнимая его и вдыхая полной грудью смесь ароматов солярки, кабины и табака. Мы выходили с мамой на балкон и смотрели, как он садится в свою огромную фуру, как долго он буксует и не может тронуться с места. Я вжимался в маму и ревел во всю мощь, надеясь, что он никуда не уедет. Но он уезжал…

Отец принимал активное участие в моей жизни. Он звонил раз в неделю, интересовался успехами в учебе, делал подарки, которые бы не могла сделать мама. Он подарил мне велосипед и игровые приставки, а в пятом классе привез компьютер. Однако же не всегда отец сдерживал обещания: диван, на который он собирался прислать денег, в конце концов, мать приобрела сама. После развода наши отношения не изменились, за исключением того, что теперь я виделся с папой не дома, а у бабушки Нины.

Однако дома произошли некоторые перемены. Я стал замечать, как перед сном мама молилась иконке при свечах, чего раньше за ней не наблюдалось. Она всегда это делала в поздние часы, когда думала, что сын крепко спит… Мне казалось это чем-то очень странным и неестественным. Никогда ни мама, ни бабушка Нелля не проводили религиозных ритуалов.

Летом, после того, как я окончил первый класс, мама повела меня в церковь, где мы крестились. Моим крестным отцом выступил двоюродный брат, а крестной матерью – мамина подруга детства. Причиной этого шага стало плохое самочувствие матери после развода. Беспричинную апатию и бессилие медицина вылечить не смогла, ведь все анализы показывали норму. Привороты бабки-колдуньи тоже не сделали жизнь лучше. Тогда мать обратилась к единственному оставшемуся средству – к богу. Она решила крестить меня вместе с собой. Я не придавал этому никакого значения, а потому согласился.

Обряд проходил в том самом храме, звон колоколов которого мы слушали по воскресеньям. Помню, как я боялся сделать лишнее движение, и постоянно озирался на брата и маму в попытках понять, что на данный момент нужно сделать. Однако все прошло хорошо. Мы получили свидетельства о крещении и покинули церковь. Это был первый раз, когда я ее посетил.

– А ты крещеная? – спросил я у бабушки Нелли по возвращении домой.

– Не-а, – отвечала она, перелистывая книгу и не открывая взгляда от страниц.

– Почему? Это же помогает, – сказал я тогда.

– Детка, а кто его знает, помогает или нет? – бабушка на меня многозначительно взглянула. – Бывшая соседка родила девочку и почти сразу крестила ее. А в пять лет девочка упала с качелей и – насмерть. Ну, и помог ей тот крест?

Я не знал, что возразить на это. Судя по всему, крещение не давало никаких гарантий. Хотя его необходимость объяснялась именно усиленной защитой от невзгод. Зачем же тогда креститься?

– А ты веришь в бога?

– Не сказала бы. Я думаю, что есть какая-то сила над нами, руководящая процессом. А существует она в самом деле или нет, кто его знает? – сказав это, бабушка углубилась в дальнейшее чтение романа.

Бабушка Нелля имела широкие взгляды. Именно этим определялось ее отношение к жизни. Она никогда не судила ни о чем радикально. Я ей мог рассказать что угодно и не бояться наказания. Поэтому я и обратился к ней с таким деликатным вопросом. Однако и ее терпение имело границы. Как-то я к ней заявился с большим порезом от бутылки, которую сам же и разбил.

– Етиш твою так, – с укоризной в голосе приговаривала бабушка, обрабатывая рану. – Голова умна, да дураку дана.

Она относилась лояльно к чужим порокам и слабостям и всегда делилась тем, что имела. Но согласно церковному учению, моя бабушка Нелля должна была попасть в ад только потому, что священник не проделал над ней ритуал. И это меня возмущало. Человек неизбежно попадает в ад, если не пройдет таинство крещения – я содрогался при этой мысли. Кроме того, во избежание ада необходимо было молиться и посещать церковь, чего ни я, ни бабушка с дедом, никогда не делали.

За всю свою долгую жизнь в церкви бабушка Неля была лишь однажды – в детстве, по случаю похорон девочки из села, где она тогда проживала. Девочка очень неудачно поранила палец на ноге, у нее началась гангрена, но ее набожная мать воспротивилась ампутации пальца. После жизнь девочки можно было бы сохранить, отрезав ногу, но мать воспрепятствовала и этому. Она твердила, что это божье испытание…

Вот по такому скорбному поводу бабушка и посетила церковь. Она воспринимала храм не как дом божий, а только как музей. Родители ее были людьми, далекими от религии, как и многие в послевоенные годы, а потому не привили ей религиозного чувства. А если бы оно и зародилось, то вид пьяного настоятеля храма, валяющегося у них в огороде, развеял бы это чувство в одно мгновение.

2

Состояние матери пришло в норму. Вскоре она встретила своего будущего супруга, и через год ухаживаний мы стали жить все вместе. Мне не очень-то нравилось видеть в доме постороннего человека, но со временем я привык. С его появлением качество нашей жизни возросло. Теперь я ездил в школу на машине, а мультики смотрел на новеньком DVD. Павел был старше меня только на пятнадцать лет, и я воспринимал его не как отчима, а как приятеля. В свою очередь, мамин друг не стремился заменить отца, за что я ему очень благодарен. Он во всем поддерживал маму и не скупился на подарки для, хотя зарабатывал немного. Однако в трудолюбии равных ему найти было сложно.

Однажды Павел подарил мне трезубцы, как у Рафаэля из “Черепашек-ниндзя”, а в другой раз – крутую рогатку. Также по моей просьбе он сделал курительную трубку. Тайком от всех я высыпал в нее табак из маминой сигареты и попытался закурить, но только закашлялся. Позже мама обнаружила, что от трубки воняет табаком. Недельное проветривание на балконе не помогло! Мать не стала меня отчитывать, а только засмеялась во весь голос, отчего мне стало только хуже. Лучше бы отругала!

Вскоре после того, как мне стукнуло двенадцать лет, мы переехали в новую квартиру близ храма. Мама всегда хотела, чтоб я имел свою комнату. Личное помещение у меня появилось, да, а вот нужник находился на улице, на всеобщем обозрении, и был общим на для двух дворов! Ходить туда в тридцатиградусный мороз было незабываемым удовольствием… Деревянный сортир также служил творческой комнатой. Моя новая подружка нарисовала у дырки места для ног, несколько цветочков вокруг, а на дверце написала крупными буквами: “ТУВАЛЕТ”.

 В тувалете была шикарная слышимость. И нередко процесс очищения от скверны свершался под божественную музыку… И если на прежнем месте колокольный звон мне казался чуть ли не чудом, то теперь он изрядно нервировал. В колокола били усердно и долго, особенно по церковным праздникам. Даже тряска при проходе железнодорожного состава так меня не раздражала. Никакого благоговения перед церковью я не испытывал, хоть и был воцерковлен. Для меня храм оставался просто красивым зданием, и я не понимал, зачем его посещать. А людей в церковь ходило много. На Пасху или в Троицу у территории храма не оставалось свободного места – все пространство занимали машины. Люди приезжали из соседних сел и деревень, чтобы присутствовать на службе.

В это же время я начал задаваться вопросами, о которых не рассуждал доселе. Я уже давно знал, что существуют ад и рай, но серьезно не раздумывал над этими понятиями. Теперь же, несмотря на отсутствие четкой веры, я начал бояться ада, ведь попасть туда было так легко! Достаточно просто не соблюдать церковных обрядов. Однажды я спросил маму:

– Мам, а ты не боишься попасть в ад?

– Нет, – отвечала она, вытирая тарелки у раковины.

– Почему? Ведь он нас всех ждет… А там вечные мучения, страдания до конца дней и кипящие котлы! – когда я представлял все это, мне хотелось плакать.

– Вить, живи, как живешь, сегодняшним днем. А там… что будет – то будет, – ответила мама. Вероятно, ей было не до вечных вопросов. Хозяйство, работа, мое воспитание – это отнимало время. Она больше не молилась иконам и не посещала церковь.

Мамино беспечное отношение к аду я не понимал. Если избежать вечных мук было в моих силах, отчего бы не подстелить соломку заранее? Но обезопасить себя от ада оказалось гораздо сложнее, чем я предполагал.

Церковь говорит, что в ад люди попадают за грехи. Следовательно, чтобы не попасть в ад, достаточно просто не грешить. Но понятие греха оказалось столь обширным, что оставаться безгрешным было попросту невозможно, и это приводило меня в отчаяние. Грехом было обжорство, а обжираться я любил. Грехом являлось неверие в бога. Грехами были зависть, непослушание, гордыня, тщеславие, ложь, гнев, сквернословие и так далее.

За один день в школе я совершал грехов на несколько вечностей копчения в доменных печах ада. Не грешить получалось только в состоянии сна, да и в этом я не был уверен. Бог гневался за любую провинность, то есть грешил сам. И это звучало тем более парадоксально, ведь все верующие говорили, что господь – всемилостив. Как милосердный бог мог обречь меня на вечные муки только потому, что я разозлился или обожрался? Вопросов было больше, чем ответов.

Но все стало еще хуже, когда мужчина внутри меня начал заявлять о своих правах, и я открыл для себя новое препятствие на пути в рай – похоть. Этому греху я не мог сопротивляться, хотя честно старался. Фильмы и журналы эротического характера меня никогда не оставляли равнодушным, но теперь они вызывали особенный, жгучий интерес. Раньше, когда в мои руки попадалась порнография, я изучал ее с интересом, но как что-то запретное и далекое от реальной жизни. А теперь я желал быть участником событий, происходящих на экране.

Мое увлечение материалами до взрослых приняло пугающие обороты. Так, я купил сборник анекдотов Романа Трахтенберга только из-за фамилии комика… Но меня ожидало разочарование: под многообещающей обложкой я нашел только охотничьи хохмы…

Я стал замечать, что не могу оторвать взгляда от оформляющихся ягодиц своих одноклассниц и девушек постарше. Я очень стыдился своей новой страсти и всячески ее скрывал, но все равно неоднократно попадался. Надо мной насмехались друзья, но и они были подвержены новому пороку.

Тот тут, то там, я узнавал, что кто-то уединялся со своей рукой. Уличенный в этом парень не мог не стыдиться скверного поступка, и обычно поднимался на смех. Но все больше и больше ребят совершали это. Мне стало интересно, почему. Проверить это можно было только сделав то же самое. И ощущения настолько меня поразили, что в дальнейшем я, как ни боролся с собой, уже не мог отказаться от столь яркого и доступного удовольствия.

По моим представлениям, акт рукоблудия приближал меня к аду, буквально гарантировал его. К тому же, уединение с собой порицалось не только богом, но и обществом. И я давал себе обещание прекратить совершать греховное действо, но не выдерживал даже трех дней без него.

Христианство установило такие правила, которые просто невозможно соблюдать. Поэтому я начал сомневаться в боге. Однако вслед за сомнением приходил страх, что я буду расплачиваться за свое неверие в аду. А перестать верить в ад я был не в состоянии. За разрешением данного вопроса я отправился к бабушке Нелле.

– Бабушка, как ты думаешь, ад и рай существуют? – я практически плакал, произнося эти слова.

– Да кто ж его знает, детка? – отвечала она, чистя картошку. Овощи после очистки у нее были идеально гладкими и округлыми. Она мастерски снимала тончайший верхний слой. Ей пришлось научиться этому в детстве, чтобы ни грамма еды не пропало впустую.

– Но все говорят, что есть…

– Ха! А ты больше верь тому, что говорят, – после этого бросила картофелину в таз с водой и принялась за новую.

Я удивился. Моя бабушка намекала на то, что люди, говорящие про адские мучения и райское блаженство, врут. Но она одна, а их много! Не могут же все люди заблуждаться?