Крик

– Так я не собираюсь об этом никому говорить, вот кроме тебя. Ты же знаешь.

– А ты помнишь, что сказал папа Мюллер в том сериале? Знают двое, значит, знает свинья. А он понимал толк в следствии.

– Ну ты же не будешь болтать? – я и правда струхнула.

– Ты просто не должна была мне об этом говорить. Впрочем, правильно сделала, что сказала.

– Да я со страху. Сама запугает человека, а потом упрекает.

– Конечно, я – могила, и ты – могила. Но он-то про это не знает. Он-то знает, как люди раскалываются. Дятел – могила. Но ведь кто-то показал на все на это. И завертелось. И возникло это тульское дело. Ой, подруга, я удивляюсь, что ты еще добралась до Кипра.

– Ты что, с ума сошла? К тому же он ничего не помнит.

– Дай бог, если не помнит. Не помнит, а вдруг вспомнит. У пьяниц память не сразу просыпается. Но все равно просыпается. Будет думать о своих страхах, будет прокручивать, а он о них постоянно думает, не железный. И вдруг – бац, вспомнил. У меня, между прочим, по психологии пятерка.

Я и вправду уже тряслась от страха. Хотя не верила, что Олег может так поступить со мной.

– Ну и что делать, подруга, что делать. Может, обойдется?

И тут Алька выдала:

– Я считаю, что тебе нужно немедленно, ты поняла, немедленно улетать в Москву.

– Ты что рехнулась?

– Ты оглянись. Сколько народу по делу НК ушли на тот свет?

– А я-то тут при чем? Я-то при чем?

– А при том, что он передал тебе разговор с самим хозяином. Понимаешь, ты можешь привязать к убийству и самого хозяина. Ведь этот тульский убиенный был у отца хозяина. А через месяц его убивают. Это же мотив, да еще какой мотив. У нас на факультете все в недоумении, что хозяина не привлекают за убийство. Если ты ничего не понимаешь, то вспомни разные там голливудские фильмы. Там главное – мотив, и для них достаточно этого, чтобы посадить на электрический стул. Ну что-нибудь косвенное наберут, какую-нибудь чушь. И готово: сидит человек на стуле и дымится. А тут мотив, да еще какой. Целый мотивище. И ты – свидетель, который передает разговор обиженного и возмущенного действиями хозяина главы его безопасности. И все. И сидит хозяин пожизненно. Ты это понимаешь?

– Алька, ну не пугай, – взмолилась я.

– Да я сама напугана не меньше тебя. Потому что теперь я уже про этот разговор знаю. Я сама уже дрожу.

Мы подавлено замолчали. Она и вправду перепугала меня до смерти. И главное я вижу, что она и сама искренне боится.

– Алька, ну что делать? В море топиться что ли? Вода еще холодная.

И тут Алька говорит совершенно серьезно, даже мрачно.

– Тебе немедленно надо лететь в Москву. Немедленно.

– Когда немедленно? Прямо сейчас что ли?

– Именно прямо сейчас, не появляясь в отеле. И не возражай, а слушай. Ты сейчас, не доезжая до отеля, выйдешь. Скажешь, что тебе нужно. Я еду в отель, собираю твои вещи, ты ждешь меня, и мы вместе едем в аэропорт. А я в отеле узнаю расписание на Москву.

– Может все-таки не надо, Алька? Может это лишние страхи?

– Да ты что, подруга. Я тебе говорю, что я и сама боюсь. Ведь если что, здесь придушат или утопят в холодной морской воде запросто. И в Москве могут, но там уже все сложней. И для них большой риск.

– Ну действуем, подруга.

Мы остановили автобус у кафе. Я вышла и по схеме Альки пошла уже в другое кафе. А она поехала в отель. Через пятнадцать минут она вернулась, мы взяли автомашину и помчались вновь в аэропорт.

8

Нам повезло, самолет на Москву был через два часа. Билеты мы взяли без всяких трудностей. И пошли перекусить, так как я, несмотря на все волнения, изрядно проголодалась. Заказали покушать. Алька категорически настояла, чтобы мы взяли по сто пятьдесят коньку, конечно, на каждую.

– Сопьемся мы с тобой, подруга, – говорю.

– Ни черта мы не сопьемся. Когда постоянно стрессы, алкоголь, тем более коньяк, к организму не пристает. Вспомни Великую Отечественную. Там полагалось каждому по сто граммов ежедневно. И армия победила. И за всю войну ни одного алкоголика. Это уже при сытой жизни пить начали от безделья.

Мы, как уже по обычаю, первую налили чуть ли не половину. Чтобы без всяких затравок дошло до самого насмерть перепуганного сознания.

– Слушай, – будто очнулась Алька. – Мы же совершенно забыли про КПЗ и обезьянник. Подруга, тебя же там трахать будут, как нас пугали адвокаты. Поэтому приготовься, дорогая.

– Всегда готова. Может повезет, мент достанется. Увидят, что приличная женщина, к тому же генеральный директор. У меня, между прочим, удостоверение генерального с собой. С печатями фирмы. Какой-нибудь начальник и пожалеет. К себе возьмет в кабинет. Как помнишь, в той песне белогвардейской: «И девочек наших ведут в кабинет».

– Я думаю, это они лапшу на уши вешали. Для слабонервных. Мы же свидетели. И задерживать нас нет оснований. Ты находилась в ежегодном отпуске. Никуда не скрывалась и сам факт возвращения – это признак твоей лояльности. Даже Володьку Макаровского в аэропорту не взяли. Его арестовали через три дня после допросов. Так что не дрейфь, подруга.

– Я не дрейфлю, но как-то тревожно.

– А ты, если задержат, сразу звони Шнырю. Он же твой защитник. А если защитник, то защищай.

– И все равно тревожно, подруга. А тут ты со своей дедукцией. Может все-таки все не так? Может он и не вспомнит? А если вспомнит, неужели даст команду убрать? Ну не верю я в это. Хотя и страшно, подруга.

И я заплакала. Пытаюсь сдержаться, но слезы льются сами собой. Алька в испуге села со мной рядом, обняла за плечи, пытается успокоить, а потом сама разревелась. Так мы сидели в этой чудесной дыре под названием Кипр, два разнесчастных ночных менеджера, насмерть перепуганные, в слезах и соплях. Но коньяк мы все-таки допили. Нет, мы, наверное, сопьемся еще до Матросской Тишины.

9

Отцу я позвонила, чтобы он не отвечал ни на чьи звонки. И чтобы приехал в аэропорт меня встречать.

А Шнырь, сволочь, все-таки оказался прав. Когда мы стали проходить пограничный контроль, девица за окошком, посмотрев мои документы, вежливо произнесла:

– Вероника Николаевна Корнева?

– Она самая, – отвечаю как можно непринужденнее.

– Вам придется немного подождать.

– А почему, собственно? – опять как можно непринужденнее. Хотя уже понимаю, почему.

– Процедура такая, – говорит девица в окошке.

Я села в кресло и с ужасом стала ждать, когда наденут наручники и поведут трахать в этот самый обезьянник. Тут вспомнила про Шныря и позвонила ему.

– Как задержали? – удивился он. – И вы уже в Москве? Вам же еще рано. Мне даже сообщили коллеги, что вы в Лондоне.

– У меня дома несчастье. Но не в этом сейчас дело. Приезжайте, помогите мне, вы же мой адвокат.

В трубке напряженное сопенье. Потом, видимо поразмыслив, он говорит:

– Я бы приехал, но в данной ситуации, я не понимаю, чем я вам могу помочь.

– Как, не понимаете? Вы же мой адвокат. Приезжайте и заберите меня. Меня же могут в обезьянник.

– Могут, конечно, – произнес он неуверенно. – Но мы вас предупреждали.

– Предупреждали, но сейчас не об этом. Приезжайте и заберите меня.

– Подождите немного. Я вам перезвоню.

Прошло еще минут пять. Я все сижу. Хотела позвонить Альке, а потом подумала, что та сейчас с ума начнет сходить. А помочь ничем не может. Позвонила отцу. Он уже подъехал к зданию аэропорта. Я сказала, что у нас тут задержка, чтобы его не волновать. И тут позвонил Шнырь:

– Вероника Николаевна, вы меня извините, я тут уже со всеми посоветовался, но я действительно ничем в данной ситуации не могу помочь. Это, к сожалению, их право – задержать вас на двое суток. Как только вас задержат, я на эти незаконные действия напишу жалобу. Теперь, наверное, уже завтра. Потому что сейчас нет никакого начальства – уже двадцать один час.

– Значит, я буду в КПЗ, а вы начнете писать?

– Выходит так, к сожалению. Но таков закон.

Я от злости даже плакать не могу. Ну что за сволочь, я им перевела в контору очень даже немалые деньги. А он, гад, не может приехать. Он напишет жалобу, как у Володьки Макаровского. Он, значит, пишет, а я сижу.

– Да пошел ты, – и я нажала кнопку.

Надо сказать, он больше не перезванивал. Я уже почти смирилась с КПЗ, приготовилась морально, что меня будут трахать и, наверное, от усталости и страха как-то незаметно задремала.

Дремлю себе без всяких там сновидений и вдруг слышу – меня зовут:

– Вероника Николаевна, Вероника Николаевна.

Я открыла глаза, не пойму сразу, где нахожусь. Вижу, стоит передо мной высокий, очень даже симпатичный парень – в костюмчике от «Большевички», в галстучке. Лицо худощавое, почти мальчишеское, с легким пушком на подбородке. Ну никак не похож на бомжа в обезьяннике или на мента из отделения. Рядом стоит тоже молодой парень с кудлатой головой, в ковбойке и задрипанных турецких джинсах.

Я смотрю на них с удивлением и вижу, что парень в костюме от «Большевички» тоже, не скрывая удивления, смотрит на меня. И переспрашивает:

– Ведь вы Вероника Николаевна? Вероника Николаевна Корнева?

– Она самая.

– Следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Российской Федерации Новиков Павел Иванович, – и он показывает мне свою красненькую книжечку. Я заглянула в нее, намеренно стала не торопясь рассматривать фото.

– Похожи, – кивнула я имея ввиду фото. – Но на фото вы старше выглядите. И не очень выразительно. А сейчас, должна вам сказать, выглядите гораздо лучше. Но похожи.

– В глуши фотографировался. Потому и качество такое. С освещением плохо, – и улыбается, ну совсем мальчишеской улыбкой. Вообще у него лицо с матовым мальчишеским румянцем и губы пухлые. И такое впечатление, правда первое, что совсем не целованные.

– Я вам приношу свои извинения за задержку, но у нас такая практика. Вы нам очень и очень срочно нужны. И мы поставили так называемый красный флажок. Чтобы, как только вы прилетаете, вас придержали бы и нам сообщили. Вы должны завтра утром, к десяти ноль-ноль, вот по этому адресу прибыть на допрос в качестве свидетеля. Там все написано, – и он подал мне повестку. Я прочитала, намерено не торопясь. Куда уж тут торопиться было.

– Технический переулок, кабинет пятьсот такой-то. Правильно, да?

– Совершенно верно.

Смотрю на него и думаю, куда же он меня повезет. Это уже не в КПЗ, раз я сама должна в прокуратуру. Так что же тогда все это значит? И не верю и не пойму.

– Вы меня сейчас в КПЗ, да? А вы со мной будете до утра или как?

Он даже оторопел от неожиданности. Потом, наверное, все поняв, он и этот в задрипанных турецких джинсах, начали смеяться.

– Да никаких КПЗ, мы сейчас вас доставим домой, если у вас нет транспорта. Вы еще раз извините, что так получилось. Но у нас, правда, времени нет. Вы прочитайте повестку внимательно. Вы же свидетель.

–Так я могу домой?

– Ну, конечно. Мы вас сейчас подвезем. Мы на машине.

– Нет уж. Меня встречают.

Мне отдали документы, девица в окошке с искренним любопытством смотрит на меня. И они провели меня через зал, потом вывели на площадь. Я вышла и смотрю – стоит мой папахен. Я бросилась к нему. И эти ребята тоже подошли. Они поздоровались с отцом.

– А мы решили вашей дочери помочь, – говорит старший следователь по особо важным делам. – Машину вот прислали.

– Да я на своей «копейке», – говорит отец.

– Давайте мы вас до машины доведем. Нам так спокойнее.

Они довели нас до машины. Я иду впереди, а отец с ними болтает о чем-то, ну прямо запанибрата. Будто век их не видел, корешки, да и только.

10

Домой мы добрались уже к полночи. Отец сообщил, что Степка у Анны Егоровны. Конечно, уже спит, но я все равно позвонила.

– Спит, – подтвердила Анна Егоровна сдержанно. Так говорит, будто и не рада, что я вернулась, да еще и во здравии. А я не знаю, что и говорить. Немного помолчали. Я трубку не кладу, хочу ее расспросить как у Степки, как здоровье, что в садике, но почему-то язык не поворачивается. И тут она сама произносит:

– Ты не беспокойся. Со Степкой все хорошо. Он за то время, что ты отдыхала на Кипре, болел лишь однажды, обычное ОРЗ. Маму даже и не вспоминал.

Вот язва, может и вспоминал, но она это нарочно. Бог с ней, лишь бы помогала. Соображаю, о чем же ее еще спросить. Ничего на ум не приходит. Она на меня действует, как кобра на кролика. Даже на расстоянии. И тут она говорит:

– Знаешь что, Николай Иванович мне рассказал, как следователи к вам домой приходили. Думаю, что тебя будут в прокуратуру вызывать. Пусть пока Степка побудет у меня. А то ведь, не дай бог, еще домой придут, ребенка напугают.

Конечно, тут она права была, да и мне так легче, и я согласилась.

Позвонила Альке, как обещала, и все доложила.

– Так, – заключила Алька. – повестка, говоришь, в качестве свидетеля. Посмотри еще раз на повестку. И кабинеты какие.

Я еще раз посмотрела, назвала ей номер кабинета, фамилию следователя.

– Точно, – говорит. – Это тот кабинет и это тот самый гад, который допрашивал Володьку Макаровского. Ты с ним осторожней.

– Да он такой молоденький, лицо мальчишеское. Аккуратненький, в голубой рубашке, в галстуке, в костюмчике от «Большевички» Очень даже симпатичный. С ним даже в КПЗ было бы не скучно.

– Опять ты за свое. Нет, Верунчик, тебя мужики погубят. Вот увидишь. Ты ему не доверяй, это при общении с ними – главное. Мне моя бухгалтер рассказывала, что этот парень у них лучше всех разбирается в договорных и бухгалтерских вопросах. Он из ЦБК бухгалтеров допрашивал по фирмам. Там ведь их со всей России набрали, мне Володька рассказывал, не все в наших вопросах разбираются, а этот разбирается. Так что будь с ним предельно осторожной. С Чайкой, я думаю, все улажу, раз ты уже дома, не в КПЗ и тебя не трахают. Это ее успокоит. Не знаю, поверит – не поверит, но главное, что все пока нормально. Но ты мне завтра после допроса сразу звони, поняла?

– Поняла, поняла, ты Антону расскажи, что и как, я ему сама звонить не буду, чтобы не подставлять. Вдруг все-таки слушают и наши и те. И не знаешь, кто опаснее. Ну Алька, пока.

И тут Алька захлюпала носом. И слышу, ревет как белуга.

– Алька, да чего ты, все же идет нормально.

– Верунчик, я так жалею, что с тобой не полетела. Мне так за тебя страшно. Ты такая доверчивая. Ну, удачи. И хранит тебя Господь.

Последним словам я несказанно удивилась. Алька вдруг заговорила о боге.

Кипр. Чайка

Вечером, как обычно, начальник безопасности Крылов Сергей доложил мне о нахождении личного состава и самочувствии прилетевших на занятия.

– Полина Ивановна, – спросил он. – А как с Корневой Вероникой Николаевной? Она где у нас должна быть: в Лондоне или здесь в отеле?

– А черт ее знает. Она должна была прилететь сегодня или, наверное, даже завтра. Лобов что-то мне говорил, что он берет ее дня на два, на три, не больше. А тебя что беспокоит?

– В принципе ничего. Я так. для порядку. Мы ее должны будем встречать в аэропорту, или она самостоятельно будет добираться?

– Это ты со своим начальством решай и согласовывай. Он ее взял с собой, он и несет за нее ответственность.

– Ему лишний раз не позвонишь, Вы же его знаете.

– В конце концов, спроси у Астаховой. Они же в одном номере и подруги.

Через пять минут прибегает Сергей и следом за ним вышагивает Алевтина. У Сергея лицо озабоченное, если не перепуганное.

– Вот, – говорит, чуть не заикаясь. – Вот, – и показывает на Алевтину.

– В чем дело, чума кипрская?

– Алевтина Ивановна говорит, что Корнева улетела в Москву.

– Ну да, улетела. Чего тут такого? Звонила несколько минут назад. Она уже дома.

У меня сразу мелькнуло в голове: «Как же дома?» Ведь Деревянченко запугивал всех, в том числе и меня, что в Москве на погранпункте стоят красные флажки подле каждой фамилии работников НК. И их немедленно задерживают и в КПЗ.

– Что, она даже не в КПЗ?

– Да говорю же, дома. Минут десять как звонила. Просила не беспокоиться. Она из Лондона прилетела в аэропорт. Я ее встречала. И вдруг ей позвонил сосед, что у отца приступ сердечный и ей надо срочно лететь в Москву. Со Степкой некому, ну и отец.

– Вы что, с ума сошли? – разволновалась я. – Ведь была же команда: не вылетать ни в коем случае. Ведь сразу же арестуют.

– Так не арестовали же. Она уже дома.

– Нет, сумасшествие какое-то!

– Если мне не верите, давайте я ей позвоню, и вы с ней сами поговорите.

– Мне этого еще не хватало.

Я отлично знала, что телефон Вероники уже наверняка слушают. И любой разговор фиксируется. Да и что говорить. Не верить Алевтине не было оснований.

– Ну а следствие что? Ведь у нее дома следователи уже были.

– Она сказала, что ее вызывают на завтра к десяти часам на Технический переулок, на пятый этаж.

– Своим ходом? Я имею в виду – ее не задержали?

– Да я же говорю, она из дома звонила.

Смотрю на эту плутовку и чувствую, что-то здесь не так. И я говорю Сергею:

– Ну, видишь, все нормально. Она уже дома. У отца приступ, с ребенком некому. В общем, все прояснилось. Лобову сам доложишь, или я позвоню. Да может он уже в курсе. Она могла сама ему позвонить.

– Лучше вы позвоните, Полина Ивановна.

И Сергей вышел. А я смотрю на эту плутовку и так, с нажимом, говорю:

– Алевтина. Я же вижу, что здесь что-то не так. Без предупреждения, без разговора со мной. Не могла она очертя голову ринуться к черту в пасть. Вероника девочка ответственная. Может, что в Лондоне произошло? Может что с Лобовым? Тебе-то она точно сказала, что случилось. Давай колись. А то уважать друг друга перестанем. Тебе вот я скажу. Когда я смотрела на Лобова и на то, как он на нее смотрит, когда она вошла, я сразу почувствовала, что что-то между ними есть. Он на нее смотрел как кот на сметану. Да и она вошла танцующей походкой, и губы припухлые. Да и с собой он ее взял, будто без нее нельзя. Я же знаю его. Он и без нее сможет кого угодно к стенке припереть. А уж этого Тэди прижмет, так что тот запищит как кролик.

– Полина Ивановна, я вас уважаю, поэтому скажу то, что могу сказать. В Лондоне все было нормально. Правда, все нормально. А вот в Москву ей действительно надо срочно было. И отец, правда, круто заболел. И сын один остается. И главное: получилось все нормально. На погранпункте действительно стоят красные флажки против работников НК. Ее на некоторое время задержали. Но приехал следователь и вручил ей повестку на завтра на десять часов. Предложил даже доставить домой на служебной автомашине. Но ее встречал их сосед Сергей Сергеевич.

– Точно в Лондоне все нормально?

– Точно. Если хотите, позвоните Лобову.

Я набрала телефон Лобова.

– Слушай, – говорю. – У нас тут ЧП небольшое. Корнева в Москву улетела. Уже дома, завтра к десяти часам вызывают ее на Технический, на пятый этаж.

– А эти разговоры про КПЗ?

– Ее на полчаса задержали. Флажки действительно стоят против наших. Но приехал следователь, вручил повестку и предложил еще на служебной машине доставить до дому. У нее что-то с отцом и сыном.

– Она мне говорила про болезнь отца и про сына.

– Значит ты в курсе?

– В общем-то, в курсе. Но не думал, что она рискнет вылететь. Но теперь что, будем ждать завтрашнего дня.

Я смотрю на Алевтину, как она вся напряглась слушая. И окончательно пришла к выводу, что что-то здесь не так. Что-то она не хочет говорить. Или не может…

– Ты слышала, – говорю. – Он в курсе ее домашних забот. Но не думал, что она улетит.

– Так она и сама не думала. Сосед ей уже когда она в аэропорту была, позвонил. При мне это все было. А тут самолет прямо на Москву. А вам звонить – вы понимаете, что бы тут началось. А надо срочно. И рейс как раз московский. Тут про все страхи забудешь, когда и отец и сын. Вы же сами знаете, что это такое.

– Ты мне на жалость не дави. Порядок есть порядок. Особенно в такое время.

– Она мне сказала, чтобы вы не беспокоились. Она завтра же после допроса мне позвонит, а я вам немедленно доложу.

Технический переулок

Отец предложил довезти меня до прокуратуры на своей «копейке», но я решила добираться на метро, так надежнее. Прокуратура от метро совсем недалеко. А на машине, если попадем в пробки, опоздаем. А следствие еще сочтет это за побег, и в КПЗ для верности, чтобы не опаздывала. В бюро пропусков долго оформляли пропуск. Я еще удивилась, такая вроде грозная организация, все перед нею дрожат, а пропуск выписывают вручную, как в старые времена. Вот и кабинет номер пятьсот с лишним. И тут я вспомнила, что надо сходить в туалет. А то если вдруг, как обычно прихватит, сраму не оберешься. Подошла к дежурному на этаже, он мне показал нужное направление. И в туалете все, как в старые времена. Никаких ароматных салфеток, все примитивно. Нет, от этой примитивщины добра не жди. Когда вошла в кабинет, первым кого увидела был эта сволочь Шнырь. Сидит себе на стульчике, прямо рядом с дверью. За столом по-хозяйски расположился Новиков, рядом второй в задрипанных джинсах.

– Наконец-то, Вероника Николаевна. Что вы так долго шли от проходной до кабинета? – говорит Новиков.

Не стану же я ему объяснять, где была, и я скромно ответила, что заблудилась.

– Присаживайтесь, пожалуйста. Вот, ближе к нам. А ваш адвокат поместится рядом.

Шнырь протянул следователю какой-то клочок бумаги, размером с осьмушку. Как я позже узнала, это был адвокатский ордер. Он придвинулся ко мне и говорит:

– Рад вас видеть, что все благополучно. Мне следователь утром позвонил.

Следователь представился, представил того парня в задрипанных джинсах. Он оказался экспертом по экономическим вопросам, даже кандидатом экономических наук. Допрос начался скучно. Думаешь по фильмам и сериалам, что следствие это погони, стрельба, автомашины, кони и выстрелы в упор. А этот мальчик спокойно тюкает себе на компьютере. Фамилия, имя, отчество. Год, день и место рождения и так далее и тому подобное. На это вот выяснение ушло не менее получаса. Наконец следователь заполнил первую страницу протокола. И торжественно предупредил меня по какой-то статье, что я несу ответственность за отказ от дачи показаний и дачу заведомо ложных показаний. Когда он это все отпечатал, он позвонил и через минуту в кабинет вошел высокого роста дядечка, лет так под шестьдесят, высокого роста, широкоплечий, с грубым, но приятным лицом.

– Руководитель группы следователей по особо важным делам Генеральной прокуратуры Российской Федерации, ведущей ряд дел вашей НК, Бажов Захар Николаевич, – представился он и продолжал:

– Вероника Николаевна, перед тем как начать допрос по существу я хочу вам показать схему фирм и организаций вашей НК, чтобы вы имели представление, в какой организации работаете.

И они с Новиковым развернули передо мной эту самую схему. Я стала смотреть, где же это я работаю. В каком таком преступном сообществе. В общем-то, конечно, все было ясно и понятно. В центре, как паук в паутине торчала НК, и от нее стрелками отбегали подразделения и фирмы. В квадратах значились их названия. Вот ЦБК, управление ценных бумаг, казначейство, главное экономическое управление, управления и фирмы. Вот мое ЗАО, алькино ООО, фирмы Светки, Макаровского, Антона и так далее. От всех фирм линии к ЦБК и к другим управлениям.

– Вы свою фирму узнали на схеме, линии, которыми она соединяется с подразделениями НК, вам понятны? Что означают эти линии тоже понятно?

– Понятны, чего же не понять.

– Вы подумайте над этими линиями. Не торопясь так подумайте, когда будете давать показания. Причем больше думайте самостоятельно. Не очень надейтесь на советы со стороны.

– Я выражаю свой протест, – вдруг вскочил Шнырь. – Это давление на свидетеля.

– Где вы видите давление? Мы просто показали Веронике Николаевне, в какой компании она работает. Она же подобную схему никогда не видела.

– Не видела, – подтвердила я. И недоуменно посмотрела на Шныря. Думаю, чего он по пустякам суетится.

– Вот видите, вы нас понимаете, Вероника Николаевна. Думайте самостоятельно. Советчикам-то что, они соберут свой портфельчик и домой смотреть телевизор. И пить коньяк. А у вас могут быть другие дороги…

– Все-таки я вынужден отметить, что это давление на свидетеля, – не унимался Шнырь. – Прошу занести в протокол, – обратился он к Новикову.

– А как ваше мнение? – спросил у меня Новиков.

Я так была обозлена на Шныря. Этот Бажов верно говорит. Взять хотя бы вчерашний случай. Меня в КПЗ хотят поместить, а ему хоть бы хны. Или как адвокат Володьки Макаровского, Володьку в Тишину, а он домой телевизор смотреть и коньяк пить.

– Считаю, никакого давления, – говорю я. – Мне показали схему нашей НК, которую я действительно ранее не представляла и объяснили, что надо думать своей головой, не полагаясь на мнение других лиц.

– Вероника Николаевна. – говорит Бажов. Я многих свидетелей за свои сорок лет работы повидал. У меня такое впечатление, что мы поймем друг друга.