Крик

– Водка с пивом, как бы голова не заболела, – возражал профессор.

Но отец его успокоил.

– Водка качественная, Сергеевич. Даю гарантию. Верунька где-то там у своих олигархов достает по спецзаказам.

– Олигарх сейчас в Тишине, – говорит профессор. И смотрит на меня.

– Туда ему и дорога, – говорит отец, разливая водку. Потом смотрит на меня. – Тебе тоже налить?

– Нет. Боюсь, привыкну и сопьюсь. А женский алкоголизм, говорят, неизлечим, а у меня Степка и ты. Как вы без меня?

– Это ты верно, – улыбается отец. – Без тебя мы пропадем. Вот тут я спорить не буду.

Профессор тоже улыбается.

– Вот здесь и я с вами абсолютно согласен.

Они выпивают. С удовольствием закусывают. Отец улыбается и наливает по второй.

– Между первой и второй промежуток небольшой. Ты угощайся Сергеевич, угощайся. Как там у классиков? Вы ребята пейте, дело разумейте.

Профессор подхватывает:

– Вы ребята пойте, только гусли стройте. Славьте боярин и боярыню его белолицею. За тебя Вероника.

Профессор знает меня с детства. И звал меня всегда Верунька, как и все окружающие. Но когда узнал, что я стала генеральным директором, стал называть полным именем. И при встрече не только здороваться, но и слегка кланяться.

13

Позвонила Алька. Голос у нее против обыкновения вялый, чувствуется по всему, что они там, на Кипре в ожидании чуда устали. Спрашивает как бы нехотя.

– Ну чего там у вас?

– Без изменений. Меня из прокуратуры не тревожат, даже как-то скучно без них. Привыкла я уже к этому мальчику… А сейчас, Вероника Николаевна, у меня будет к вам такой вопрос, – передразнила я Новикова.

– Плюнь через плечо. А то тут же нарисуются. Ну у нас все в ожидании, но новостей никаких. Чайка твоей информацией обеспокоена. Насчет этого Ивана Ивановича. сказала, что слышит о нем впервые. Опять плевалась, что набрали разного мусора. В ООО, которое занимается проведением тендеров, могли бы все сделать по человечески. Хотя бы так, как с нашими фирмами. По крайней мере, говорит, здесь налицо порядок и есть с кого спросить. А тут и доверенность поленились подписать. Он ведь что угодно подписал бы, верно ведь?

– Конечно. Сидит как ангелочек, аналитик несчастный. Даже жалко его. Интересно, спрашивали его по договорам о нефти? У тебя мелькала его фирма? Я такую не помню.

– Я тоже не помню. А теперь что выходит, – говорит Алька. – ведь эту женщину, ну на которую доверенность была оформлена, могут запросто только за это привлечь, не говоря уже о самих тендерах. Ведь мошенничество и подделка документа. Совсем охренели.

И вдруг Алька всхлипнула

– Ты что говорю, Алька, ты что? Дома что-нибудь случилось?

– Дома все нормально. Валерий звонил, с мамой и Леночкой тоже все нормально. Но думаю, что ничего из наших надежд на влияние товарища Буша не выйдет. Не нужен Бушу наш олигарх. А если так, то надо думать что дальше делать. Кипр место благодатное для отдыха. Но не для постоянного места жительства без средств к существованию. А вот Светка, по-моему, выйдет замуж за этого грека. Она боится возвращаться. Я, говорит, уже много глупостей напорола со своими адвокатами-наставниками. Мне бы, говорит, как Верунчик – по фэйсу этому балаболке.

И она опять начала всхлипывать.

– Ну что ты, Алька. Я думаю, мы правда им не особенно нужны, – стала я ее успокаивать. – Ту же Светку допросили один раз, а потом будто и забыли. И документы фирм изымали у всех одновременно.

– Да, это временная слабость, – говорит Алька. – Не переживай, подруга. Между прочим, твой пример очень даже обнадеживает. Пойду с Антоном коньяк пить. Знаешь, он постоянно передает тебе приветы, и о тебе так беспокоится. Может ему все-таки дать твой номер, жалко мужика, – потом подумала и говорит. – Вообще, наверное, не надо. Что мы с тобой общаемся – это всем понятно, так и для дела нужно. А Антон станет звонить, подумают, что наверняка сговор готовят, как руководство заложить. Сейчас все подозрительными стали.

Кипр, Чайка

Эта концепция защиты адвокатов не нравилась мне с самого начала. И не только потому, что она была по сути своей подлой. Но еще и потому, что я видела и понимала, что нельзя обмануть сразу столько людей. Кто-нибудь из них, несмотря на свою юридическую неосведомленность, где-нибудь что-то узнает. Да и следствие с ними поработает, там и люди неглупые, и психологи хорошие. Все укажут и разъяснят. И тогда все рухнет, да не просто так, а с последствиями. И поэтому я решила на следующий день побеседовать с Деревянченко – не одна, а с ведущими генеральными основных фирм. Чтобы разобрать его претензии к Веронике, а заодно прощупать настроение и самих генеральных. И узнать, что они знают и думают по всем этим вопросам. Звонцова мне и раньше сообщала, что сомнения в том, чему их учат адвокаты, высказывала Астахова. И совершенно не исключено, что она уже до чего-нибудь докопалась. Она заканчивает юридический. Имеет знакомых в этой среде. Да и вообще, девочка очень сообразительная. Ей палец в рот не клади. Ну а что молчит пока, так опять же потому, что сообразительная.

Наши пришли первыми. Видно было что настроение у них довольно-таки приподнятое. Они расселись в креслах вокруг стола, весело пересмеиваясь.

– Отчего такие веселые? Дело что ли прекратили?

– Мы вспомнили, – говорит Вега. – Как Вероника грека этого приложила. И начали предполагать, как она могла приложить Шныря. Вон Алька говорит, что забыла ее спросить от волнения, каким предметом она его лупила. Но Вероника ей сказала, что лицо у Шныря было в крови.

– Я им предложила игру на правильный ответ, – смеется Алька. – И варианты совсем различные. Я лично считаю, что Верунчик использовала свою руку, вы же сами сказали, что она у нее тяжелая. А вот кровь на лице… Я думаю, что в руке у нее была авторучка. Она забыла, что авторучка в руке. Там же расписываться нужно было в протоколах. Ну и влепила все что было.

– А я вот, – смеется Светка. – Предложила вариант с кольцами. Рука с кольцами.

– Да я тебе говорю, – тут же возразила Алька. – Не носит она кольца. Она же не замужем.

– Ну и что, что не замужем. Некоторые женщины все равно носят, чтобы не приставали.

– А она не носит. Вспомни, когда она нам прически делала…

– Ну, вспомнила. Есть у нее кольца. Полина Ивановна, помните? Она же и вам прически делала.

– Вроде я колец не видела, – и вдруг я вспомнила. – А вот сумочка у нее… Она такая небольшая и ей очень даже удобно.

– Верно, Полина Ивановна! – закричала Алька. – Очень даже удобно.

Тут я рассердилась на них.

– Хватит смеяться глупостям. Вот нам сейчас Деревянченко Петр Данилович все и объяснит.

И тут входит сам Деревянченко. И по нему видно, что настроен он решительно и серьезно. Поздоровался сухо. И всех так окинул грозным взглядом.

– Петр Данилыч, как там здоровье господина Шныря? – протянула Алька. – Выживет или как? Может нам уже сброситься на венок?

– Алевтина, прекрати, – прикрикнула я на нее.

– Иронию считаю неуместной, – грозно начал Деревянченко. – Шнырь, между прочим, был в травмпункте и все побои зафиксировал.

– Может он и в клинику уже лег? Срочная операция, или еще чего там? Глядишь, и инвалидность заработает, – не унималась Алька.

– Алевтина, – уже по настоящему рассердилась я. – Уймись, наконец.

– Все, молчу, Полина Ивановна. Молчу.

Деревянченко хотел ответить, но я его прервала.

– Петр Данилыч! Да хватит уже. И вы тоже, – крикнула еще раз на Альку. – А ты, Петр Данилович, лучше говори, что дальше делать.

– А что делать? Выделим мы ей другого адвоката. Вот и все. Договор я думаю, вы с нами не собираетесь расторгать. А у не договор не со Шнырем, а с бюро.

– А если она не согласится?

– Как не согласится? Она что, по фазе что ли сдвинутая? Да следствие ее сразу вокруг пальца обведет, там очень и очень неплохие специалисты. Запутают ее – и в Тишину.

– А этот новый будет гнуть все ту же линию? – уже серьезно спрашивает Алька.

– А ведь верно мыслит, шельма, – удивилась я.

– Какую такую линию? – вроде не понял Деревянченко.

– Тупую. Вот какую.

– Что значит тупую? Ну ошибся Шнырь с этим постановлением саранской налоговой. Ошибся, признаем. А что там еще может быть?

– А узнавание цен на нефть через «Ведомости»? Это по контракту на сотни миллионов рублей. Что может быть тупей?

– Ты полегче, полегче девочка.

– А что легче? Тупо ведь. А заключение договоров с клиентом, которого никогда не видел? И опять на сотни миллионов. Это не только у нее, это же и у Макаровского. Следователь посмотрел на эту тупость, и говорит, что может вам психиатрическую экспертизу назначить?

– Это незаконный следственный прием. А они, как воробьи, на него купились.

– Макаровский-то не купился. И оказался за решеткой. Вы нам как это объясните?

Алька аж кричит на него.

– Неужели вы не понимаете? Это же примитивный следственный прием.

– За решетку, это уже не примитивно. Это очень и очень действенно. После этого человек сразу начинает умнеть на глазах. Даже те, кто смотрит на это со стороны. А мы не со стороны. Это может коснуться каждого из нас.

– Петр Данилович, – говорю я. – Генеральные действительно волнуются. И эти ответы – они выглядят туповато. И пожалуй даже дико для специалиста.

– Следователи ведь не специалисты.

– Но и не тупые. А очень даже хорошо подготовленные молодые люди.

– Да там пацаны в основном, набрали со всех деревень страны.

– Может и пацаны, но соображают.

– Это же обыкновенные следственные приемы. Но надо придерживаться своей линии. И все тут. Они свое – вы свое. Такова общая линия защиты. Главное стоять на своем. И ничем они вас не опровергнут.

– Вот так и Шнырь твердил Веронике, – говорит Алька. – Общая концепция, общая концепция.

– И что вы этим хотите сказать?

– А то, что с этой общей концепцией мы все окажемся за решеткой.

– Ну знаете ли… Это уже ни в какие ворота! Вы понимаете, что вы говорите?

– Вполне, – жестко говорит Алька. – Вы или ни черта не понимаете в таких делах, занимались там разными гопстопами да хулиганами, или эта общая концепция – та еще концепция.

– Вот это Алевтина, – думаю. – А ведь почти просчитала всю эту хренову концепцию.

Деревянченко смотрит на меня, будто ища поддержки, и, показывая руками на Альку, почти кричит с возмущением:

– Нет, что она говорит! Да как ты смеешь! Ни черта не понимаешь в этих вопросах. А лезет мне указывать!

– А что тут такого? Не вели вы никогда такие дела, вот и все. У адвоката, у каждого своя специализация. Я так слышала. А вы в адвокатуру пришли из милиции. И ваши в бюро большинство из ментов. И откуда вам знать про сложные хозяйственные дела?

– Ты меня учить вздумала?

– Только не надо: «ты». Вот разу видно, что вы из ментов бывших. Это для них мы все – «ты». Фирменный прием вежливости и изысканности в обращении. Сразу на «ты». Мент он и в адвокатуре мент.

Деревянченко побагровел и стал угрожающе надвигаться на Альку. Вижу, что он и вправду начал терять контроль над собой. Я бросилась к нему, обегая стол. Антон вскочил с кресла и двинулся к Деревянченко. А Алька вместо того, чтобы отступить, вдруг ринулась Деревянченко навстречу.

– Вот она где ментовская натура себя выдала. Вот она. Ну что, попробуй, ментяра поганый. Слабо? Или ты привык, когда руки у человека в наручниках? Слышала от ребят по курсу о твоих подвигах. Они тебя гада пробили по своим каналам.

Деревянченко стал багровым, как буряк в кастрюле. Остановился против Альки, но что-либо предпринять не решается.

– Ну, я бы в другом месте тебя бы поставил…

– В позу Ромберга что ли? – смеется Алька нагло.

– Стерва, ну стерва!

И тут выскакивает перед ним и Алькой Антонио. И сдержано, но жестко сквозь зубы.

– А ну извинитесь перед женщиной.

– А это видел, – показывает ему кукиш Деревянченко.

И Антонио коротко бьет его куда-то в живот кулаком. Деревянченко согнулся пополам. И упал около моего стола. Я уже, когда бежала к ним, успела нажать кнопку охраны. Но они на первом, а мы на четвертом. Пока они бежали, Алька вдруг подскочила к шкафчику, где у меня стояли бутылки со спиртным. Схватила бутылку виски и к Деревянченко, и давай поливать его голову и лицо. Вбегает охрана. А эта бесовка кричит:

– Пьяный, набросился на нас, сволочь.

Сергей и второй парень в недоумении уставились на все происходящее. Но я была уже возле Деревянченко и говорю:

– Спьяну чуть не подрались. Помогите ему, – киваю я на Деревянченко.

Тот вскочил лиловый от возмущения. И пытается охране что-то объяснить. Но Сергей говорит ему:

– Но от вас же действительно, как от бомжа на вокзале…

– Да это она, сволочь! Она, сволочь, – и тычет рукой в сторону Альки.

Я взяла Деревянченко за одну руку, Сергей взял его за другую. Посадили в кресло. Своим машу рукой, чтобы убирались к чертовой бабушке из кабинета.

Деревянченко понемногу стал приходить в себя. А я умышленно держу себя с ним отстранено и сухо. В конце концов мы ему платим, и клиент всегда прав. За такие деньги можно найти себе и других, более успешных адвокатов. Достижений я пока не видела. Он сидел, даже не пытаясь оправдываться. Гнев прошел и видно он тоже начал думать.

– Петр Данилович. За моих генеральных я, конечно, искренне приношу вам извинения. Но я думаю, вы понимаете, что клиент всегда прав. И как на них не гневаться, они беспокоятся за свою судьбу – Макаровский арестован, Перелезин арестован, Паршина арестована. Они считают, что следующие в этом списке могут быть они. Что вы на это скажете?

– Следствие усиливает давление. Это совершенно очевидно. И аресты – они носят, как бы даже устрашающий характер.

– Конечно, устрашающий. Сомнений нет. Они знают, что делают. Но видно по всему: или им разрешили все это делать, или они чувствуют себя очень уверенно. Я имею в виду доказательную базу. Я не специалист, вам, конечно, виднее, но, на мой взгляд, дело именно так и обстоит. И причина ареста того же Макаровского – именно его невнятные объяснения по событиям. Вы же видите – девочки до этого додумались. Та же Алевтина Астафьева. Пока она только догадывается. Но она просчитывает эту вашу концепцию. Она ее просчитывает, если уже не просчитала – только из осторожности не говорит прямо. Девочка умеет думать, вы же видите.

– Стерва она, – злобе Деревянченко не было предела.

– Может быть и стерва. Но она умеет думать. Вы же видите. И сведений о вас сумела собрать достаточно. Это тоже говорит о ее способностях. Скажу прямо, она у меня самая способная из генеральных. Не считая Вегу. Тот отдельная статья. И, я вам скажу, в делах очень порядочная. Но девочка не хочет в Тишину. У нее мать, ребенок. Сама красавица. Понять ее можно. Я ее не оправдываю. А вы, между прочим, наверное, по ментовской привычке, контроль над собой потеряли. А она, между прочим, генеральный директор очень солидной ООО в составе НК.

Деревянченко, видимо не ожидая такой выволочки, притих и выглядит растерянным. А я по опыту горькому и немалому знаю, что с наглецами следует быть еще наглей, они этого, как правило, не ожидают.

– Но я и сейчас считаю, что наша концепция правильная. И наша основная цель – чтобы хозяин вышел из Тишины. Я думаю, в этом отношении у вас нет возражений.

– Возражений, естественно, быть не может. Но успехов пока немного. А если говорить прямо, то их вообще нет.

– Как нет? Макаровский стоит на своих показаниях, Перелезин тоже. Да и Паршина показывает то, что надо. А то, что они под стражей, это нам даже на руку. Если говорить откровенно. Тем, кто защищает непосредственно хозяина.

– Вы имеете в виду Падалку и его группу?

– Да, их. Между прочим, они нашу позицию в отношении генеральных прямо проводят по делу. Это тоже их основная линия защиты. И аресты генеральных им в строку.

Вот, думаю, сволочь. А что кто-то будет сидеть из-за этой концепции, ему по барабану. Но я ему, конечно, ничего не сказала. Понятно, по какой причине.

– Но вы с генеральными поосторожнее. Они все-таки генеральные НК и ваши клиенты. А клиент всегда прав. Так кажется у вас в вашем моральном кодексе адвоката. Или я ошибаюсь? И некоторые генеральные об этом тоже знают. Некоторые.

– Но занятия с ними в принципе закончены. Мы же решили, что будем на Кипре ждать, чем закончится восьмерка и приезд Буша. А как с их замужеством?

– У Звонцовой может что-то сложится с ее не то греком, не то турком. А вот Астаховой иностранцы не нравятся. С ней бесполезны все эти шуры-муры.

– Но ведь Вега останется за границей точно. Ему-то совершенно ни к чему возвращаться. Так что не так уж и плохо. А те, кто арестован… Будем добиваться освобождения. Различными жалобами. Да и все наши, и зарубежные СМИ на нашей стороне. Крик по всему миру идет о расправе над НК. О политическом заказе. О нарушении прав человека. А в этом случае больше арестованных – сильнее крик. Я верю в успех.

2

Как только за Деревянченко закрылась дверь, я тут же позвонила Лобову. И рассказала обо всем что произошло.

– Значит, генеральные начинают догадываться об этой самой концепции.

– Конечно, догадываются. Астахова, например. Она же учится на последнем курсе юридического.

– В каком она?

– По-моему не в твоем.

Он засмеялся.

– Да уж не надо. А то она быстро там организует акции под любимым народом лозунгом: «Вор должен сидеть в тюрьме». А пока хлопцы ходят на демонстрации исправно и с удовольствием.

– Я тебе про наших генеральных так скажу. Они, прежде всего, народ порядочный. Что Макаровский, что эти девочки. И даже, на удивление, неглупые. Между прочим, и Астахова и Корнева, став генеральными, действительно неплохо справляются со своими обязанностями. Не поддались на обналичку. Хотя я грешным делом им рекомендовала. Ведь они и сами на этом зарабатывали. И они оказались правы. Следствие сейчас шерстит на эту тему генеральных. Они же все у них под колпаком. И счета в банках и производственные связи. Мне же представили адвокаты ту схему, которую следствие составило о нашей структуре и связях. Ничего не скажешь – точно вычертили.

– У них, конечно, есть специалисты. Думать иначе – просто глупо. Так что по твоему мнению – точно надеяться на девочек не приходится.

– Думаю, нет. А выйти замуж на Западе есть шансы и желание вроде у Звонцовой. У нее кажется, получается с этим греком или турком. Астахова вряд ли, хотя она блондинка и ее с восторгом замуж возьмут. Но она по своему, так сказать, менталитету не хочет покидать Россию. Она же понимает, что если останется, то сразу красный флажок и розыск через Интерпол. Про Корневу ты сам знаешь. Она уже в Москве. Аккуратно ходит на допросы на Технический, без опозданий. Она девочка обязательная. Ты это сам знаешь.

– Что я знаю? – и удивление и недоумение в голосе.

Но старого бухгалтера и на личных взаимоотношениях не проведешь. Не напрасно, ой не напрасно он брал Веронику в Лондон.

– Кстати все забываю тебя спросить. Как там дорогой Сэм? Долго упирался.

– Да как увидел Веронику Николаевну, так сразу и раскололся. Теперь умоляет меня, чтобы я заставил Корневу вернуть ему первый экземпляр указания. Ее же допрашивают. А вдруг она все следствию выложит?

– Кроме нее про это письмо знает лишь их бухгалтер. Она видела письмо, но копии у нее нет. Но она тертый калач. Ничего не знаю – и все. А Вероника, девочка порядочная, она никому пакостить не станет.

– Но я Сэма на всякий случай держу на этом крючке. Чтобы не зарывался в следующий раз без спросу. Лорд хренов. Но ладно это частности. А что теперь у нас по делу получается?

– А по делу получается пока плохо. Надеяться на концепцию Деревянченко с достоверностью нельзя. Правда в его доводах и подлый успех. Чем больше генеральных арестовано, тем лучше для хозяина. И мировые СМИ и наши будут кричать о политическом заказе, о разгроме НК.

– Оно, конечно, так, хотя и подло. Но мы средства на СМИ не жалеем. Сама лучше меня знаешь. Ну а если что фундаментальное. Это восьмерка в Петербурге. Приезд Буша и прочих. Это действительно серьезный момент. Я думаю они нашего нелегала должны прижать. Не захочет же он испортить отношения со всем Западом, из-за какого-то там олигарха.

– Будем надеяться. Как говорится, может быть, стороны найдут компромисс. Надеюсь, меры принимаются на самом высоком уровне. Нелегал должен сдаться.

Технический переулок

Началась восьмерка и на экране телека стали мелькать разные деятели и, конечно, Буш, Кондолиза Райс и наше руководство. Вот президент США посещает каких-то там наших правозащитников, и отец тут как тут:

– Вот скажи мне, профессор, вот с точки зрения исторического материализма и логики, должны ли мы гнуться перед разными там Бушами и Кондолизами Райс?

– А с чего ты взял, что мы гнемся? Мы сотрудничаем с ними на равноправных условиях. Они к нам с уважением.

– Они-то с уважением, но сквозь зубы. А вот смотри, как мы себя ведем – разные там наши либералы и старушки-правозащитницы.

– Ну, обыкновенно.

– Вот ты не наблюдательный. Не обыкновенно, а с еле сдерживаемым почтением, где-то на уровне холуйства.

– Преувеличиваете.

– Ничего не преувеличиваю. Они ведь нас не на каждый саммит приглашают. И почти не скрывают своей к нам снисходительности. И это кто? Это те, которых мы в Великую Отечественную освобождали от Гитлера. Они ведь все «хенде хох» и «да здравствует великий рейх».

– Преувеличиваете, Николай Иванович. Там же тоже было сопротивление.

– Да разве это настоящее сопротивление? Ты назови мне хоть одно сражение или защиту города, где они сражались бы, как Брестская крепость, Ленинград, Севастополь. Возьми Париж. «Хенде хох» – и фюрер едет в Компьен, подписывает с французами позорный мир и делит Францию на две части. И обе части начинают воевать с нами.

– Что поделаешь, вермахт к тому времени был в зените мощи и славы. Он ведь и нам в первые месяцы войны дал жару. Драпали аж до Москвы, а потом до Волги. С этим вы, надеюсь, не будете спорить?

– Не драпали, а отступали с боями, с переменным, между прочим, успехом. Вспомните, даже в первые месяцы войны, в сентябре Жуков освободил Ельню. Это в первые месяцы.

– Освободил, а ведь потом опять драпали.

– Ты осторожней, осторожней, – начал закипать отец. – Драпали. Мы это отступление сами так называли. Это не немцы выдумали – драпали. У них и слова такого нет. Это же мы сами – те самые бойцы, которые дрались как надо.

– Видишь, ты сам говоришь, что это наше слово. Горькое, но наше.

– Да, мы можем так говорить, а другие не имеют право.

– А я что, другой что ли? – возмущается профессор.

– Ты другой, потому что ты демократ.

Вижу, сейчас начнется столкновение местного значения. У нас в соседнем подъезде случай был такой. Два фронтовика, оба с одного 2-го Украинского фронта. Тоже сидели дома, выпивали и вспоминали былые дни. Причем один пришел к другому починить форточку с инструментами и материалом. Он починил форточку и после этого они сели выпить. И заспорили по поводу ленд-лиза и его значимости для победы в войне. Один утверждал, что без ленд-лиза мы бы войны не выиграли, а другой, что ленд-лиз – это дерьмо и победа была бы и без него. И до того доспорились, что схватились драться. И тот, что пришел с инструментами ударил однополчанина стамеской. Но, к счастью, выжил ветеран.

Отец наверняка готов был сцепиться. А профессор был хоть и обидчивым, но глубоко мирным. И он обычно просто уходил обиженным. Я их потом мирила, потому что отцу одному совсем плохо. Я видела это. Причем вставать на чью-либо сторону тоже было опасно. Отец яростно набрасывался на меня, когда я принимала сторону профессора, а того в одиночестве оставлять было нельзя, мне было его просто жаль. Поэтому я бросалась к ним с каким-либо предложением. Чаще всего, конечно, с предложением выпить. Я подбегала и говорила:

– Что-то у вас на столе ничего, – и на отца. – Ну ты куда смотришь? Приглашаешь в гости, а на столе лишь рыба и пиво.

– Тебя не было, я что нашел, то и поставил. А от выпивки он отказался.

–Ты же сам хорошо готовишь. Поленился, да. Как же вы так профессор? Как же можно дискутировать без подогрева? К тому же врачи советуют по сто грамм, особенно пожилым.

– Ну не каждый же день, Вероника.

– Как будто вы у нас каждый день бываете.

И я ставила на стол водку и что-нибудь закусить – колбаса, сыр, ветчина – что было в холодильнике.

– Ну, если и ты с нами, – деликатно говорил профессор.

– Обязательно, обязательно. У меня такое настроение сегодня.

Я садилась с ними, и приходилось немного принять. Просто очень жалко было отца.

После этого дискуссия проходила уже спокойнее. И начиналось почти мирное обсуждение телевизионных событий.

– Ты меня, конечно, извини, Сергеевич, за резкость, –говорил отец. – Но меня так раздражают позиции наших либералов перед Госдепартаментом. И их полное холуйство. Они на наше правительство – чуть что, сразу жалобы и письма в Госдепартамент. Это на свое же правительство. А те, видя такое холуйство, и ведут себя как плантаторы. Не надо забывать, что еще каких-то сто лет назад в Штатах было рабство. Настоящее рабство. И вот теперь эти янки учат демократии весь мир. Согласись, ведь всего каких-то сто лет. Может, я ошибаюсь, скажи как историк.