Крик

2

Когда я вошла, Алька разговаривала с каким-то довольно представительным мужчиной, который сидел перед ней, чуть ли не мурлыкая, не спуская глаз с ее ног. Они сидели за кофейным столиком. Мы для приема партнеров мужского пола с Алькой договорились так. Когда посетитель нам был нужен, садились за кофейный столик, чтобы было очевиднее наше обаяние. Когда клиент был нам неинтересен или в нас заинтересован, мы принимали его сидя за обычным офисным столом. И, надо сказать, система действовала эффективно. Мужчина, отмурлыкав последнюю фразу, встал и стал усиленно откланиваться. Алька подписала ему пропуск, и с улыбкой протянула его.

– Так я надеюсь… – с улыбкой откланялся мужчина.

– Я подумаю, – с улыбкой отвечала Алька.

Когда за мужчиной закрылась дверь, Алька сказала:

– Такой противный, а ведь поди ж ты, надеется на успех.

– А чего он желает?

– Мы отгрузили еще в прошлом году на одну из его фирм нефть для продажи. В ответ он должен был поспособствовать приватизации дома отдыха для одной из наших фирм. Но сейчас наши приватизацией заниматься не желают, не до этого. Это был проект руководства. А долг за нефть остается. Вот он и суетится.

– А чего ты его за этот столик посадила?

– Да торопилась, – засмеялась Алька. – Для амурных дел он слабый субъект. Ну что у тебя?

Я ей рассказала про «Югань» и про вексель. Обрисовала, что мне сообщила про их настроение Федоровна. И что никто из руководства вопрос не хочет решать.

– Вот тогда пытался Тэди урвать. Помнишь, я тебе говорила? Вот и все. А после ни московское руководство, ни лондонское – ни слова. В общем вы генеральный, вы и решайте. Так теперь говорят.

– Дрожат все перед следствием. А у нас с тобой сейчас чем хороша позиция? Все, чем мы распоряжаемся, нам до лампочки. Мы же с тобой не хозяева. Ну и хозяевам не до этих мелких забот. Настоящий хозяин сидит в Тишине. Вот с этим векселем по банку, за который тебя готовы были отправить в Тишину, тебе было бы спокойнее, если бы долг по нему списали. Но списать невозможно. Баланс есть баланс. Надо принимать меры. Поэтому ты прими спокойную, но суровую позу и требуй исполнения. Опять же спокойно, потому что, по сути, само исполнение тебя не колышет. У тебя, Верунчик, красивое приветливое лицо, статная фигура. Но поскольку ты человек добрый, у тебя это на лице написано. Но тут ты генеральный директор, и у тебя должно быть соответствующее выражение лица –спокойное, но полное достоинства. Это несложно, просто меньше им сочувствуй. В случае, если увидев женщину они расслабятся и попробуют запугивать, они там, на просторах Сибири к этому привычные, не меняя выражение лица, напомни им, что все документы у следствия. А следствие будет проверять. Это, чтобы они поостыли. Давай подруга, руководи.

– Алька, ты посиди немного. Я круто еще с партнерами не разговаривала.

Алька рассмеялась. Покачала белокурой головой с ясными голубыми глазами.

– Это она мне говорит о крутости. А кто бил по фэйсу грека, а дорогого Шныря? А чуть не засветила по прокурорской морде государственному советнику большого ранга? Верунчик, не смеши. А в таких делах третий – лишний. В случае чего – по фэйсу и сразу кнопку охраны, тебе не привыкать. Впрочем, давай внесем в инструкцию поправку. Вначале нажимаешь кнопку охраны. А потом уже бьешь по фэйсу. Так ты выигрываешь целую минуту и, возможно, что жизнь.

– Я и вправду вся дрожу, а у нее все шуточки.

– Справишься, – смеется Алька. – Ты еще себя до конца не знаешь.

–Ты меня знаешь? Да?

– А я тебя знаю. Справишься. А я пойду с народом покурю, обменяемся новостями о нашей нелегкой доле.

3

Эти двое вошли как-то сразу, одновременно. Именно не один за одним, а одновременно. Ростом выше среднего, крепкие ребята. Вошли уверенно. Видно по всему – хозяева жизни.

– Здравствуйте, Вероника Николаевна, – произнесли одновременно. – Сурков Владислав Сергеевич, – сказал в очках. – Волков, – сказал второй. Я к ним выходить из-за стола не стала. Первым заговорил тот, что в очках:

– Раньше мы решали вопросы с вашим руководством непосредственно. А вот сейчас с руководителями фирмы.

– Присаживайтесь, пожалуйста. Времена меняются. Мы и сами не совсем довольны таким положением. С хозяином было спокойнее, скажу вам прямо.

– Вот-вот, – говорит в очках. – Мы к вам, собственно, по вопросу векселей. Вы, наверное, в курсе?

– Елена Федоровна мне уже доложила. Что поделаешь, сроки подходят. Она у нас аккуратно следит за этим. Надо готовиться к проплате, – говорю я наивно. – Договор следует исполнять.

Я решила прикинуться, что до текущего момента этим вопросом не занималась. Такое могло быть и на самом деле. Этих векселей у меня под тридцать, как оказалось согласно акту изъятия. И я действительно ими до срока оплаты не занимаюсь. Раньше всем этим занималось Казначейство. Оно решало все вопросы по части оплаты, новаций и прочее. Доклады делали прямо руководству, оно все и решало.

– Вот этого нам и не хотелось бы делать. Мы же договаривались. И рассчитывали, что договоренности будут соблюдаться, – говорит Волков.

– Со мной никто не договаривался. Передо мной лежит вексель, в котором стоит сумма и срок. И никаких дополнений. Вот и все что я имею.

– Мы договаривались с самим хозяином, понимаете с самим.

– Это сейчас невозможно проверить. Вы сами понимаете. Да если он и подтвердит… в чем я нисколько не сомневаюсь, кто будет решать вопрос? Он в Тишине. А другие сейчас больше о себе думают. Кстати, вы были в Казначействе?

– Были, – ответил Сурков. – И вы правы, никто не хочет решать вопросы, те, кто раньше этим занимался. Не буду скрывать. Прямо сказали – есть генеральный директор, вот к нему и обращайтесь. Мы это и раньше понимали – и вели совсем недавно переговоры с вашим лондонским руководством. Вы в курсе этого.

– Нет. Не в курсе.

– Как же так? Нам там обещали. Нас заверили, что все будет нормально, соответствующие указания вы получите, все решат как надо. Мы и ждем решения.

– Я никаких указаний не получала. А в какой форме они должны были ко мне прийти, эти указания? Фирма – самостоятельная организация. Рекомендации могут быть, но указания…

– Нам сказали – как обычно. Будет соответствующее письмо. Заверили, не просто так. Вы думаю, понимаете…

Неужели Тэди получил от них соответствующую долю? Это может так и быть, потому что по слухам распил получают до исполнения, потому что после от сибиряков хрен что получишь. Я слышала – такое бывало.

– Откровенно говоря, я вас не понимаю. Я – простой генеральный директор, действую согласно уставу.

– Но вы ведь не будете отрицать, что вы получили вот такое письмо. И очкастый достает из папки письмо и показывает его мне. Я хотела взять у него письмо, но он лишь издали показывает.

– Извините, но в руки не могу. Очень у вас нервная атмосфера в НК, – он подошел ко мне сбоку и в своей руке показывает письмо.

Конечно, я сразу узнала письмо Тэди. Но внимательно стала смотреть его еще раз. Тэди, наверное, чтобы доказать серьезность своих намерений, выдал им заверенную копию.

– Вы узнаете подпись президента НК? И что вы теперь скажете?

– Скажу, что не получала. И сядьте, пожалуйста, на свой стульчик. Ну а копия, даже заверенная, не имеет никакой юридической силы.

Очкастый направился к стулу, но тут вскочил второй в очевидном расстройстве. И они оба передо мной, и оба крайне возбуждены.

– Вы нам голову не морочьте, – повысил тон Волков.

– Садитесь оба. Или я сейчас включаю сирену охраны. И проверят, что у вас за письма, которыми вы пытаетесь шантажировать генерального директора.

Очкастый стал успокаивать Волкова, и они оба уселись на стулья.

– Вот что. Я еще раз повторяю, что это письмо я не получала. А теперь слушайте внимательнее. Я являюсь генеральным директором фирмы. И не обязана выполнять письма и любые другие указания руководства НК. Не обязана. Понимаете. Вы же не первый месяц в бизнесе.

– Но был заведен порядок. Он же президент, – шипит очкастый.

– Ранее, если бы это письмо подписал хозяин, я бы его выполнила, согласовав все с соответствующими службами. Но хозяин в Тишине, а Сэм Тэди всего лишь менеджер НК. Вам понятно? И еще. Это счастье, что я не видела этого письма и оно не в ЦБК. Потому что генеральная прокуратура изъяла всю документацию фирмы и указала нам, какой должен быть порядок, если мы хотим остаться в этих кабинетах, а не переместиться к нашему шефу в Тишину. Мы сейчас проводим больше времени в прокуратуре, а не на рабочем месте.

– Но нам дали в Лондоне гарантии уже в период следствия. У нас расходы, вы поймите, – говорит Волков уже угрожающе. – Не делайте вид, что вам это неизвестно. Обязательства следует выполнять.

– По поводу этого письма, если оно действительно было, меня следствие еще не допрашивало. Надо молиться, чтобы его не было. А вот если будут угрозы, обязали немедленно им сообщать. У нас такое уже было с другими фирмами. Некоторые уже арестованы. Вы прессу читаете, телевидение смотрите?

В течении этой тирады я говорила таким тоном, что сама себе понравилась.

– Будем продолжать, или мирно расстанемся? На вид вы опытные люди. Неужели вам что-то надо объяснять, если основные вопросы уже решает генеральная прокуратура. Хозяин – умный человек. Но вот не понял, что такое власть, и сидит. Грубость вашу извиняю, учитывая ваше финансовое положение. Разговор на этом закончен.

– Извините, – сухо сказал Сурков.

Они встали, и, попрощавшись, вышли как вошли –почти одновременно. За ними дверь еще не закрылась, как входит Алька.

– Ну, вижу, вижу.

– А как ты здесь мгновенно оказалась?

– Стреляли, однако.

Мы с ней дружно рассмеялись.

– Я опасаюсь, а не придумают они какую-нибудь пакость? От этих вышедших из тайги всего можно ожидать.

– Сейчас не посмеют. Все документы в Прокуратуре. У нас серьезное прикрытие. Кому захочется рисковать? Хотя видно – они привычны к разборкам.

– Знаешь, по-моему, они сейчас помчатся в Лондон, к Тэди. Очень решительно они настроены и туманно, но упорно, говорили про обещания и обязательства. Да и Тэди, когда я с ним разговаривала, видно было, что озабочен.

– А пусть потрясут спесивых британцев. Я до сих пор считаю, что ты допустила большую ошибку, что не потребовала с Тэди компенсацию. Это было бы справедливо. Нам с тобой обещали по пятьдесят тысяч вознаграждения, когда все закончится, причем, не уточняя, чем закончится. Конечно, они имеют в виду – благополучно для хозяина. О нашей судьбе вообще речь не идет. Нас не увольняют, потому что боятся, потому что знают, что нам есть что сказать. Так что рассчитывать на вознаграждение не приходится. Как мое заключение?

– Ну права, права, чего пристала? Что нам ничего не обломится сейчас очевидно.

– Наконец-то до нее дошло. А тогда чего с этим Тэди церемонишься?

– Не могу я, да и не умею.

– Веруньчик, знаешь, почему я тебя люблю? И даже иногда жалею, что я не лесбиянка.

– Ты еще чего-нибудь придумай. Не хватало еще в лесбиянки со страху податься.

– Ты органически привлекательная женщина. На тебя смотришь, и сердце радуется. Тебя мерзости, через которые мы прошли, будто и не коснулись.

– Говоришь, не коснулись? Да я при каждом вызове, при каждом звонке дрожу от страха. Состарилась за это время лет на двадцать. Про нервные клетки, которые не восстанавливаются – молчу.

– По тебе совершено незаметно. Я серьезно говорю. А вот я стала злой. Правда. Конечно, стараюсь этого не показывать, а вот внутри все кипит. В какую помойку кинули нас эти либералы! От каждого можно ожидать невероятных пакостей. Я уже про наших подонков молчу. А вспомни, что сказал про этого урода Алексеева, Бажов. Он не возмутился, не потрясал руками, не проклинал, хотя ему, опытному человеку, было все понятно. Он сказал: «На пенсию зарабатывает, старый черт». И в этом такая безнадежность. Я просто мечтаю, когда вернутся времена ЧК. Не чубайсовское, а настоящее, с товарищем Феликсом Эдмундовичем. Вот я бы прошлась по нашей воровской сволочи. С моим глубоким и искренним удовольствием.

– Так они тебя и испугались.

– Пока не боятся, а напрасно. Хотя и деньги и семьи за границей держат. Они и перед семнадцатым не боялись. А потом пришел гегемон – и начались веселые времена. Как там у поэта? Пей кока-колу, рябчиков жуй – день твой последний приходит, буржуй. А тебе у Тэди неудобно компенсацию требовать. Ты просто обязана, исходя из интересов угнетенного и униженного класса, потребовать от него денежной сатисфакции.

Иван Иванович

Через два дня позвонил Новиков и просил подъехать к одиннадцати ноль ноль. У меня, конечно, сразу мандраж. Может быть, возникли какие-нибудь вопросы по векселям? Всякое могло быть, я уже знала. Как всегда вовремя, я стояла перед знакомым кабинетом на пятом этаже. Постучала и вошла. И вижу те же самые лица, а на стуле перед ними сидит Иван Иванович. Мне сразу полегчало. Здесь не могло быть ничего серьезного. Увидев меня, Иван Иванович расцвел, как подсолнух.

– Я знал, что мы обязательно встретимся, – улыбался он.

И эксперт и Новиков тоже заулыбались.

– Иван Иванович так по вас скучал, что мы все-таки нашли случай устроить вам свидание, – говорит Новиков. – В договорах его фирмы мы нашли один договор, заключенный с вашей фирмой, о купле-продаже нефти.

Новиков назвал номер договора, дату и объем поставки. Конечно, я ничего этого не помнила.

После формальных вопросов очной ставки, которые я уже освоила, Новиков спрашивает:

– Иван Иванович, расскажите пожалуйста, когда заключался договор, при каких обстоятельствах, присутствовала ли при этом Корнева Вероника Николаевна.

– Я тогда числился генеральным директором ООО «Нафта-Ю». Платили мне двести долларов в месяц, учредительные документы фирмы находились в банке, там же находилась печать, банковские карточки были мною подписаны и их оформили в этом же банке. К сожалению, когда я подписывал этот договор, Вероники Николаевны я не видел. Я бы вас, Вероника Николаевна запомнил на всю жизнь. Но, к сожалению, вас там не было. Там вообще никого не было.

– По существу, Иван Иванович.

– Если по существу, то дело было как всегда исключительно буднично и скучно. Я подошел к окошку. Я говорил, что я всегда подходил к окошку, меня внутрь не пускали. Меня стали пускать внутрь, когда стали шерстить НК, чтобы я запоминал договора, которые я подписывал. Я вам рассказывал, – говорит он мне.

– Иван Иванович, вы нам-то тоже расскажите.

– Так вот, тогда меня стали пускать в помещение. Не мог же я в вестибюле изучать такие серьезные документы. Но с этим изучением ничего не получилось, там ведь невозможно запомнить. К тому же легко проверить меня. С кем заключался договор? Я имею в виду физическое лицо. И я поплыл. В общем, эту затею, по моему совету, бросили. Мне в окошко подавали отпечатанный договор. Иногда он был уже подписан другой стороной, иногда я первый подписывал. Печати у меня тоже не было, она была там в окошке. Вот собственно и все.

– Вам предъявляется договор, – и Новиков назвал его атрибуты. – На договоре стоит ваша подпись.

– Подпись на договоре моя. Но как я уже говорил, я этот договор не читал, и содержание договора не знаю. Ну, собственно все. А платежные документы подписывал тоже я, но была проплата договора или нет, я не знаю. Одним словом, товарищи следователи, я простой подписант и почему-то кажется, что даже у Фунта было больше реальных полномочий, чем у меня. Может быть, я ошибаюсь, конечно.

Новиков и эксперт переглянулись и с интересом стали смотреть на Ивана Ивановича Даже возникла пауза. Наконец Новиков с улыбкой говорит:

– Иван Иванович, откуда вы знаете вот это определение: «подписант». Оно же не просто так у вас возникло. Это я уже не для протокола.

– Молодые люди, я же говорил, что в той другой жизни я работал аналитиком. А аналитик привык наблюдать, систематизировать, делать выводы. Вот я и сделал такой вывод. Этот вывод, на мой взгляд, соответствует моему положению.

Новиков и эксперт рассмеялись. Затем Новиков обратился ко мне:

– Вероника Николаевна, вам тоже предоставляется этот договор. Что вы можете сказать об обстоятельствах его заключения?

Я посмотрела договор. И стала вспоминать, когда это было.

– Подпись на договоре моя. Печать тоже нашей фирмы. Обстоятельства составления договора я не помню. По всей видимости, договор как обычно составляла наше подразделение. Потом его изучали соответствующие подразделения НК, заинтересованные в его реализации. Когда все визы были готовы, договор принесли мне на подпись. И я его подписала. Как я уже говорила – подпись моя. С Иваном Ивановичем я к сожалению тогда не встречалась. О чем тоже сейчас жалею.

– Зато здесь вот свиделись, – улыбается Иван Иванович. Приятная встреча.

– Да чего же тут приятного, Иван Иванович?

– Нет, не скажите. Еще неизвестно, что впереди. Жизнь полна неожиданными поворотами.

Новиков закончил печатать протокол на компьютере и как всегда понес его куда-то, наверное начальству, объявив нам перекур.

Мы с Иваном Ивановичем вышли в свой, уже знакомый нам закуток. Я из солидарности тоже закурила, предложив ему свои «Мальборо».

– Вот видно даже по сигаретам разницу в нашем положении. У вас «Мальборо», у меня «Столичные», причем подделка. Мне договор в окошко – перед вами специалисты бегают. Разные там подразделения на вас работают. И у вас есть офис, свой стол и стул.

Я, конечно, не стала ему объяснять, где мой офис. И имею ли я на балансе стол и стул. По-моему он до конца не понимал, что мы, в общем-то, были в одинаковом положении, только у нас все было лучше организовано. И тут он хитро улыбнулся и снизил голос:

– Знаете что, я подумал и пришел к выводу, что для меня все обойдется. Ну, какой им смысл при всем объеме работы, а НК это же гигант, привлекать еще такую мошку как я. Никакого нет резона. Только бумагу тратить. И суету создавать. Вы представьте себе ситуацию. Сидят на одной скамейке в суде ваш хозяин, увешанный миллиардами, и я со своими двумя сотнями долларов в окошко. И зачем им это? Я ведь умышленно подбросил им этот термин – «подписант» и заметьте, они отреагировали. Значит, у них уже обсуждался этот вопрос со всеми нами – мошками. И думаю, они уже решили, что с нами не имеет никакого смысла что-то затевать. Кстати у меня там много договоров, но они выдернули только договор с вашей НК. По остальным меня даже не спрашивали. И вот теперь я понимаю, что наш банк подрабатывал по той же схеме, как и ваша НК, добывая нефть в Москве. Но наш банк их не интересует. И скажу вам более того, Вероника Николаевна, если вы от меня не устали…

– Что вы, Иван Иванович. Мне даже очень интересно.

– Так вот, я пришел к выводу, что так работали все фирмы, связанные с нефтью. Ведь договоров-то у меня много с другими фирмами. Это я запомнил. И все эти фирмы в основном добывали нефть в Москве. Если подумать – жуть, конечно. Один с сошкой – я имею в виду тех, кто работает на буровой – а сотни с ложкой. Не семеро – сотни. Жуть. Я знаете, что думаю. Этот молодой человек пошел сейчас окончательно решать мою судьбу. Почему-то мне так кажется, у нас с вами обыкновенная очная ставка, а он пошел к начальству. Я так думаю.

Вернулся Новиков и пригласил нас в кабинет. Там мы как всегда подписали протокол. Он отметил нам пропуска. И мы с Иваном Ивановичем вместе пошли на выход.

Хованское СНТ

Да, я забыла рассказать, я окончила курсы вождения автомобиля. Меня заставила пойти Алька. Она говорит, что в наше время каждая женщина «с такими ногами как у нас с тобой» должна уметь водить машину. Наши стройные ноги не только для блядского подиума. И для хороших автомобилей нужны не только кривые и волосатые ноги, но и изящные, и стройные. Кроме того, вождение автомашины отвлекает от насущных страхов и проблем, которых у нас сейчас предостаточно. Хотя после первых же допросов она поняла, что нас арестовывать, как Володьку Макаровского не будут и оставят в статусе свидетелей. По тому, как нас допрашивают и как к нам относятся, я, говорит, вижу, что они искренне нам сочувствуют, хотя если прикажут, отправят в суд как обвиняемых, куда они денутся. Но я вижу, что у нас большие шансы, остаться свидетелями. И тут я считаю, подруга, есть твоя большая заслуга. Своими необдуманными действиями, я имею ввиду удары по фэйсу Шныря, ты может быть, несмотря на свою наивность, а может быть и благодаря ей, обозначила нашу дальнейшую судьбу. Мне кажется, тебя ведет по жизни какой-то ангел сверху. Ведь это просто невероятно – на совершенно эмоциональном порыве дать по фэйсу и все перевернуть. Верунчик, разреши мне идти по жизни рядом с тобой. Мы с ней до упаду хохотали от этой ереси. Но на курсы я пошла, потому что у отца здоровье действительно пошатнулась, а чтобы в дальнейшем воспитывать Степку, надо было все-таки сесть за руль, это и в магазины ездить, и в школу его возить, и на дачу. У Альки были знакомые в группе, и мы договорились в автошколе, что я буду ходить только на вождение. Что там в этих моторах, я все равно не пойму. И не хочу понимать. Конечно, за это заплатили, и нам разрешили. Поэтому я поездила несколько раз с инструктором и мне выдали права. Но тут вождению «по настоящему» меня стала учить Алька. И это был ужас. Она меня шерстила за малейшую неточность и ошибку. Как она меня только не называла в порыве искреннего гнева. И слепой курицей, потому что смотреть я вначале могла лишь перед собой. А что происходило сбоку и сзади, несмотря на зеркала, я не видела. И телкой, реакция которой годится лишь для пируэтов в постели.

– А я думаю, – кричала она. – чего мужики на тебя западают? Оказывается у тебя однобокая реакция на их достоинства. Они это чувствуют и плывут за тобой, как дерьмо по реке.

Наконец она дала мне добро, но с одним ограничением – Степку с собой не брать.

– Возьмешь, когда я дам отмашку. Мужиков можешь возить, они рядом с тобой все равно уже на людей мало похожи. Да их и вообще не жалко за редким исключением. Русский мужик вообще годится лишь для войны и для бани.

Тренировала меня Алька на нашей «копейке». Считала, что подвергать риску свой задрипанный «опель» – слишком большая для меня жертва. Да и вообще, говорит, кто освоит «копейку», может садиться за штурвал реактивного истребителя. Как наш президент. Он ведь наверняка с нее начинал.

Но первым, кто со мной решился проехать в качестве пассажира, был, конечно, отец. На дворе уже середина мая и надо было посмотреть, что там на нашей фазенде. Степку я с собой не брала, помня строгое указание Альки. Но водить машину мне нравилось. Алька была хорошим педагогом, а я чувствовала удовольствие от вождения. Отец пригласил с собой и профессора, предупредив что я недавно за рулем. Но тот был этим мало озабочен.

Отец первое время посматривал за мной, а потом говорит:

– Ты в общем неплохо водишь для начинающей.

– Это заслуга Альки. Терзала меня, как старшина рядового.

– Ну та кого хочешь по стойке смирно поставит, – смеется отец. И говорит профессору. – Это та девушка, которая у тебя на сходке интервью брала.

– Журналистка, – встрепенулся профессор. – Как там мой материал прошел? Могла бы и прислать газетку. Они ведь так обычно делают. Авторский экземпляр.

– Материал редактор не пропустил, – говорю я. – Он у них демократического направления. Посчитал этот лозунг вредным для демократии.

– Вот так они и начинали свою гребаную перестройку! – тут же взвился отец. Хотя отлично понимал, что Алька статью не писала и в никакую редакцию ее не сдавала. Но для него это не имело значение, был бы повод.

– Тут вы правы, свобода слова – только для избранных. Но это их в конце концов и погубит. Ничего просто так не проходит. Люди это видят. Я как сейчас помню этого Киселева. Помните его?

– Как же этого урода забыть? – сразу вспыхнул отец. – Сколько апломба, сколько важности! Второй Махатма Ганди. А заставку его помните?

– Помнишь? – обратился он ко мне.

– Не помню я его. Я новости не смотрела.

– Как же ты это дерьмо не помнишь?

– Отец, я за рулем. Не мешай начинающему водителю.

Тогда отец поворачивается к профессору. И они продолжают вечный спор о демократии в стране.

Фазенда у нас в сорока километрах по Киевскому направлению. Отцу дали там участок от завода. Шесть соток, как у всех. Дом они с мамой, конечно, строили сами. Молодыми тогда были. Отец работал мастером цеха. И ему удалось получить эту «копейку», как передовику производства. И стройматериалы ему тоже на заводе давали. Ну а строил он сам и мама в качестве подсобной рабочей. И очень хорошо построили. Подъезд к даче был хороший. Тридцать пять километров по шоссе, потом грунтовка, но песчаная. На месте садового товарищества был песчаный карьер а рядом даже стоял асфальтовый завод, который закрыли. Но остовы завода сохранились до сих пор за участками. Почва была, конечно, песчаная, но граждане завезли землю и сейчас весь поселок просто утопал в зелени. И что было великолепно, посреди поселка остался песчаный карьер, заполненный чистой родниковой водой. Пруд никогда не зарастал, и пляжи были песчаные небольшие и чистые. Вокруг росли деревья, оставшиеся еще с тех пор. В пруду били ключи, и когда плывешь прямо чувствовалось: вверху слой теплый воды, пониже вода прохладнее, а если ныряешь поглубже, там уже совсем холодная. К этому пруду приходили купаться с других участков и с местной деревни. Она была в полукилометре отсюда. У них тоже был свой пруд, даже побольше. Но все равно все шли к нам – очень чистая была вода.