Крик

– Неплохо поет, – говорю я Альке. – В следующий раз подойдет, я ему в танце не откажу. У меня слабость к бардам.

Алька молча показала мне свой небольшой, но жесткий кулачек.

И тут парень запел про поручика Голицына и корнета Оболенского, ну знаете эту знаменитую песню. Когда он дошел до слов «Поручик Голицын, раздайте патроны. Корнет Оболенский, надеть ордена», Алька говорит:

– Вот с этих поручиков и корнетов моя буденновская доблестная рвань и снимала английские ботинки. С убитых конечно. Ребята босыми и раздетыми воевали. А этих поручиков и корнетов вся Европа одевала, обувала и вооружала. Однако мы им врезали.

– Тут вернулись Валерий и Антон. Увидев на эстраде гарвардцев, Валерий пошутил:

– Это они вас завлекают, Алевтина. Не получилось статью, теперь вот голосом. Почти как в Испании. А Антонио? Как это у вас: «На призыв мой нежный и страстный, о друг мой прекрасный, выйди на балкон»

Все рассмеялись.

– Неплохо поете, товарищ, – говорит Алька.

– Как в нашей Андалузии, – смеется Антон. – Хотя там давно серенады не поют. Всю искренность убил прогресс –магнитофоны и прочее.

– А ты давай тоже спой, – предложили мы Валерию.

Тот стал отнекиваться, никогда, мол, в самодеятельности не участвовал.

И тут парень на эстраде запел гимн белогвардейцев. Ну помните, это: «Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам»

– Ах, сволочь белогвардейская, отмстить неразумным хазарам, – возмутилась Алька. – Нет, я сейчас точно спою, – и она направилась к эстраде.

Чувствуя, что Альку не остановить, Валерий и Антон встали и пошли следом. Но я подбежала к Антону и, взяв его за руку, вернула на место.

– Ты что. Тебе нельзя.

– Ничего же не случится. Но на всякий случай, поддержать даму…

Вот Алька, зараза сумасшедшая. И я вовремя вспомнила о ребятах из охраны. Смотрю, они оба около эстрады и подают мне сигналы, мол, не беспокойтесь и не вмешивайтесь. И я успокоилась. Антон тоже увидел их и показывает мне кивком головы.

Алька прошла на эстраду, подходит к этому парню с микрофоном. И берет у него микрофон из рук. Он даже песню не закончил. Это было так неожиданно, что он без сопротивления выпустил микрофон. Увидев Альку, парень стал возмущаться, пытался отобрать микрофон, но разве у нее отберешь.

– Молодой человек, дайте мне сделать заявление, – жестко говорит она.

– Дорогие товарищи, – звонко говорит она. – Поскольку этот гарвардский студент пущает здесь белогвардейскую пропаганду, я вынуждена дать ему наш пролетарский ответ. И она вдруг звонким голосом, ну как у этой певицы, забыла ее имя, ну поет про Ленинград – Москва с остановками, как завопит:

Гулял по Уралу Чапаев-герой,

Он соколом рвался с полками на бой.

Блеснули штыки, мы все грянули «Ура»,

И, бросив окопы, бежали юнкера.

Зал предположил, что это какой-то розыгрыш и с интересом смотрит на них. Алька с торжествующей улыбкой смотрит на гарвардского, и передает ему микрофон. Мол, отвечай. Тот принял вызов и запел:

Поручик Голицын раздайте патроны,

Корнет Оболенский – надеть ордена.

Алька опять:

Гулял по Уралу Чапаев-герой,

Он соколом рвался с полками на бой.

Мы дружно стали ей подпевать и многие в зале, поняв игру, грянули припев за нами:

Блеснули штыки, мы все грянули «Ура»,

И, бросив окопы, бежали юнкера.

И Алька вновь передает микрофон гарвардцу. Тот поняв, что в крике и оре он проигрывает, говорит:

– У вас же примитив. Горлом берете.

– Примитив, говоришь, – весело кричит Алька. – А ну, повтори свой шедевр. И парень запел:

Как ныне сбирается вещий Олег

Отмстить неразумным хазарам:

Их села и нивы за буйный набег

Обрек он мечам и пожарам…

– Это я – неразумный хазар, сволочь белогвардейская, это мой народ – неразумный хазар! Это мои села и нивы ты, гад, обрек мечам и пожарам! – кричит Алька. И как двинет этому гарвардцу по фэйсу. Причем не пощечину, а именно своим сухим кулачком ударила справа в челюсть. Гарвардский от неожиданности хрюкнул и свалился с эстрады. Вмиг вскочил и стал забираться на нее опять, но Алька была сверху и, пока он опирался руками, чтобы забраться, она двинула ему еще раз, и он опять рухнул вниз. Его приятели, они стояли уже рядом, бросились ему помогать и полезли на эстраду. Алька кому-то еще двинула, и увидев нас около эстрады, весело и звонко кричит: «Верунчик, ты не вмешивайся, у тебя рука тяжелая. И Антона уведи». Гарвардские лезут на эстраду, но Валерий каким-то ловким приемом бросил на пол одного, потом второго. Молодец инженер, хорошо владеет приемами, видно прилежным был на уроках. Зал вскочил, крики, шум, ринулись разнимать. И тут чувствую, кто-то меня крепко взял за локоть:

– Вероника Николаевна, быстро на выход, – и вижу, что Антона прикрывая ведут за мной. Это случилось так быстро, что я, к сожалению, не увидела, как там дальше дрались. Мы прошли через какое-то помещение во двор, и через минуту к нам привели Альку с Валерием. Ребята закрыли вход, и как начали хохотать. За ними Валерий и Антон, а потом и мы с Алькой. Хохочем как сумасшедшие. А эти ребята приговаривают:

– Ну, Алевтина Ивановна, порадовали. Нас предупреждали по поводу Вероники Николаевны, что у нее могут быть вспышки темперамента, а тут вы. Ну, порадовали от всей души. Надо быстро сматываться, будто нас и не было. Быстро по машинам. Смотрим у Альки в руке бутылка виски. Когда она успела?

– А по-моему это не наш виски, – говорит Валерий. – Я же помню, я виски не заказывал.

И опять хохот.

Мы сели в машину, и помчались к Москве. Валерий и Алька – за нами.

14

В этот же вечер, когда все гости разошлись, Антон предложил мне выйти за него замуж.

– При этом я понимаю – сейчас у меня такое положение, что неизвестно что будет в дальнейшем, и ты должна очень и очень подумать. Причем, думать можешь, пока не примешь решение. Мне уже за тридцать, я хочу иметь семью. Когда началась эта кутерьма, я часть средств, заработанных на фирме, перевел в надежное место. Основные счета успели арестовать, но немного осталось. Так что, как бы все не повернулось, на некоторое время хватит. И тебе и ребенку.

Конечно же, я сразу сообщила об этом предложении Альке, и мы обе крепко задумались.

– Ты сама-то как считаешь, подруга?

– Боюсь я. Но не трудностей семейной жизни. Я вижу, что мы с ним уживемся. Не каких-либо материальных трудностей. Он ведь иностранный специалист и получал в несколько раз больше чем мы. Я боюсь, что вдруг он узнает про то, что нам с тобой выпало. Я тогда умру, точно умру. Правда, вру – не умру, надо Степку растить. Но от него уйду. Вот как с таким страхом жить? Может ему все рассказать? И пусть решает.

– Только не это, Верунчик. Только не это. Он сейчас наверняка скажет, и скажет совершенно искренне – пусть все забудется. Человек – он такое существо, в общем, слабое существо. А семейная жизнь – очень и очень непростое существование мужчины и женщины, хотя мы к нему и стремимся. Мы с тобой были в этом состоянии, мы с тобой знаем, каким оно может быть иногда. И вот он, вдруг, обиделся на что-то. Ну, хотя бы на то, что на тебя мужики западают. Вдруг ты посмотрела на кого-нибудь слегка симпатизирующим взглядом, а он увидел. И закипели недоверие и обида. Ты в ответ пытаешься рассеять его опасения, мол, твои подозрения напрасны. А он в ответ: «Это ты говоришь о напрасных подозрениях!» – и бряк о прошлом. И все в тебе перевернется. Ты хоть на вид и очень спокойная, но я-то видела, как ты реагируешь, когда задета или обижена. Бац – и по фэйсу. Это я условно, конечно. Просто обида в тебе отравит всю любовь. Отсюда вывод: признаваться в позорном прошлом никак нельзя. Это мое тебе заклинание. Мой муж был неплохим парнем, не очень умным, но неплохим. Но как увидит, что какой-нибудь мужик на меня запал, а я вдруг нечаянно ему улыбнулась, таких гадостей наговорить мог. Просто жуть брала. Причем все было неправдой. А тут правда.

Я только вздыхала, как лошадь в конце рабочего дня и ничего не могла сказать в ответ. Тем более возразить.

– Людишки, они вообще слабы и бестолковы. Ты, например, знаешь, что о нас с тобой и Антоне в ЦКБ говорят?

– Да откуда мне знать?

– Ну, у тебя Федоровна – женщина мудрая. Она тебя от сплетен оберегает. А моя Фекла Ивановна приносит всякие сплетни почище журналюг. Так вот, она мне передает, что нас троих на все лады ругают за то, что мы не стали нести разную чушь, которую нам адвокаты пытались в голову вбить. Как же, мол, они могут. Они получают такие зарплаты. При чем работа – не бей лежачего. Мы-то, мол, знаем, что за них всю работу выполняли подразделения НК. А они лишь холили свои морды и фигуры в фитнесах и деньги гребли. Придут, кофе попьют, покурят в коридоре. И вся работа. Потом секретари принесут им готовые документы на подпись. И вся работа. А теперь, как хозяина посадили, так они его и закладывают. И единственный кто им открыто возражает – твоя Федоровна.

Она им: «Вы что, пустоголовые с ума сошли совсем? Зачем же им на себя наговаривать и ради чего собственно? Вы что не видите, что случилось с Макаровским, Перелезиным и другими? Им в Тишину, что ли, вслед за ними? А главное, коровы вы тупые, это мало чем поможет. Суду достаточно схему НК показать, и не надо никаких свидетелей». Так что при ней они боятся языком молоть, а так – злобствуют, как кобры.

– Неужели они не понимают…

– Некоторые понимают, но злоба сильнее. Потому признаваться Антону: ни в коем случае. Лучше тогда просто замуж не выходить. Правда, есть один способ…

– Ну, давай, давай.

– Роди ему еще двоих-троих к своему Степке. Поэтому, когда он вдруг не сдержится, у тебя с ним такое богатство. А он мужик ответственный.

– Что ответственный, это верно. А что в душе будет происходить? К тому же кровь горячая, идальго все-таки.

– Ладно, с этим решили. Ни за что, ни в коем случае. Решили. Но есть и другие, так сказать, текущие обстоятельства. Например, журналюги проклятые пронюхают про это, и начнется. Грязное белье и прочее. Не думаю, что они смогут докопаться до нашей полуночной деятельности. Но гадостей разных напишут. Ни ему, ни тебе это не надо. А тебя уж точно запишут в агента Кремля. Докопаются, что у тебя Игорь спрыгнул с крыши. Довела, мол, его до такого состояния. Побегут к твоей бывшей свекрови. Заверещат везде о роковой женщине. Но тут они будут правы, потому что ты действительно роковая женщина, правда, сама ты об этом не знаешь.

– Да пошла ты к черту. Наговорила, бог знает что. Но если они действительно доберутся до свекрови… Это будет шоу на всю планету. Как-то я про это не подумала. Нет, выходить сейчас замуж нельзя. А в агенты Кремля точно запишут. Всех заложила и Антона выманила с Запада. И еще, грохнут меня, пожалуй. А что, могут, а Алька?

– У нас все могут.

15

Неожиданно вечером позвонил Новиков и сказал, что нам с Алькой завтра утром, ровно в десять, нужно быть в Матросской Тишине. Он будет проводить нам очную ставку с Володькой Макаровским. Я тут же позвонила Альке, а она уже знала. Новиков и ей звонил.

– Сейчас позвоню жене Макаровского, – говорит она. Может, что попросит передать ему.

– Меня Новиков предупредил, что никаких писем, никаких продуктов, никаких вещей, даже лекарств нельзя.

– Мало ли, чего он там скажет, мы с тобой просто свидетели, и никто ничего нам не сделает. В крайнем случае, отберут.

– Ты по телефону осторожней, вдруг прослушка.

– Кому мы с тобой нужны, мне ребята в группе рассказывали, чтобы организовать прослушку, надо столько разных заявлений и бумаг составить, что легче под дверью встать и ухо приложить – надежнее и дешевле.

– Мы-то да. Но Макаровский сидит.

– Не беспокойся. Нам и сообщать нечего, кроме простых вещей – как она, как дети.

Утром я подсела к Альке в «опель» у метро «Сокольники» и через пять минут мы были около Тишины. В машине мне Алька подробно объяснила, в чем, по ее мнению, будет состоять очная ставка. Я, говорит, очную ставку еще в прошлом году сдала. При ней выясняются разногласия или противоречия в показаниях. Но у нас момент особый. Я думаю, они хотят, чтобы Володька послушал, что мы говорили на следствии, посмотрел какие мы красивые, бодрые и жизнерадостные и как он идет в камеру, а мы своими стройными ножками идем домой пиво и вино пить, с мужиками целоваться. В общем, дышать свежим воздухом свободы. А все потому, что мы, не выдавая никаких секретов, просто рассказываем, как мы работали. Вот и все. Надеются, что он посмотрит на нас и, глядишь, тоже придет к выводу – не поменять ли свои показания. Дело не хитрое. Других противоречий я просто не вижу. У нас у каждой фирмы свои заботы.

Мы встали напротив дверей здания Тишины, и стали ждать десяти часов. Смотрим где-то в девять пятьдесят к зданию идет Новиков – идет пешочком, с портфельчиком в руке.

– Бедолага, видно начальство машину не дало. Я ему по телефону говорила: давайте подвезу. Уперся, как молодой козленок. Не положено, не положено, – говорит Алька.

Мы вышли из машины и Новиков провел нас через разных там смотрителей и вахтеров в комнату для свидетелей. Причем суета в преодолении вахтеров тоже невероятная. Что-то там заполняет, объясняет, сует наши паспорта. Средневековье какое-то. В комнате свидетелей было еще трое: двое мужчин и одна женщина. Когда мы вошли, они уже были в комнате. Через полчаса заглянул Новиков и пригласил Альку.

– Быстро как у вас, – говорит женщина. – Я вот уже два часа жду.

Но и я ждала возвращения Альки не менее полутора часов. Когда она вернулась, вижу – глаза в слезах и веки припухшие.

– Ну что?

Она лишь махнула рукой.

– Стоит на своем, как пень дубовый. Так жаль его. Но ты не волнуйся. Все сама увидишь.

Володька был в спортивном костюме, лицо бледное и видно не брился дня три. В общем, вид, конечно, не очень. Ему уже, наверное, Алька сообщила, что я тоже здесь, поэтому он не удивился. Рядом с ним сидел его адвокат. Тот самый – известный и важный. Со мной тоже вежливо поздоровался. Я вошла и у меня сразу же глаза на мокром месте. Еще до допроса.

– Мне можно его поцеловать? – спрашиваю у Новикова.

– Целуйтесь, – буркнул тот, что-то записывая в протокол. Пока он заполнял бумаги, мы с Володькой немного поговорили. Новиков не препятствовал.

– Как у тебя, здоровье и прочее? – задаю я глупый вопрос.

– Так, все нормально. Дачки, как тут говорят, получаю исправно. Скучно, конечно. У тебя как Степка, как отец?

Я ответила.

– Алька тут рассказала мне про моих подробно. Она сказала, что Антон вернулся.

Я кивнула.

– Я ее спрашиваю, зачем ему это нужно. А она отвечает: спроси у Веруньки, она лучше знает. Вот я и спрашиваю. Чего там у вас? – он улыбается.

Я показываю ему взглядом на его важного адвоката. Володька понимающе покачал головой. Я молча смотрю на него, пожимая плечами улыбаясь.

– Ну, с ума можно сойти. Сумасшедший, да и только. Его бы никто никогда не выдал.

– Мы тоже все в недоумении от такой неожиданности. С чего бы он на такой шаг решился? Не напрасно мы его между собой идальго звали. Эти ребята непредсказуемы.

И он смеется.

– Ну, преступим к очной ставке, – говорит Новиков.

Он, как положено, разъяснил нам, о чем ставка, наши права, и просит, чтобы я повторила показания об обстоятельствах, которые я уже давала. Лучше покороче, самую суть.

Я рассказала, что решений по заключению сделок я не принимала, я только лишь подписывала документы, после того как все визы приложенные к договору были проставлены.

– Вам знаком такой порядок принятия решений? – спрашивает Новиков у Макаровского.

Тот отвечает, что у нас каждый занимался своим делом, со своей фирмой, и он не знает, как я работала. Поэтому подтвердить ничего не может. Сам он работал по-другому.

– Мне подробно рассказывать? – спрашивает он у Новикова.

– Пожалуй, не надо, – говорит тот. – Но к вам такой вопрос. У вас ведь тоже есть приложение к каждому договору. И в этом приложении обозначены визы. И все они подписаны. Я не нашел ни одного договора без виз. Чем вы это объясните?

Володька, наверное, уже был знаком с этими вопросами, поэтому быстро ответил, что визы действительно были на каждом договоре, но они не носили обязательного характера. Это скорее был контроль за правильностью и законностью заключаемого договора.

И тут мне вопрос задал его адвокат:

– Вы присутствовали когда-нибудь при заключении договора с Макаровским?

– Нет, конечно. У нас в этом отношении было строго. В чужие дела свой нос не суй.

– Ваша фирма заключала когда-нибудь договоры с фирмой Макаровского?

– Этого тоже никогда не было.

– У меня к свидетелю больше нет вопросов, – говорит адвокат.

– Если у вас нет больше вопросов друг к другу, дополнений и изменений, очную ставку считаю законченной.

Тут у Новикова звонит мобильник. У нас отобрали, а ему, выходит, оставили. Он что-то говорит и сообщает нам, что ему нужно отлучиться на пять минут. Он уходит, а в кабинет вошел надзиратель в форме и встал у дверей. Я потом догадалась, что Новиков умышленно оставил нас с глазу на глаз, наверное, надеялся, вдруг это повлияет на Володьку. Я ему и говорю:

– Слушай, это твое дело, конечно, но зачем ты так? Вон Антона не арестовали. Есть надежда, что его не привлекут, но что не посадят, точно обещали. Тебе-то это зачем? Я слышала, что и тебе предлагали изменить на подписку?

– Верно. Предлагали.

– Вероника Николаевна, вы пытаетесь оказать давление на Владимира Даниловича. Это противозаконно.

– Не надо меня пугать, господин адвокат. Меня уже пытались пугать. Для некоторых это плохо кончилось. Я за время допросов и очных ставок уже уяснила, что я как свидетель не несу ответственности за свои высказывания вне протокола допроса. Не вешайте мне лапшу на уши по части законности. Ваш адвокат пытался мне вешать лапшу.

Разозлил меня этот балаболка. Адвокат растерялся моей такой осведомленности и откровенной неприязни.

Володька стал нас успокаивать. И, смеясь, говорит своему адвокату:

– Вы напрасно с Верунчиком затеяли спор. Это для вас может кончится увечьем. Вы Шныря знаете? Он ведь из вашего бюро.

– Так это вы? – удивился адвокат. – Такая представительная женщина, и вдруг… Очень неожиданно.

– Так ваш брат адвокат кого угодно до мордобоя доведет, – и спрашиваю Володьку, откуда он это узнал про меня.

– Об этом вся Тишина говорит. Надо сказать, с восторгом. Наконец-то нашелся человек, который врезал по фэйсу своему адвокату. Здесь многие об этом мечтают. Я, конечно, не о вас, Анатолий Николаевич.

Надзиратель в дверях с усмешкой говорит:

– У вас все нормально?

– Нормально, начальник, – отвечает Володька. И своему балаболке. – Мы немного поговорим, Анатолий Николаевич. Всего пару фраз, – и, повернувшись ко мне. – Верунчик! Мне уже Алька тут целую лекцию прочитала. Ну, ты ее знаешь. Красавицы вы наши, я очень за вас рад. И за Антона. Но у меня свои заморочки. Больше ничего не могу добавить, – и вдруг говорит. – Вы с Алькой расцвели до невозможности! Если бы не этот вот мужик у дверей, – и показывает на надзирателя. – Я бросился бы тебя целовать. Просто нет мочи смотреть, на это великолепие. Наши общие фирменные посиделки – самые лучшие для меня воспоминания. Было же время.

Вернулся Новиков, мы подписали, как положено протокол очной ставки, и я пошла к дверям. У дверей обернулась. Он помахал мне рукой. Я не выдержала, конечно, и заплакала. Ну почему так с людьми происходит? Ведь все нормальные вроде люди. Видимо денежный вопрос всех сильно портит.

16

Мы с Алькой спустились в машину. Ревели, конечно, как белуги, а потом поехали к Макаровскому домой. Ирина нас уже ждала. И сразу с расспросами, как он, как выглядит, что сказал, что передал? Алька ей все рассказала, но новостей-то в принципе не было никаких.

– А вы Антонио Вегу видите? – вдруг спросила она.

– Видим, – ответила я. – Мы с ним встречаемся, но он под охраной.

– Говорят, там его избивают. Ноги ему переломали, – она смотрит на нас.

– Ерунда все это. Ногу он повредил, когда лез из окна на улицу. Охранник ушел, он свой ключ не мог найти, – говорит Алька.

– Я вот все-таки не пойму, – говорит Ирина. – Вы же работали в одной НК, вы у нас в гостях бывали, вроде бы, все одинаковы. Ну почему Володю арестовали?

– Нам всего не говорят, – отвечает Алька. – Мы с Вероникой женщины, что с нас спросить, нам начальство меньше доверяло, да и фирмы наши по значению – ни чета Володькиной.

– Но вот Антонио, – не отставала Ирина. – Как мне рассказывал Владимир, у него фирма ничуть не меньше чем у Владимира. Направления у них, правда, разные. У того Латинская Америка, Испания. Но по значению – одинаковы.

И смотрит на нас, я бы даже сказала, с подозрением. Вот, мол, Володька арестован, а вы все наслаждаетесь свободой. Почему такая несправедливость? Нам с Алькой стало неприятно, какая-то нервозность возникла. Мы поспешно распрощались.

Ирина, уже в дверях:

– Девочки, заходите, заходите.

А нам уже и заходить расхотелось. Когда сели в автомашину, Алька говорит:

– Ну что я тебе про людишек говорила? Вот уже и зависть, и недоверие – вы здесь, а он там, и чем вы лучше? И я даже в ее взгляде чуть ли не озлобление увидела.

– Неприятно, конечно, – согласилась я. – Но ее можно понять.

– Всех ты, Верунчик, хочешь понять. А кто нас с тобой понять захочет?

– Жалко мне ее. И с детьми как? Им-то каково? Если у меня дело, не дай бог, дойдет до тюрьмы – на пороге повешусь.

– На пороге чего?

– Чего-чего. Еще не выбрала.

– Нет, нам с тобой подруга еще рано вешаться. Нам детей надо поднять. У тебя любовь вот образовалась. Ты этому идальго еще русоголовых девочек и мальчиков народишь. Нет, рановато нам вешаться.

17

Больше всех радовался тому, что я села за руль, Степка. Его восторгу не было предела. Причем, когда дед был за рулем, он, конечно, радовался машине, но как-то спокойно. Теперь же он всем во дворе и в садике раструбил, что: «Моя мама водит машину не хуже чем дедушка». Конечно, он рассказал об этом и Анне Егоровне. Та ответила по-своему. Когда я как-то забирала у нее Степку, она с обычной своей иронией произнесла: «Значит уже автомашину освоили, товарищ генеральный директор. Думаю, скоро «мерседес» приобретете. Вам же, наверное, по статусу положено». Хотела я ей ответить, что по статусу мне сейчас положен срок от пяти до десяти. Алька уже мне все это объяснила, она уже сдала зачет по этой статье. Но, как обычно, промолчала. Есть у нее одно хорошее свойство – воспитание не позволяет ей говорить гадости обо мне Степке. Я осторожно, как-бы мимоходом выведывала у Степки, что бабушка по тому или иному вопросу связанному со мной, говорит. По его ответам было видно, что все нормально, что она при нем плохо обо мне не отзывается. Как-то мы с отцом приехали за Степкой, чтобы ехать в «Метро». Причем Анна Егоровна вышла с ним на улицу и видела, кто за рулем. Спрашиваю его, не испугалась ли бабушка, что я за рулем. «Нет, – отвечает. – Пора уже тебе за руль, ведь дедушка не такой молодой, как раньше, а машина нужна». Но, сколько я ее ни приглашала съездить с нами в «Метро» за покупками, говоря, что там гораздо удобнее, чем в нашей «Пятерочке», она ни разу не согласилась. А если она вдруг узнает про Антона, думаю, реакция будет ужасная. Сейчас со Степкой я забот не знаю. А тогда – я просто с ужасом представляю, что она может сделать. Она точно прервет все контакты с нами, а главное со Степкой. Меня Антон просит, чтобы я привела к нему Степку познакомиться, и вообще ему очень хочется с ним пообщаться. Я, конечно, наотрез, потому что Степка все расскажет бабушке. Я же не буду его учить, ничего не говорить про этого дядю. А ее реакция будет однозначная.

И вообще, мы как-то с Алькой разговорились про наши бабьи дела. И она мне говорит:

– Вот хочу, подруга, с тобой поделиться про наши отношения с мужиками. Вот скажу тебе про себя как на духу. Мне нравится Валерий и как мужик, и вообще. Мы с ним, по-моему, одних политических воззрений.

– Ну, говорю, подруга, загнула, о политических воззрениях. Ну, прямо Хакамада, да и только.

– А ты не смейся. Как только люди начинают хорошо есть и пить в России, у них сразу появляются политические воззрения. А когда есть нечего, тут не до политики. Тогда лишь злоба на тех, кто как наш хозяин миллиардами ворочает да футбольные клубы покупает. Но мы же с тобой о мужиках, а ты о политике. Вот у нас всегда у баб так.

– Давай про мужиков. Продолжай.

– Валерий мне нравится. Но нет у меня этого… ну бабьего придыхания к нему. Ничуть я не беспокоюсь, что мы вдруг с ним расстанемся. Даже с первым мужем, хотя я и разглядела его никчемность, но все равно сердце щемило, когда думала о расставании.

– Ну, понятно. Он же первый.

– А вот не в этом дело, по-моему. Мне кажется, убила в нас это бабье чувство наша «менеджерская» деятельность. Я вот только теперь стала это осознавать, связавшись с Валерием. Он же хороший мужик. Умный, хорошо воспитанный, у него, между прочим, мама доцент, преподает в вузе.