Крик

– А отец?

– Про отца он ни разу не рассказывал.

– Как и Игорь про своего.

– Что поделаешь, такие у нас мужики. Вспоминают о них, лишь, когда на войну надо собираться. Ну ладно, сейчас не об этом. Ну, так вот. Он мне, конечно, нравится, но вот того придыхания бабьего у меня к нему нет. Скажу тебе честно, – и вдруг хитро улыбается, зараза. – А почему, думаешь, я тебе это рассказываю? Ну почему?

– Откуда я знаю, почему? Ладно, не дури, Алька.

– А потому, дорогая ты моя подруга, что у тебя к Антону тоже нет придыханья. Нет, скажи честно, я же все вижу. Вот как бы ты себя вела раньше, когда вдруг твой Игорь влип в такую историю? Ты бы до слез переживала, руки заламывала, украдкой вопила по-бабьи. А у тебя сейчас этого нет. Конечно, ты переживаешь, но не так.

– Может потому, что мы сами под статьей ходим.

– Статья статьей, а бабьи чувства, это бабьи чувства. Кроме того мы почти уверены на сто процентов, что нас не привлекут. Но я считаю, – продолжала Алька. – для жизни это даже и хорошо. Вот такая духовая независимость от мужиков. Они у нас какие-то странные: воевать умеют, а вот жить нормально и достойно не умеют, а может и не хотят. Почему сейчас наши девки молодые устремились за кордон? Здесь не только материальное благополучие. Здесь и разочарование в своих мужиках. А уж мы-то с тобой, как в них разочаровались. Вот и ты лыжи навострила в Испанию.

– Ну, у меня форс-мажор, ты же знаешь.

– Ладно, не кипи, как чайник.

– Но вот, например, твой Валерий мне очень нравится.

– Слушай, а этот мальчик, Новиков. Как он тебе? Я же вижу, как ты иногда с ним слегка флиртуешь.

– Какой тут флирт? Мне он очень Игоря напоминает. Вот когда Алексеев, гад, на него рычал, мне вдруг даже стало страшно за него. Но потом вижу, смотрит он на Алексеева спокойно, холодновато, без холуйской дрожи. Губки так сжал, и смотрит жестко. По фэйсу не даст, но не уступит. И тот, опытный бюрократ, сразу почувствовал, что парень не уступит, и давай на помощь Бажова звать, думал тот пойдет ему навстречу.

– Я тоже думаю, он крепкий мальчик. Этот с крыши не будет прыгать. Это точно. А вот дадут команду сверху и предъявит этот мальчик тебе обвинение по статье «мошенничество». Сейчас ты мне скажешь – работа такая.

– Не пугай. Ну не должны нас привлечь.

– Тоже так думаю. Но чтобы не сглазить, давай-ка сплюнем три раза, как положено.

18

Все-таки, по части моего отношения к Антону, Алька была неправа, менеджер несчастный. Вот если говорить об Олеге, то там все правильно. Я и на Кипре уступила ему, если уж говорить откровенно, из страха. Если бы я вдруг начала из себя строить недотрогу, у него, конечно, возникло бы подозрение, почему она так себя ведет. Он ведь не наивный, наверняка догадался, что я его узнала. Но вот в Лондоне, своим идиотским приставанием, он так меня разозлил, что я готова была упереться насмерть, и послать его со всей безопасностью НК. Кстати он, наверное, это почувствовал. А я и сама не пойму, почему уперлась. Хотя ему все было ясно. Вот тут Алька права: никогда не следует говорить мужикам правду о себе, надо стоять на своем, только тогда до них что-то доходит. И никогда не надо просить извинений и каяться. Потому что понять женщину дано только Всевышнему. И то, по-моему, не всегда.

В среду Антона отвезли на допрос к десяти часам. Мы договорились, что я к нему подъеду как обычно, где-то в четыре или в пять, но он позвонил и сказал, что задерживается. Я сказала, что может тогда завтра, но он просил именно сегодня. Так почти торжественно говорит: ты мне нужна. Я приехала пораньше, приготовила то, что у нас там было в холодильнике. И слышу, машина под окном, этот шум шин я уже запомнила. Я сделала все, согласно инструкции, и он открыл дверь. Охранник помахал мне рукой. Надо сказать, я их почти никогда не видела, хорошо работали ребята. Одним словом, настоящие профессионалы, как говорит Алька.

Антон принял душ, пока я накрывала на стол. И вышел к столу, строгий и торжественный. Я удивлено смотрела на него. Он наполнил бокалы, я с ним тоже перешла на вино, встал и произнес:

– Хочу тебе сообщить, что мне сегодня предъявили обвинение.

– Ну как же так! – вырвалось у меня невольно, как Алька скажет, по-бабьи. – Ведь обещали! – и я невольно схватилась за сердце.

Он бросился ко мне, схватил за руки, приговаривает:

– Ты что, ты что. Этого же следовало ожидать. Ну что ты, Верунчик.

А меня и вправду, что-то прихватило. Он побежал искать таблетки, но я остановила:

– Не надо, налей лучше коньяку.

Он налил и я, не дожидаясь его, махнула значительную часть фужера. Отдышалась, и говорю:

– Нет, рано я коньяк пить бросила.

И как принялась плакать. Алька она, конечно, была отчасти права, когда говорила, что в наших чувствах с ней нет бабьего придыхания. Я тогда даже не спорила. Но тут мне что-то и впрямь плохо стало. Так жаль его. Вроде ведь обещали, и вдруг обвинение. Он стал меня успокаивать. Я со слезами, махом, выпила еще коньяку.

– Но они же обещали, – твержу. – Вот так во всем, наша гребаная власть. Наобещают, а потом в тюрягу. Так и нас с Алькой, когда будет подходить следствие к концу. Когда расскажем, что им нужно, так тоже в тюрягу.

– Не так все страшно.

– Как не страшно! Они хоть тебя не арестуют?

– Нет, нет. Ну, ты послушай. Вот слушай. Они мне все это объяснили так. Первое – надо сказать честно, они мне не обещали, что я останусь свидетелем. Этого не было сказано. Я говорил с самим Бажовым. Он сказал тогда, что они меня не будут арестовывать в любом случае. Но вот кем я буду, обвиняемым или свидетелем, он сейчас мне сказать не может. Это тогда. Так что тут все по-честному. Ну а сейчас я говорил опять с Бажовым. И вот что он мне сказал: У моей фирмы украдено по объему больше чем у других, больше чем у Макаровского, больше чем у Перелезина и других. Макаровского и Перелезина они в связи с их непримиримой позицией отпустить уже не могут. Они идут как соучастники хозяина. Вас, говорит, несмотря на это, мы бы оставили свидетелем на том основании, что вы были простым подписантом и не понимали, что являетесь орудием в руках хозяина, не понимали своей истинной роли в НК. Вот, например, с женщинами – генеральными директорами, мы так поступить можем. У них ни у одной нет высшего образования. Они искренне не понимали своей роли в качестве генеральных директоров. А вы ведь закончили Гарвард. Факультет экономики. И сказать, что вы не понимали, что вас держат, как у нас говорят, за Фунта, вы не можете. А если и скажете, вам никто не поверит. Кстати о вас с Алькой, видишь, какую оговорку я получил. Вы будете считаться подписантами и останетесь свидетелями. Ты понимаешь?

– Да ладно про нас. Мы полагали, что так, наверное, и будет.

– То полагали, а тут начальник сам сказал.

– Может еще передумают сто раз. Ты давай дальше, что про тебя?

– Дальше он говорит, что если бы все сразу заняли позицию, что вы подписанты и ничего про махинации хозяина не знали, понимаешь, все, мы бы, пожалуй, оставили вас свидетелями, несмотря на ваш Гарвард. А так, к сожалению, не получается. У нас в таком состоянии суд дело не пропустит, как у нас говорят. Хотя журналюги и кричат о телефонном праве и прочих гадостях нашего правосудия, на самом деле это не так. Десятки тысяч достаточно умных и грамотных людей работают грамотно и честно. Не пропустят судьи дело в таком состоянии. И будут правы. Вот что такое «суд не пропустит» я так и не понял. Говорит, еще был один вариант. Это если ваш хозяин признает себя виновным. Мол, все сделал я, а мои сотрудники не причем. В принципе, как и было на самом деле. Но он решил стать мучеником, наплевав на всех. И в настоящем положении, с вашим образованием, вам никто не поверит, что вы ничего не понимали в схеме НК.

– Значит, образование тебя подвело.

– Выходит, что образование. Не знаю как вы, но я все-таки хорошие деньги получал. Потому и принял эту работу. Хотя я понимал, как работает НК, но я все-таки считал, что с точки зрения ваших законов все идет нормально. А главное у налоговой нет никаких претензий. Я же все-таки не юрист. Куда смотрели юристы НК?

– Куда, куда. В карман и в глаза хозяину. Но вот моя бухгалтер, Федоровна, ты ее знаешь?

– Нет. У нас же разные бухгалтеры, в ЦБК, с чужими бухгалтерами не принято было общаться.

– Так вот, она рассказала нам, что про возможность обвала она говорила хозяину. И Чайка про это знала. А юристы стояли на своем, мол, согласно гражданскому праву, и прочее, прочее… А хозяину, я сейчас понимаю, хотелось больше денег, и он верил тем, кто ему поддакивал.

Я немного успокоилась. Да и коньяк оказывал свое благотворное воздействие. Все-таки помогает, проклятое зелье.

– Ну, ты успокоилась? – спрашивает. – Давай все-таки отметим это дело, а то я ужасно проголодался. Правда, проголодался. И вот что тебе скажу: ты ведь до конца меня так и не выслушала. Когда я спросил у Бажова, ну пойду я в суд, а как же дальше? Как дальше будет со свободой? И знаешь, что он мне ответил?

– Да, да, дальше-то как? – твержу я с надеждой.

– Он мне ответил, что они все это решат. Бажов говорит: «Я дал вам слово, что вы останетесь на свободе и ни дня не будете в тюрьме».

– Так и сказал?

– Так и сказал: «Вы ни дня не будете в заключении».

Я прижалась к нему и говорю в сердцах:

– Господи, ну вот зачем ты вернулся? Зачем вернулся?

– Я же к тебе вернулся, ты что, недовольна этим? – смеется.

– Конечно, довольна, но мне так жалко тебя.

Он смеется, обнял меня.

– Вот чтобы ты меня жалела, для этого и вернулся.

19

На следующий день я, конечно, позвонила Альке, и мы с ней договорились встретиться в офисе, как говорят в народе, перетереть ситуацию. Сделали по кофе. И она уселась в кресло, чтобы я подправила ей прическу.

– Слушай, Верунька, как там сейчас на Кипре Светка без тебя? Ведь этот менеджер полуночный экономила на тебе не одну сотню в неделю.

– Какие-то известия от нее есть? Как она там со своим греком?

– Не звонила ни разу. Да и Чайка стала звонить реже. Опасается, наверное, что я стучу следствию. А о чем там стучать? Вот скажи честно, о чем таком мы может стучать? Все оказалось гораздо проще, чем тот страх что на нас нагоняли. Я думаю, что это адвокаты специально нагоняли панику, что содрать с Чайки побольше денег. И даже вот эти занятия, которые они организовали, туфта одна. Достаточно следователям было задать вопросы, на которые и у адвокатов не было ответов, и мы поплыли.

– Да, и еще, – вспомнила я. – Мне Федоровна рассказывала, что они там, в ЦБК знают через своих знакомых, что допрашивали и прежних генеральных директоров, которые работали до нас. Конечно, тех, которые еще остались в России. Тем вообще наше вранье ни к чему. Они и рассказали, как работали наши фирмы.

– Мне кажется, Чайка разочаровалась в этой адвокатуре. Помнишь, когда ты врезала по фэйсу Шнырю, она при мне говорила Деревянченко: «Вы же обещали, что у вас на самом верху, и в МВД, и в Генпрокуратуре свои люди. Вас потому и наняли» А он лишь мычал в ответ. Ладно, об этом, что там с Антоном?

Я ей рассказала. Услышав, что со мной чуть сердечный припадок не случился, очень удивилась.

– Ты что, серьезно?

– Не припадок, но было очень скверно.

– Верунчик, нам нельзя так близко все принимать к сердцу. Нам с тобой еще детей надо поднимать. К тому же тебе сказали, что он при всех обстоятельства останется на свободе.

– Неожиданно как-то, понимаешь?

Алька посмотрела на себя в зеркало. И попросила чуть побольше снять с обеих сторон.

– Я слышала от ребят в группе, что когда следствие на высоком уровне за кого-то просит, могут сделать все, что угодно Я имею в виду – что-нибудь придумать, не совсем стандартное. А вот в отношении нас – это очень интересная информация. Выходит, если бы я получила диплом, могли бы и привлечь, как шибко грамотную.

– Тебя и сейчас можно привлечь, – смеюсь я. – Ты там, случайно, следователям советы не даешь, как вести дело? Да и еще Бажов сказал, что если бы хозяин признал себя виновным, то вообще кроме него никого бы не привлекли. Никого.

– Сволочь он, конечно. Гонор, видите ли, не позволяет. А во всем мире в бизнесе, если ты влип, то кайся и старайся других за собой не тянуть. Вспомни в Италии, молочная фирма, в Америке – там этих миллиардеров каждый год пачками берут. И все каются, заключают сделки со следствием, получают по 100 лет и спокойно отправляются в тюрягу.

– А в Японии или Южной Корее помню, передача была, вышел ворюга к трибуне и просит прощения у сослуживцев и родственников, так смиренно ручки сложил – прошу простить. Наворовал, мол, несколько миллиардов, ну так вышло, ребята, попался вот, ненароком.

– Вот именно, все по-людски. А этот десятки людей за собой тащит. Да еще старается умышленно засадить. Мол, вот все они ворюги позорные, а я тут не причем.

Я закончила прическу. Алька встала, подошла к зеркалу, повертелась, поправила завитки. Прошлась по комнате, стала корчить рожицы. С улыбкой повернулась ко мне.

– Сколько я вам должна, герр мастер?

– Перестань, а то ругаться начну.

– Верунчик, вот без всякого тебе говорю. У тебя очень хороший, я бы даже сказала, художественный вкус. Ты даже в колонии общего режима, если нас туда запрячут, не пропадешь. Вот как показывают по телеку, там большинство надзирателей и начальство женщины. Они там для себя салон откроют. Не пропадешь, подруга, а я буду консультации всем давать. По уголовному праву.

– Типун тебе на язык.

– Это я, Верунчик, после хороших вестей о наших судьбах. Я полагала, что так и будет, когда ты мне рассказывала по телефону, чего они добиваются. Но любая весть – бальзам на душу. А тебя, между прочим, и здесь оставят генеральным. Федоровна говорила, что ты очень неплохо справляешься.

– Это пока работы серьезной нет. К тому же они считают, что мы их предали, как они меня оставят?

– Вот помянешь мое слово, Верунчик, когда это все закончится и уляжется, то все придут к выводу, и даже наше мудаковатое начальство, что наша позиция была самая правильная. Мы же никого не продали, хотя кое-что знаем, мы просто рассказали, как мы работали. Вот и все. А оперу ОБХСС в костюме от «Большевички» и сандалиях на босу ногу, как говорит Федоровна, и так было все ясно, стоит только начертить схему НК.

– Вот знаешь, Верунчик, за что я возненавидела нашего хозяина? Нет, не за мою судьбу. Я имела возможность отказаться, просто не хотела быть нищей. А после разочарований в замужестве, пришла к выводу, что не следует придавать большое значение половому вопросу. Не заслуживает он моего внимания. И даже не за то, что он был вдохновителем убийства этого тамбовского вахлака и мэра. Тогда время было такое. Как говорил Абдулла в «Белом солнце пустыни»: прав тот, у кого есть кинжал в нужное время, и плохо тому, у кого его нет. И не за то, что воровал у народа, не зная меры от жадности. Тогда, да и сейчас, воруют все, кто может своровать. А за то, что он, используя враждебность к нашей стране Европарламента и Госдепартамента, при помощи наших продажных журналюг, стал вдохновителем борьбы против попыток России подняться с колен. И продолжает, подонок, гнуть свою линию, используя свои деньжищи. А эта, враждебная моей стране свора, еще хочет сделать из него Нового Христа. Вот это я считаю унижением страны – мол, ничего, этот пипл все схавает. Это моя-то страна, которая спасла всю эту евросволочь от Гитлера! Если не мы, они бы сейчас проводили заседания своего Европарламента в Освенциме. Под руководством очередного партайгеноссе. И ведь даже спасибо не скажут, сволочи. Ничего, они еще у нас хлебушка попросят, как говорила моя бабуля, комиссар продразверстки. Вот за это я готова разорвать его на части. Столько во мне сейчас праведной злости.

20

Позвонила Федоровна:

– Вероника Николаевна, еще одна печальна весть.

И сразу же в голове мелькает – что-нибудь у нас, что-нибудь с Алькой, вообще что-нибудь…

– Ты быстрее говори, не томи.

– Не беспокойтесь, не у нас. У нашего банка несчастье. Охлобыстина арестовали. На обналичке попался. Еще один наш камикадзе перевел деньги, которые клиент получал в нашем банке. Говорю тебе сразу, чтобы не волновалась. У нас последние три года подобных фокусов с нашим банком не было. Ну а подробности при встрече.

Звоню Альке. Ей пока ее бухгалтер не звонила. Алька сказала, что у нее ничего с нашим банком не было. Но договорились подробнее все выяснить в ЦБК. Когда мы с Алькой прибыли, об этой новости уже знало все ЦБК. Алька побежала к своему бухгалтеру, а я к Федоровне.

– Ну что я тебе говорила, – вещает Федоровна. – Пришел опер в сандалиях на босу ногу.

– Подробности уже известны?

– Конечно, известны. Обычная схема. Это наша фирма из Саратова. Перевели по липовому договору какому-то фонду спорта шестьдесят миллионов на развитие. Фонд заключил договор с фирмой однодневкой, а у той счет в нашем банке.

– Куда же Охлобыстин смотрел, он же человек опытный.

– Очень, наверное, был заинтересован. Осторожность потерял. Да и схема тут не разовая, а многоходовая. Но эти хлопцы уже, наверное, подозревали Охлобыстина и проверили всю цепочку. Было бы желание, – сделать это не так уж и трудно. А может заранее подставили этот фонд. Между прочим, из фонда никого не арестовали. По крайней мере, пока.

Подошла Алька и присела к нам.

– Девки, может вам кофейку? – предложила Федоровна. – Или чайку? У финансов все есть.

Мы согласились на кофе. Федоровна вытащила из шкафчика чашки, конфеты, шоколад.

– Лучше чем у руководства. По крайней мере, вкусней. Это точно.

– Федоровна, вот ты человек мудрый, – говорит Алька. – Скажи, с какого хрена наши генеральные так по глупому влипают.

– Причина одна, и причина вековая – стремление к наживе. Вы если помните, а вы помните, мы систематически переводили с наших фирм средства в различные фонды на развитие и укрепление. Часть действительно шла на развитие и на укрепление, а большая часть обналичивалась и передавалось руководству. И ты, Вероника Николаевна, об этом ничего не знала и знать не могла, потому что ты подписала платежку о переводе, подписала договор, вот и вся твоя работа. Куда, почему и зачем, тебе не дано было знать. Кстати и я ничего не знала, просто, исходя из большого опыта работы, догадывалась.

– Слушай, а нас сейчас за это не потащат? – спрашиваю.

– Прежние договоры такого характера они не проверяют.

– А если проверят?

– У тебя один ответ: я ничего не знала. Кстати, и я официально ничего не знала. Нас с тобой спасают сейчас именно визы подразделений. И система банк-клиент.

– А у тебя, Алька?

– У меня такое же положение. Хотя я чуть-чуть понимала. Но вся Россия этим занималась. У меня тревоги не было.

– А сейчас почему стали брать?

– Потому что следствие обратило внимание на эти договоры. Ведь опытному человеку видно, что договоры пустые. Договор, акт о выполнении работ, как правило, каких-нибудь изысканий, анализ рынка, и прочая чушь – это же видно. Налоговая на это не обращает внимание, потому что ее не заставляют это делать. Формально все правильно, и ладушки. Вся Россия этим забавляется, пока какие-нибудь мальчики из бригады не займутся этим серьезно. Как вот у нас. А проверить все то, что идет через банк, проще простого. Это наш всенародно избранный мудак не мог понять, куда ушли миллионы, направленные на Северный Кавказ. Я с дрожью вспоминаю, как он с похмелья разводил руками по этому поводу. Ну, позорище ведь. Это же не коробки из-под ксерокса с наличкой. Мальчики проследили цепочку до получателя. К примеру, этот фонд. Где проделанная работа? И все. Видно, что работа по договору не выполнялась. Они их раскалывают, как говорят товарищи следователи и те, чтобы остаться на свободе, всех закладывают. И вопрос о посадке за мошенничество решен.

– Федоровна, – говорю я. – но ведь они должны понимать, что хотя бы сейчас нужно воздержаться.

– Страсть к наживе не знает предела. И вот они, как камикадзе, идут напролом. Они же видят, другого случая обогатиться не представится. Закончится следствие и все придет в норму. А тут такой куш! А вдруг пронесет? И как не использовать?

– А почему так много директоров из провинции?

– Опять все просто. Раньше нас из ЦБК систематически направляли для проверки бухгалтерии предприятий и фирм НК. Систематически. Мы проверяли, и как я уже говорила, было сразу видно, где обналичка. И хозяин тут же принимал меры покруче, чем разные там органы. И все директора об этом знали. Сейчас мы этого не делаем. И руководители стремятся хапать как можно больше любым путем. Вот их задача. Кота нет, мыши расшалились. И я нисколько не удивлюсь, если наше нынешнее руководство будут брать уже за сегодняшнее воровство.

– И начнутся мудовые рыдания журналюг, Европарламента, Госдепартамента, правозащитников, американской старухи и международной общественности по поводу политических репрессий в отношении НК, – подвела итог Алька.

– Это как водится, – подтвердила Федоровна. – И вот смотрю я на эту вакханалию новых хозяев из аквариума Чубайса и Гайдара – жуть берет. Эти сволочи, как пираньи, всю Россию обглодают до самых костей. Если не найдутся люди, способные привести их к порядку.

21

Ленский ГОК нарисовался через неделю. Я приехала в офис и вдруг вижу, Федоровна, собственной персоной, сидит в моем кресле и мирно пьет чай с печеньем.

– А неплохо вы здесь устроились, – говорит. – Я ведь у вас в этой комнате ни разу не была.

– А как ты узнала, что это мой стол?

– По запаху, – смеется. – У каждого генерального свой запах. Свой парфюм. Вот у Алевтины другой. Ее стол вон тот. Угадала?

– Угадала.

– Ну а у Звонаревой – вон тот. Кстати, как она там на Кипре?

– Замуж вышла за грека. Он местный предприниматель. Дом у него большой, сад с апельсинами на несколько Га.

– А вас что же с Алевтиной, заморские мужики не устроили?

– Не судьба.

– А вот почему вернулся Вега? У нас в ЦБК все голову себе ломают. И знаешь что интересно. Ни у кого нет подходящей версии. Вот про других все знают. И про Макаровского все знают. Пронюхали, что у него какие-то дальние родственные связи с Чайкой. Считают, что поэтому он и не колется, как говорят товарищи следователи, не желает ее подводить.

– Откуда эти сведения?

– Узнали, вот. А про Вегу сплошной туман. Кто-то сейчас пустил слух, что из-за женщины. Но в НК он ни с кем не был замечен. Но вот сейчас пошел слух, что из-за Алевтины.

– Да с чего вы взяли это?

– А я откуда знаю – с чего? Говорят, – и вдруг спрашивает. – А чего не спросишь, зачем я здесь? Отвечаю без вопроса. По просьбе главного экономиста Елина. Только что от него.

Я с удивлением смотрю на нее.

– Вот и я удивилась. Но по порядку. Приехал Ленский ГОК и уже у Елина побывали. И он довел до их сведения, что сейчас все вопросы будет решать генеральный директор, то есть ты, Вероника Николаевна. Об этом у меня с ним и шел разговор. Но я так поняла, что это лишь был повод, чтобы кое-что о тебе выведать. Я ведь у него никогда не была. К Чайке иногда заходила. А у него никогда. Чтобы бухгалтер фирмы… А тут, приходите, здрасьте, о погоде, о детях. Он меня давно знает, меня тут все знают. И тут спрашивает, конфиденциально, почти шепотом: «Как дела на фирме?» Я сказала, что у нас все в порядке. «Как у Вероники Николаевны дела на следствии?» Я говорю: «Не больше вас знаю. Данные следствия она не разглашает, так же как и мы все. Мы же им подписку давали о неразглашении, да и вы, наверное, тоже». Я, говорит, все понимаю, но все-таки… Ничего не замечали такого? Я спрашиваю, а что значит – такое? Ну говорит, скажу прямо, мы с вами давно друг друга знаем. Понимаете, вот поговорила она с Охлобыстиным. Тот, надо сказать прямо, говорил с ней грубо. Ничего не скажешь. Одним словом, как прежде. И через неделю Охлобыстина арестовали.

– Вы, говорю, думаете, это Вероника Николаевна дала указание его арестовать? За грубость? Его же за обналичку взяли, все ЦБК знает. Может там еще чего, но это нам неведомо.

– Это, конечно, так, но все-таки…

– О деятельности Охлобыстина она ничего не могла знать.

– Елена Федоровна, – говорит он. – Мы с тобой много лет здесь работаем. И знаем, что в ЦБК все знают всё. Конечно, в общих чертах, но знают. И уж чем занимался Охлобыстин, все знали.

– Вот видите, сами говорите, все знали. Значит, стукнуть мог любой. Нас ведь время от времени вызывают. Уверена, что и по Охлобыстину еще вызовут.

– Так-то так, – говорит. И, надо сказать, вид у него напуганный-перепуганный. Просил, чтобы ты к нему сегодня зашла.

– Ну и что, Федоровна? Хорошо это или плохо?

– Я думаю, хорошо. Бояться будут. И с разными дурацкими проектами может, поутихнут. А подозрения? Так всех подозревают. А кто на кого стучал, суд покажет. До суда в НК никаких перемещений точно не будет. А после суда нас начнут банкротить. Тогда поневоле придется о будущем думать.