Навь. Пробуждение в ином мире

Глава 3

На меня смотрело длинное прямоугольное кирпичное здание из двух этажей с пластиковыми окнами, прямой крышей, высоким металлическим, серым забором по периметру, калитка которого была выполнена из цельного куска металла, далее прутья с заострёнными верхушками. Подходя к калитке, я заметил маленькие, прямоугольные окна цокольного этажа. Интересно, что у них там? Алла Николаевна шла впереди, сзади санитары. Она позвонила в звонок на проходной, через домофон послышался мужской голос:

— Алла Николаевна, вы рано. Помощь нужна будет?

— Нет, Антон Сергеевич, я ключ в кабинете забыла, так бы вас не тревожила, как видите, со мной двое из стационара, а пациент не буйный.

«Даже она тебя считает паинькой», прохохотал голос. От неожиданности я вздрогнул и обернулся. Может это санитары подшутить решили, хотя в коридоре больницы их тогда не было. Кивнул парням и прошел вперед за врачом. Территория диспансера оказалась большой просторная подъездная площадь, мог запросто заехать грузовичок, прогулочные дорожки, по бокам которых стояли лавочки и росли небольшие деревья, кусты занесённые снегом, вдалеке выглядывало одноэтажное красное здание.

Мы свернули за угол и зашли внутрь основного здания. Передо мной предстал небольшой холл в кафеле на полу и пластиковых панелях на стенах, будка регистратуры такая же пластиковая с одним окошечком, справа; дверь с табличкой охрана слева и зияющим белым светом коридором впереди. Туда-то меня и повели, свернули направо к лестнице вниз, объяснив, что верхнюю одежду и обувь нужно сдать и как минимум переобуться в местные тапочки. Гардероб находился в цоколе, ничем не отличался от предыдущего, мне даже показалось, что женщина здесь та же, что и в стационаре. Подписав вещи и сложив их в короб, я передал его гардеробщице в окошко и послушно пошел за Аллой Николаевной наверх, в приемное отделение для заполнения документов. Карту оформили быстро, выдали мне больничные вещи, напомнив при этом, чтобы родственники принесли мои вещи, так как эти в ближайшие сутки нужно вернуть. Я молча кивнул и положил телефон в карман выданной, байковой рубашки.

— Пройдёмте сдавать анализы, нужно взять кровь, мочу, сделать ЭЭГ и ЭКГ, пока что на этом все. Остальное обследование будет назначено уже по результатам, - сказала Алла Николаевна. - А вам, спасибо за сопровождение, дальше мы сами, как видите, пациент признаков агрессии не проявил, - обратилась она к санитарам.

— Может нам его в палату отвести, он в прошлый раз в палате и начал буянить? — спросил парень повыше.

— Не стоит, у нас свои сотрудники есть, благодарю за помощь, всего доброго! — Алла Николаевна кивнула санитарам, те попрощавшись вышли, затем повернулась к медсестре, сидевшей за столом с моей картой, — Мария Викторовна, вызовите Станислава Юрьевича и возьмите все необходимые анализы, определите пациента в палату пока одиночную, если есть свободная. В общем, все как обычно, результаты по готовности принесете мне. Филипп Иванович, к вам зайду с результатами.

Алла Николаевна вышла из приемного, оставив меня с медсестрой, которая скучающе смотрела на меня.

— Дёрнешься, сразу вколю транквилизатор или светильником вырублю, понял? — сказала Мария Викторовна, указав на настольную лампу.

Небольшого роста, стройная, молодая женщина, которая не выглядела угрожающе, однако, сталь в ее голосе говорила о том, что скорее она вырубит меня лампой, чем вколет транквилизатор.

— Понял.

— Вот и хорошо, садись, буду кровь из вены брать, потом придет медбрат, отведет тебя в баночку писать, затем ЭЭГ и ЭКГ. Убегать не советую.

— Я доброволец, — усмехнувшись, посмотрел на медсестру. - Меня боятся не надо, сам хочу разобраться, что с головой происходит.

— Все вы тут «добровольцы», а потом сбежать пытаетесь, — заворчала Мария Викторовна, — да и не боюсь я тебя. Предупреждаю, чтобы у самой проблем не было. Кулачком поработай.

Над локтем мне затянули ремень, раньше были жгуты резиновые, противные такие, всегда часть волос оставалась на жгуте, а сейчас даже не заметил как его зафиксировали. Взяли кровь из вены, несколько колбачек наполнилось алой жидкостью и оказалось на столе. Медсестра дала мне спиртовую салфетку, закрепила её бинтом и села подписывать маркером наклейки для анализов.

— Мария Викторовна, неужели сами не справитесь, доброго человека от обеда отрываете, — послышался у меня за спиной мужской баритон.

— Станислав Юрьевич, отрываю вас от обеда не я, а непосредственное наше начальство. Пациента привезли с сопровождением санитаров из стационара, говорят очень буйный и психически не стабильный.

— Ну, судя по тому, что вы жива - здорова, пациент вполне себе адекватный. Куда его, на ЭЭГ?

— Да, затем на ЭКГ и в палату седьмую, но сперва мочу собрать, — ответила медсестра недовольным тоном.

— Вот ничего без меня не можете, — продолжал подшучивать медбрат, — пойдёмте за мной, пациент.

К столу медсестры подошел молодой человек выше среднего ростом, с густой каштановой шевелюрой, ярко - голубыми, круглыми глазами, крупным носом и наглой улыбкой. Он взял карту, мельком посмотрел на предварительный диагноз, написанный карандашом, имя и обратился ко мне:

— Филипп Иванович, интересный у вас предварительный диагноз, обследование не проходили у нас, а уже все так серьезно. Шизофрению просто так не ставят. Пройдемте фонариками в глаза светить, ЭКГ позже сделаете, специалиста сейчас на месте нет.

— У деда была, — автоматически сказал я.

Попрощался с медсестрой и последовал за Станиславом Юрьевичем по длинному коридору выкрашенному сверху до середины светло - салатовой краской, с середины до пола обшитым деревянными панелями времен советского союза, дверьми по обеим сторонам и иногда мигающими люминесцентными лампами. «Удручающее зрелище, скажу я тебе. Обязательно здесь оставаться? Они ведь не выпустят теперь».

— Обязательно, я знаете ли, спокойно жить хочу, без голосов в голове, — огрызнулся я медбрату в спину.

— А, что часто слышите их? — Станислав Юрьевич замедлил шаг и напряг широкую спину.

— В последние пару суток очень часто. С вашей стороны не очень корректно пугать пациента, закрытием в диспансере на неопределенный срок.

— Я вас и не пугал, ничем подобным. Мы пришли, кстати, — Станислав Юрьевич остановился перед дверью «Функциональная диагностика», открыл ее и пропустив меня вперед, зашел следом.

Внутри помещения располагалась современная, на вид мягкая кушетка, тумба с оборудованием, стол с компьютером возле окна, шкаф за стеклянными дверцами, которого размещались сверху лекарства, ниже коробки с перевязочными материалами, перчатками и прочим инструментом. Я расположился на кушетке, медбрат включил оборудование, достал и надел мне шапочку из тонкой эластичной ткани, утыканную серебристыми чашечками-электродами, на кожу висков, лба, затылка нанёс прозрачный гель. Холодный, липкий, с лёгким запахом спирта. Он стирает границу между плотью и металлом, делая кожу проводником. Электроды прижимаются один за другим: сначала лобные, потом теменные, височные, затылочные — по кругу, как жрецы древнего обряда, опоясывающие голову священным кругом.

— Сейчас начнем процедуру, она будет длиться тридцать минут. В начале посмотрим активность мозга в спокойном состоянии с закрытыми глазами, затем по моей просьбе глаза нужно будет открыть, посмотреть на картинку на стене напротив, затем опять закрыть, глубоко подышать. Во время исследования с закрытыми глазами прибор будет мигать вспышками света различной частоты. Все проходит безболезненно. Готов? — я кивнул в ответ и немного поерзал на кушетке устраиваясь поудобнее, — тогда начинаем.

Станислав Юревич запустил прибор, а я закрыл глаза. Под веками темнота, такая спокойная, тихая манящаяя, мозг начинает рисовать бессмысленные узоры. По просьбе медбрата открываю глаза, смотрю на картинку — собака с высунутым от жары языком лежит на траве, сзади нее яркое голубое небо, какое-то время рассматриваю, пытаюсь запомнить как можно больше деталей, вдруг спросят.

«Не спросят, не то смотрят. Железяка эта только падучую покажет и как спишь ты плохо, бесполезная штука. И так ясно, что падучей у тебя нет». Услышав голос, невольно кошусь на моего сопровождающего и в сторону двери — не зашел ли кто?

Убедившись, что в кабинете нас только двое, зажмуриваю глаза и тут же ловлю вспышку электроэнцефалографа. Следующая просьба - дышать глубоко и часто, легкие работают как мехи кузнеца, выдыхая углекислый газ, заставляя погружаться в дремоту при бодрствующем мозге. Наконец, меня просят дышать спокойно и через несколько минут снимают шапочку и вытирают гель, процедура завершена.

— Странненько... Ладно, с результатами вас позже ознакомит Алла Николаевна, а сейчас пройдёмте в палату.

Прошла неделя с того момента, как я переступил порог диспансера. На протяжении всего времени не проходило дня, чтобы у меня не брали анализы и не проводили различные тесты. Лечением были прогулки на свежем воздухе в присутствии работников диспансера, групповая психологическая терапия, вместе со мной в ней принимали участие еще восемь человек. Самые стабильные, как говорили медсестры между собой.

Один из них был точно стабилен - он был нормальный, на лечение лег по своему желанию, после того как узнал об измене жены. Высокий, худой, с длинными ладонями, ноги его, словно спички воткнутые в таз часто запинались и, будто мешали ему ходить. Поэтому большую часть своего времени он проводил в общей комнате за книгой, пазлами или играя в монополию с другими пациентами. Олег, так его звали, часто беседовал со мной, однако дружеским разговором это было сложно назвать. Казалось, он завидовал всем пациентам, хотел быть такими же как они, но при этом ставил себя выше. Во время терапии глаза его начинали гореть больным огнем, появлялась жажда жизни и одновременно разочарование, что он оказался здесь.

Еще одним моим приятелем стал молодой парень, восемнадцати лет с пшенично-кудрявыми волосами, голубыми огромными глазами, казалось, они занимают больше половины его лица и очень живой мимикой. Телосложение у Василька, так он предпочитал чтобы его называли, было среднее. При большей физической активности, он мог бы развить хорошую мускулатуру, но в подобных условиях и с его диагнозом это было практически невозможно. По характеру своему астеник, Василёк был тихий, задумчивый, говорил мало, четко проговаривая каждое слово. Не смотря на слабоумие он писал отличные, иногда похабные стихи. Вот одно из его стихотворений, которое запомнилось мне больше всего:

За окном тоскует полей синева,

Не дано мне больше бродить по роскошным полям.

Я с тоскою гляжу в неба чёрного гладь,

Не дано будет мне больше звёзд сосчитать.

Ветер шепчет забытые миром слова,

Разобрать бы их мне, разобрать...

Тишина, словно клетка закрыла меня,

А за стёклами — поле, да ветер, да даль.

Я б отдал все свои дни за один миг огня,

Чтоб сорвать с души эту тяжкую сталь.

Не зовите, не плачьте, не ждите назад —

И уж сам я не свой, я чужой для двора.

Только льёт бледный свет мне в окошко луна,

Мне мерещится поле и ветер, и крик,

Сердце рвётся наружу, трепещет в груди.

Да куда уж! Теперь ему не уйти...

Я наблюдал за пациентами, мед. персоналом, а они наблюдали за мной. Казалось, время в диспансере замерло, там не было большого современного телевизора, мебель и предметы обихода видели лучшие дни своей жизни. Старые, но чистые кресла и стулья, настоящие деревянные столы, не пластиковые белые, а тёплые желто — берёзовые. С общей атмосферой сильно резонировали палаты.

Белые стены, серый пол и белый потолок с люминесцентными длинными лампами, окном с решёткой, серо-белыми тумбочкой и кроватью, современной, но все с той же панцирной сеткой. По бокам кровати висели удерживающие ремни, чтобы оградить пациента и мед.персонал от травм, которые пациент может нанести как себе, так и окружающим.

По слухам, ремнями пристёгивали на ночь лишь одного пациента в нашем крыле. Днём он тихонько сидел в кресле и смотрел в окно, на прогулки не выходил. С виду тихий, спокойный, даже несколько болезненный, ночью он рвался и метался по палате словно зверь, которого обуял дикий страх. В отделение для буйных его не переводили по причине спокойного поведения днём и адекватного принятия лечения. Василёк говорил, что вечером Зверю, так он его называл, ставят укол, привязывают к кровати и закрывают на ключ дверь. Но иногда укол не работает и Зверь истошно вопит от страха, гремит кроватью и плачет, утром же выходит еще более бледный чем обычно и еще более тихий.

«Когда его привезли сюда, Зверь был в два раза шире и волос у него было больше, а еще он разговаривал с нами, — шептал быстро и, запинаясь Василек, он торопился рассказать историю, поделиться ей пока слова так складно вытекали у него изо рта, — его лечили от тоски и он жить не хотел, он рассказывал, что больше года был в... как же он сказал... —Василек смешно морщил лоб и щурил глаза пытаясь вспомнить, я его не перебивал, пареньку важно сказать самому, без подсказок. — В ремиссии, я вспомнил. Так он это назвал, когда хорошо и спокойно и мир вокруг обычный. А потом к нему опять вернулась тоска, но очень сильная и Зверя привезли сюда. Сам он уже не справлялся».

Кроме Олега и Василька остальные пациенты интерес ко мне не проявляли, чему я был откровенно говоря, рад. Из препаратов мне давали только седативные, которые улучшили мой сон, благодаря чему начала появляться ясность в голове. Мне нужно было разложить по полочкам происходившее со мной, чтобы возникло понимание того, как дальше жить. Пока перспектива, рисовавшаяся в мозгу была больше печальной, чем позитивной. Все больше я возвращался к мыслям о переезде в еще большую глушь, где нет людей, но так же и страшился этого. Я рвался остаться один на один с собой, однако, осознание того, что вокруг не будет ни души вселяло панику. Вдруг я не справлюсь?

«Конечно, справишься, ты ж не Пашка- промокашка. Это он пару раз ухнулся в потустороннее и все, в депрессии, как сейчас говорят. А у тебя наставник есть, он тебя вытянет. Если, конечно, ты, дурья башка, осознаешь все и отсюда выйдешь», - ехидно прозвучало в голове.

Я потер лицо, сел на кровати и посмотрел на часы, висевшие над дверью, до подъема оставалось еще пятнадцать минут. Голос в голове больше ничего не говорил. Прошло десять дней с «первого» проявления голоса. Как бы не было жутко, но я начинал к нему привыкать. По результатам обследования со мной все было в порядке. Небольшое физическое истощение, как если бы я пробежал без подготовки с десяток километров, но не более. В диспансере я оставался по собственному желанию и для перестраховки врачей.

— Ворончак, к тебе посетитель, — раздался голос Марии Викторовны.

Я нахмурился. Сестра Таня обещала приехать только в выходные. В комнате для посещений, пахнущей дешевым хлором и вареной морковью, на жестком стуле сидел дядя Гриша. Он был в своей рабочей телогрейке, на коленях стоял пакет из ближайшего супермаркета. Увидев меня, он широко, по-соседски улыбнулся, но эта улыбка не коснулась глаз. Глаза у него были странные. Словно он смотрел не на меня, а сквозь меня, оценивая вес.

— Здорово, Филька! — он поднялся, его крепкая фигура заслонила собой окно. — Сестра твоя звонила. Просила передать гостинцы, ее по работе дернули куда-то.

— Спасибо, дядь Гриш, — я осторожно взял пакет. От него пахло медом и... прелой листвой?

— Таня говорит, ты тут нервы лечишь, — Гриша сел обратно, его голос был громким, рассчитанным на то, чтобы услышала медсестра за стеклом. — Ну, это правильно.

Он замолчал. Улыбка сползла с его лица. Гриша внезапно подался вперед, схватил меня за запястье. Его пальцы были ледяными и сильными, как стальные клещи.

— Ты, Филька, осторожней тут, не лезь никуды и побыстрей текай, — прошептал он так тихо, что его голос прозвучал прямо у меня в черепе, перекрывая шум вентиляции.

— Что? — выдохнул я, пытаясь отдернуть руку.

— Текай, говорю, а то худо будет. — быстро, почти беззвучно заговорил Гриша, и его глаза на секунду стали абсолютно черными, без белков.

Он сглотнул, и я увидел, как по его виску скатилась капля пота, хотя в комнате было прохладно.

— Дядя Гриша, вам плохо? — я дернул рукой, на этот раз сильнее.

Гриша моргнул. Чернота в глазах исчезла. Он отпустил мое запястье, громко рассмеялся и хлопнул меня по плечу так, что у меня зубы стукнули.

— Выздоравливай, Филька! — его голос снова стал громким, приветливым.

Он поднялся, кивнул медсестре и вышел, тяжело шаркая ботинками по линолеуму. Я остался сидеть, сжимая пакет с гостинцами. «Ишь, ты, еще и угрожает, гад, — тихо произнес голос в голове».

Я посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали. Я открыл пакет. Внутри, среди магазинных печенек и сока, лежала небольшая, закопченная глиняная фигурка птички. И записка, написанная корявым, старческим почерком, который я видел только один раз в жизни — на старых открытках, что приходили от деда: «Ничего не подписывай, помни кровь».

«Это точно дед, только зря он старался, дурачок ты у нас... — вздохнул голос.»

Помотав головой, я решил, что сегодня наконец расскажу об этом симптоме, но комната вдруг крутанулась, окуталась дымом и провалилась во тьму.

Глава 4

— Филька! Вставай, сукин сын, опосля почивать будешь,— крепкие руки дернули меня вверх, в глазах сквозь тьму начала проступать резь света и я заморгал.

Пошатываясь, стараясь сохранить вчерашний ужин в себе, я пытался сфокусировать взгляд на говорившем, но видел только размытую фигуру в балахоне с палкой в руках. В голове звенело, уши заложило, ноги не слушались и подгибались. «Ну, вот, приплыли. Убегать надо, срочно, за дедом шуруй, чего встал то? Беги давай, а то обратно не вернемся!» — голос в голове перекрывал шум и звон в ушах, обычно ехидный, сейчас он был раздражен и, кажется боялся.

— А ну, цыть! Я те покомандую, бесня, — фигура развернулась ко мне, схватила за руку и потащила за собой.

Я все еще пытался сфокусироваться, но попытки не приносили никакого результата. Перед глазами все плыло, не было четкости и резкости, будто кто-то сбил мои настройки. Автоматически переставляя ватные ноги, пытаясь отгородиться от шума в голове, я снова и снова напрягал зрение, щурился, моргал и сильно жмурился до цветной ряби.

Резкий пронзительный звук толи вой животного, толи крик человека от ужаса, заставил меня вздрогнуть и остановиться. Мой проводник тоже застыл, он повернулся ко мне, положил руку на плечо и с силой опустил меня вниз.

Неуклюже плюхнувшись на землю, я хотел было заворчать, но, вернувшееся внезапно зрение поменяло мои планы. Снова обретя возможность видеть, я таращился во все глаза.

Спиной ко мне стоял высокий, широкоплечий старик с длинными седыми волосами, убранными в косу, в балахоне до щиколоток, подпоясанный толи веревкой, толи скрученым поясом, в лаптях, с клюкой в руках и иссиня черным вороном на плече. Перья последнего переливались в лучах заходящего солнца.

— Тихо сиди, — каркнул ворон, повернув голову в мою сторону.

— Сиди, сиди, — подтвердил старик, — опосля потолкуем.

Резкий звук повторился, он был похож на только что прокатившийся по чаще вой, но теперь в нём не осталось ни звериной ярости, ни человеческой мольбы — лишь ледяная, неумолимая власть. Мгла у корней вековых сосен дрогнула, раздвигаясь, словно живой занавес, и из тьмы выступила фигура, от которой стволы инстинктивно повели корнями прочь. Он был соткан из самой чащи: тело, покрытое серым мхом и потрескавшейся берестой, перетекало в длинные, узловатые конечности с когтями-сучьями, а на плечах топорщились сухие ветви, сплетённые в тяжёлую, колючую корону.

В глубоких глазницах тлели багровые искры, освещая лицо, похожее на изъеденный временем лик каменного идола, а с каждым бесшумным шагом из-под его подошв, обмотанных в гнилые листья, поднимался тяжёлый дух прелой земли, сырого тумана и застарелой крови. Лес замер, затаив дыхание, звери в норах прижались к земле, а ветер стих, склоняясь в безмолвной покорности перед царём лесным — древним, ненасытным и неумолимым, чья тень уже ложилась на тропу, предвещая не спасение, а суд самой чащи.

— Здравия, тебе Царь Лесной! — с поклоном сказал старик, опуская на мох клюку, и выкладывая перед собой три серебряных гроша да кусок белого хлеба. Воздух сгустился, запах прелой хвои и сырой земли стал тяжким, но багровые искры в глубине ветвей лишь сузились, примериваясь к нарушителям.

— Юнец мой ступил не туда, где ему ведомо, — продолжил старик, не поднимая головы, но голос его звучал ровно, как набат на ветру. — Занесло его через черту, где Правь перетекает в Навь, где корни пьют не воду, а тени. Он не читал знаков на камнях, не слышал шёпота мхов, не ведал, что тропа эта — не путь, а врата. По глупости, не по злобе.

Леший дёрнулся, сучья-пальцы сжались, земля под ним пошла мелкими трещинами, словно готовая разверзнуться. Но старик не отступил. Он поднял голову, и твердым стальным голосом продолжил:

— Мы уйдём. Оставим дар, не нарушим черту, а кровь его, если прольётся, ляжет на твои ветви вечным ядом. Ты же помнишь, Царь: лес кормит тех, кто помнит о нём, и глотает тех, кто ломает тишину без причины.

Долгое молчание. Ветер снова шевельнулся, унося запах хлеба и железа. Леший медленно выпрямился, то, что он увидел в глазах старика заставило его отступить, багровый огонь в глазницах погас, сменившись тёмным, как смола, спокойствием. Сухая крона склонила ветви, словно в ответном поклоне, и скрипучий голос прокатился над чащой:

— Ступайте. И пусть юнец помнит: Навь не прощает шагов вслепую.

Старик кивнул, тяжёлой ладонью лёг мне на плечо, рванул вверх и мы отступили назад, по тропе, которая вдруг проступила сквозь опавшие листья, словно сама земля показывала путь. Ворон, сорвавшись с плеча полетел вперед, став проводником из чащи.

— Ну, вот, пришли мы, — тяжело выдохнул перед деревянной резной калиткой старик, — проходь дальше в избу, там и потолкуем.

Я прошел в открытую стариком калитку, дождался пока он махнет рукой в сторону избы, пропустил его вперед и, рассматривая двор, двинулся за ним.

Высокая, аккуратно обтесанная изба с крыльцом — в центре, по бокам ровными рядами грядки с морковью, капустой, репой, редькой, стрелками лука и чеснока, несколько отдельных круглых грядок, больше похожих на клумбы, на которых кустились неизвестные мне травы. Кусты малины и жимолости выстроились возле плетеного забора, сзади избы дуб великан, толщиной в два обхвата не меньше, макушка его уходила высоко в небо и, казалось держит облака на своих ветвях.